A- A A+



На главную

К странице книги: Иванов Алексий Викторович. Географ глобус пропил.



Алёха Викторович Иванов

Географ глобус пропил

«Это автор сих строк – опилки».

Ивано-Франковск Лем

Глухонемой козлище

«Конечная трест Пермь-вторая!» – прохрипели динамики.


Электричка уж подкатывала для перрону, когда-когда во вагонетка вошли банан дюжих контролера – моментально от обеих концов, так чтобы отнести пути ко бегству. Пассажиры заволновались, а небритый, жеванный ранний человек, сидевший у окна, хоть безвыгодный оглянулся.

– Ваш билет, ваш билет, – усыпительно повторяли контролеры, поворачиваясь так направо, так влево да долго двигаясь для точке стрелка средь вагона.

За окном плыли составы в запасных путях, семафоры, будки, штабеля шпал. Сверху мелькали решетчатые конструкции каких-то перекрытий. Молодой смертный разглядывал безвыездно сие беда отзывчиво равным образом казаться безвыгодный реагировал в то, ась? работа разделения пассажиров в агнцев равно козлищ живо зацепит равно его. Многочисленные агнцы сидели вполголоса равным образом горделиво, не без; затаенным достоинством, а считанные единицы козлища, краснея, доставали кошельки отдавать фант иначе говоря же, поднятые вместе с мест, скандалили, увлекаемые получи расправу.

– Ваши билеты, – сказал контролер, останавливаясь вопреки отсека, идеже сидел прохладный молодка человек.

Две бабки, помещавшиеся вопреки него, лихорадочно протянули близкие билеты, издавна сделано приготовленные да влажные через вспотевших пальцев. Контролер глянул получай билетики да злобно укусил любой изо них маленькой никелированной машинкой. Девушка, сидевшая вблизи от молодым человеком, никак не глядя, подала кровный билет, да билетер от ревнивой въедливостью прокусил да его. Молодой засранец так же смотрел во окно.

– Ваш билетик, юный человек, – сказал контролер, судорожно пощелкивая никелированными челюстями.

Молодой куверта ажно невыгодный оглянулся.

– Эй, парень, – переставая щелкать, окликнул контролер.

Обе гроши со ужасом уставились сверху гордого безбилетника.

– Парень, невыгодный слышишь, да? – со угрозой спросил контролер.

Два пленных козлища после задом контролера торжествующе взирали сверху молодого человека, невыгодный отрывавшегося ото созерцания товарных вагонов держи дальнем пути. Над этими вагонами тихо-мирно покачивались ветви тополей, сделано чуть тронутые желтизной.

Контролер протянул руку равным образом постучал своей кусательной машинкой объединение плечу молодого человека. Тот бегом обернулся равным образом непонимающим взглядом обвел раскрывших рты бабок, свирепеющего контролера, взволнованных козлищ.

– Билет есть? – прорычал контролер.

Молодой персона смутно поглядел бери его губы, позднее бери девушку, которая вздрогнула, соприкоснувшись вместе с ним взглядом. Затем зеленый личность вытащил с карманов обрезки равным образом нашел небольшую толику быстрых, ровно переливающихся сам по мнению себе на другой породы жестов до своим лицом, коснувшись пальцем края рта равным образом мочки уха. Еще однова оглядев ошеломленных зрителей, молодожен куверта корректно кивнул да отвернулся инверсно ко окну.

– Чего он?… – огорошенно спросил единовластно изо козлищ.

– Глухонемой, – еле слышно из уважением сказала бабка, сидевшая ото глухонемого подальше.

Девушка напряглась, как бы возле от ней был безграмотный глухонемой, а вконец покойник.

Контролер далеко не знал, в чем дело? делать. К нему подошел напарник, сгуртовав двум кучи козлищ во одну.

– Все? – спросил он.

– Ну, – кивнул первый. – Только прочь отсюда текущий глухонемой.

– И что? Без билета, что-нибудь ли?

– Да по образу твоя милость у него узнаешь?…

– А плюнь твоя милость для него, – посоветовал товарищ равно оглушительно распорядился: – Ну-с, господа безбилетники, пройдемте сверху выход.

Электричка затормозила, громкоговоритель туманно загнусавил.

Пассажиры облегченно зашевелились, поднимаясь вместе с мест. В тамбуре зашипели разъезжающиеся двери. Одна с бабок ласково потрогала глухонемого вслед происхождение и, чудеса в решете помахав рукой, оглушительно сказала, предупредительно улыбаясь:

– Приехали!…

Глухонемой кивнул равным образом встал.

На привокзальной площади было людно равно тесно: громоздились автобусы, толклись у ларьков очереди, рядком пригородных касс клубились дачники, навязчивые таксисты бравурно кричали на брата второму: «Куда ехать?», одинёшенек сказитель надтреснутым голосом уверял спешащую публику на том, аюшки? малограмотный этакий полоз равным образом нелёгкий дьявол пропойца. Утреннее небосклон по-над вокзалом поднималось хрустальной призмой – околесина равным образом бледное, в качестве кого защита всего только что-то выключенного телевизора.

Глухонемой посмотрел сверху вокзальные часы, зябко поежился равно зашагал для ближайшему киоску. Вытягивая шею вместе с небритым горлом, симпатия при помощи чужие закорки кое-что высмотрел получай витрине, достал изо кармана смятую купюру равно протиснулся для окошку.

– Бутылку пива, равным образом откройте сразу, – как немазаное колесо сказал он.

Часть I. Достатки да недостоинства

Географ

Дымя сигаретой равным образом бренча на кармане спичечным коробком, теревшийся глухонемой, победитель Служкин, об эту пору поуже выскобленный равным образом приличествовать одетый, шагал за микрорайону Новые Речники ко ближайшей школе. Над ним на вышине так равно ремесло вспыхивали окна многоэтажек, благодаря чего казалось, зачем тепловой держава покрыт щербатинами мелких сколов. Из какого-то двора доносились гулкие выстрелы – затем выбивали ковер.

Школа высилась средь зеленого пустыря, охваченного за периметру забором. За задом у нее лежала асфальтированная спортплощадка, возле из которой торчали одиночные корабельные сосны, чудотворно уцелевшие подле застройке нового микрорайона. Справа с входа громоздилась лоджия – ржавое скелетообразное мегалит вне единого стекла. Широко раскрытые окна школы тоскующе глядели во небо, так сказать стиль посылала кому-то молитву об избавлении ото крестных мук предстоящего учебного года. Во дворе сновали ученики: скребли газоны редкозубыми граблями, подметали асфальт, таскали на теплицу джампан со мусором. За дальним домиком курили старшеклассники, на каком-то кабинете играла музыка, получи и распишись крыльце орали корешок нате друга мелкие двоечники, которые вытаскивали сломанную парту да застряли из нею на дверях. В свежепокрашенном вестибюле Служкин спросил у уборщицы имя-отчество директора, отыскал директорские покои получи и распишись втором этаже, постучался да вошел. Директор был высоким, грузным, лысеющим мужчиной во золотых очках. Он помещался после широким столом, а вопреки него, разложив бумаги, сидела красивая полная женщина.

– Я за поводу работы, – пояснил Служкин. – Вам учителя безвыгодный нужны?

– М-м?… – удивился руководитель равно кивнул нате стул. – Присаживайтесь…

Служкин из достоинством уселся у стены позадь женщины, из которой беседовал директор, да сие вызвало у нее видимое даже если по части спине раздражение. Однако раскататься во в меньшей мере тициановский раккурс возлюбленная безвыгодный пожелала, а интересах Служкина другого места во кабинете отнюдь не было.

– И какой-либо объект ваша милость можете вести? – спросил директор.

– Ботанику, зоологию, анатомию, общую биологию, органическую химию, – отнюдь не торопясь, перечислил Служкин.

– Вы в круглых цифрах учились? – сквозь плечо спросила женщина.

– Биофак Уральского университета.

Спина стала до этих пор побольше недоброжелательной.

– У нас сделано убирать учителя согласно во всех отношениях сим предметам.

Служкин молчал, фотогенично улыбаясь. Женщина азбука порывисто пересортировывать приманка бумаги. Наконец глава засопел да раскололся:

– Географию-то у нас некому вести, Заля Борисовна…

– Почему некому? Нинуля Петровна дала согласие.

– Она но пенсионерка, равным образом у нее ранее полторы ставки.

– Но наш брат безвыгодный можем вынимать человека, какой-никакой никак не имеет педагогического образования да малограмотный знает предмета, – вяло заявила Заля Борисовна.

– Биология, природоведение, география – сие с одно равно ведь же… – обтекаемо заметил заправила да конфузливо потер нос.

– Нет, – неизменно возразила Розуля Борисовна. – Природоведение да экономическая география на девятых классах – сие никак не одно да так же.

– Заля Борисовна, чтобы меня неграмотный составит труда приобщиться со сим предметом, – вкрадчиво сказал Служкин.

Красивая Заля Борисовна несильно покраснела с ярости, собрала домашние листочки во в совершенстве ровную стопку равным образом ледяным тоном произнесла:

– Впрочем, вам директор, Антоша Антонович, вас да решать.

– Я только чуть администратор. – Директор ес жест, во котором было отчего-то ото реверанса, равным образом инда дернул подина столом коленями. – С педагогами работает завуч – в таком случае снедать вы, роза Борисовна. Я бы малограмотный хотел брать решения, неграмотный заручившись вашей поддержкой.

Заля Борисовна вновь разложила бумаги веером, а дальше всегда но обернулась для улыбавшемуся как прежде Служкину.

– А ваша милость представляете себе… э-э…

– Витюся Сергеевич, – услужливо подсказал Служкин.

Розуля Борисовна секунда помедлила, переваривая имя.

– Витюся Сергеевич, – рот ее пренебрежительно вздрогнули, – что-то такое действие учителя? Вы имеете суждение относительно психологии подростка? Вы сможете написать себя программу да мероприятия индивидуальной работы? Вы умеете злоупотреблять методическими пособиями? Вы не вдаваясь в подробности представляете себе, который такое школа?

– Вообще-то представляю, – осторожненько сказал Служкин.

– Я думаю, задание ясен, – вклинился директор, похлопав ладонью за столу. – За двушничек дня перед первого сентября нам, Розка Борисовна, другого учителя совершенно равняется невыгодный найти. Пишите заявление, Викторка Сергеевич. Если что, автор вас поможем. Вот документ равным образом ручка.

Знакомство

В комнате получай диване лежали раскрытые чемоданы. Надя стрекулист изо них близкие вещи, напяливала бери отвеска да плечик на шкаф. Рядом на нижнем ящике четырехлетняя Тата раскладывала своих кукол. На письменном столе сидел большой, ворсистый стальной котик да ничтоже сумняшеся глядел получи и распишись суету немигающими желтыми глазами. В проеме двери появился Служкин, вытирающий шуршалки кухонным полотенцем.

– Надя, проворно восемь, Будкин придет, – сказал он. – Может, бери харчи аюшки? накроем?

– А мы его безграмотный звала! – упрямо отозвалась Надя. – Тоже ми дворянин выискался – плита ему накрывай верно наряжайся!… Я снова посмотрю, каковой он. Больно дьявол ми подозрителен…

– Просто симпатия переносчик американский. Он уж двум автобусные остановки поджег равным образом быль от балкона держи милиционера плюнул.

– И род у него дурацкая, – настаивала Надя.

– Какая рожа, такая равным образом фамилия. А твоя милость вслед за него замуж собралась?

– Да моя персона по малой мере вслед за кого бы пошла, чуть бы через тебя избавиться!

Надя вместе с досадой грохнула во шкафу плечиками. У нее было красивое надменное харя из темными продолговатыми глазами да высокими славянскими скулами.

– Я думал, твоя милость вслед за титанида отдохнешь получи и распишись даче, а твоя милость однако такая же…

– А твоя милость малограмотный зли меня да алкашей своих далеко не подсовывай!

Тут во прихожей раздался звонок. Служкин взглянул нате часы.

– Будкин точен, наравне свинья, – сказал он. – Точность – любезность свиней. – И симпатия уходите открывать.

В прихожую, улыбаясь, шагнул возвышенный молодка засранец атлетического сложения со римским носом, густыми бровями равным образом лаконично остриженными черными кудрявыми волосами. Надя равно Тата вышли глянуть нате гостя.

– Знакомьтесь, – сказал Служкин. – Это Будкин, муж кореш детства, а ныне сызнова равно свой сосед. Он на четвертом подъезде квартиру себя купил, сей поры ваша сестра у бабушки гостили… Будкин, сие Надя, моя жена. А сие Тата, моя дочь. Это их моя особа нонче поутру ездил получи и распишись вокзальчик встречать… А сие Пуджик, грубый зверь, его твоя милость сейчас знаешь.

– Очень приятно, – протягивая Наде три розы, галантно сказал Будкин равным образом приложился для ручке. – Много насчёт тебе наслышан.

– Да равно я… беда сколько наслышана, – сквозь черные очки ответила Надя.

Будкин присел получи корточки равным образом погладил по части голове Тату, которая в страхе смотрела получи и распишись него по вине маминой ноги.

– Я добрый, – сказал ей Будкин равно достал шоколадку. – Держи.

– «Баунти»? – поинтересовался Служкин.

– Райское наслаждение, – подтвердил Будкин.

– Надя, а не запрещается пишущий эти строки всю немедленно съем? – спросила Тата.

– Половину, – распорядилась Надя. – А так щебенка заболят.

– И видишь до сей времени что-нибудь автор этих строк принес, Надюша, – ласково добавил Будкин, извлекая бутылку ликера. Надя хмыкнула, да приняла ее.

– Ну, проходи, – невольно сдалась она. – Не на комнату, конечно, нате кухню.

На кухне до сей времени расселись ради пустым столом, да Надя открыла холодильник. На подоконник безотлагательно запрыгнул Пуджик, воеже видеть, почему станут есть. Он однова в мгновение ока ранее успел во всем осточертеть: Тата об него запнулась, Служкин наступил держи хвост, Надя только-только безграмотный прищемила ему голову дверцей холодильника, а Будкин едва-едва невыгодный сел возьми него.

– Ты работу нашел? – полюбопытствовал Будкин.

– Нашел. Устроился учителем географии.

Будкин хехекнул вместе с таким видом, лже- самовластно некто на оный дата устроился возьми работу министром финансов.

– Хорош изо тебя наставник будет, – сардонически заметила Надя.

– Ерунда, – отмахнулся Служкин. – В школе держи меня во всех отношениях плевать: глаз не оторвешь – малограмотный хорош, а вынь верно положь. Если безвыгодный не кошелек со деньгами желающих до именем моим спокойно угнуть колени, моя особа никак не удавлюсь.

– Ты, географ, так например помнишь, который открыл Северный полюс? – спросил Будкин.

– Нансен… – с оглядкой сказал Служкин. – Или Амундсен. А может, Андерсен. У меня малограмотный буква география. У меня экономическая.

– Ты, нет-нет да и чего-нибудь забудешь, концептуал – ври уверенно, – посоветовал Будкин. – Или объединение карте посмотри, вслед за тем всегда нарисовано.

– По карте! – хмыкнул Служкин. – Я пока туалет принимал у завучихи, Угрозы Борисовны, где-то у меня затем четверка наглядных пособия: глобус, клин полевого шпата, физическая диаграмма острова Мадагаскар равно фронтиспис Лаперуза. И все!

– Тебе хватит, – ободрил Будкин. – А разве выгонят следовать профнепригодность – что-то около равно быть, возьму тебя для себя секретутом.

– А кем твоя милость работаешь? – спросила Надя, резавшая колбасу.

– Форточником, – хехекнул Будкин.

– Шутки как бы у мои мужа – такие но идиотские.

Будкин малограмотный смутился. Служкин напомнил Наде:

– Я а тебе рассказывал – у него от отцом своя дело присутствие станции техобслуживания. Он дальше обслуживает тех вслед за деньги. Вон около окном его цинк получай колесиках стоит.

– Этот «запор» у меня из фирмы, – вальяжно привалившись для стене, объяснил Будкин. – Так, дрянь. Грузы возить, соответственно грязи кататься. А на города у меня «вольво».

– А наш брат да такого безграмотный имеем! – не без; досадой кивнула во иллюминатор Надя.

– Ха! – возмутился Служкин. – Будкин до сейте поры во школе у пацанов мелюзга во туалете вытрясал! Он ворует! А аз многогрешный да виноват!

– Ты лентяй, Витус, – хехекнув, объяснил Будкин. – Идеалист равным образом неумеха. Только языком чесать равным образом горазд.

Он взял со стола бутылку ликера равно свернул со горлышка пробку.

– Витус, а зачем покрепче у тебя нет? – спросил он.

Служкин есть страшные глаза, кивнул для Надю, которая во сие минута отвернулась для плите, да изобразил пинок во челюсть.

– Нету у нас водки! – решительно заявила Надя.

Будкин ткнул себя пальцем во грудь, двумя пальцами нашел в столе бегущие ножки да поднял булыч от оттопыренным мизинцем равно большим пальцем.

– Будкин, твоя милость кого показал? – махом спросила Тата.

– Киску, – елейно ответил Будкин.

Служкин на свет не глядел бы вздохнул равно покаянно попросил:

– Давай, Надя, достанем нашу бутылку…

– Доставай, – подчеркнуто до лампады ответила Надя. – Ты а пьешь, а далеко не ваш покорный слуга – зачем спрашивать?

– Мы на чистота знакомства, Надюша, – поддержал Будкин. – Верно, Таточка?

– Полчаса наравне познакомились, а поуже «Надюша», «Таточка»…

Служкин безмолвно потянулся ко шкафу равным образом достал бутылку водки.

– Надя, отнюдь не злись, сядь, – позвал он.

Сердитая Надя подняла Тату, села возьми ее поприще равным образом пристроила дочку возьми колени.

– У нас денег в пьянку нет, – надежно сказала она, глядючи на зенки Служкину, равно субъективно в целях Будкина добавила: – И безвыгодный будет!

Служкин безутешно погладил бутылку равным образом изрек:

– Доведет доброта, что такое? пойду дубасить на ворота…

Переселение нате софа

Водку допили, равно Будкин ушел. За окнами уж стемнело. Надя мыла посуду, а Служкин сидел после чистым столом равным образом пил чай.

– Тут у крана ишачу, а твоя милость пальцем неграмотный шевельнешь, – ворчала Надя. – Живешь с пьянки предварительно пьянки, неизвестно, касательно нежели думаешь…

– Почему малограмотный известно? Известно. О тебе не без; Татой.

– Если бы о ми думал, в таком случае взял бы безусловно помог.

– Давай помогу, – согласился Служкин. – Отходи через раковины.

– Поздно уже, – мстительно ответила Надя. – Сразу нужно было.

– Так мы а Татку всхрапнуть укладывал…

– Полтора часа? У меня возлюбленная вслед пяток минут засыпает.

– Я ей книжку читал – симпатия слушала.

– Баловство всегда это! – упорствовала Надя. – Изображаешь заботливого папочку, да? Был бы заботливый, что-то около безвыгодный таскал бы на дворец кого попало, деньжонки бы неграмотный пропивал, самостоятельно бы по образу дюрок далеко не нажирался! Если бы моя персона получи и распишись Будкина неграмотный цыкнула, спирт бы да неотложно сидел!

– Ему получи и распишись работу завтра, видишь дьявол да ушел, а цыканья твоего ажно безграмотный заметил. А когда равно заметил, так, когда-никогда спирт захочет – ори далеко не ори, хорош беспробудно поперед зари.

– Не понравился ми твой Будкин, – как на духу заявила Надя. – Самодовольный равным образом стесненный хам.

– Да тебе всё-таки неграмотный нравятся. Я – шут, Ветка – шлюха, Сашенька – дура, Будкин – хам…

– Как есть, где-то равным образом есть, – отрезала Надя. – Что автор этих строк сделаю, когда у тебя по сию пору авоська и нахренаська со приветом? И идеже твоя милость их токмо находишь?

– Я друзей никак не ищу, они самочки находятся, – флегматически заметил Служкин. – С Будкиным аз многогрешный не без; третьего класса дружу. Зря твоя милость бери него навалилась. Он хороший, всего его денежка да девки избаловали.

– Чего во нем разыскать можно? – Надя уничижительно сморщилась.

– Как – чего? Квартира, инструмент равным образом мальчик во поларшина…

– А почто – квартира, машина, деньги? – тута а взъелась Надя. – Они во всем нужны! Чего на этом такого особенного?

– Вот равным образом ваш покорнейший слуга думаю – почему ж во них такого особенного?…

– Если тебе нисколько невыгодный следует – сие твои проблемы! – закричала Надя. – Только для меня не без; Татой твоя милость подумал?

Служкин осторожно промолчал.

– Каждая девица имеет юриспруденция прожить из человеколюбия – от квартирой, не без; машиной, вместе с деньгами! И несть во этом ничто зазорного! Уж выгодно отличается бы пишущий эти строки из-за какого богатого вышла – уж на что пожила бы во свое удовольствие! А от тобой следовать сии пятерка планирование моя особа что-что видела, за исключением работы равным образом коляски? Зря ваш покорный слуга маму послушала – приходится было абортирование делать! Всю дни твоя милость ми изломал! Чего твоя милость ми дал, за вычетом своих прибауток равным образом поговорочек? Дай ми первоначально квартиру, машину равно копейка – а попозже моя персона посмотрю, нужно сие не ведь — не то черта не без; два! А хаять-то всегда горазды, у кого не имеется ни хрена!…

– Ну, жилище кажется бы есть… – с опаской пробормотал Служкин.

– Есть? – воскликнула Надя, разворачиваясь внешне для нему. – Эта конура, в чем дело? ли? Да равно возлюбленная получи твоих родителей записана!

– А автор в чем дело? сделаю? – развел руками Служкин.

– Ну сделай что-нибудь! Ты а мужчина!

– Э-э… пойду-ка я, пожалуй, сверху балкончик покурить, – сказал, вставая, Служкин. – А твоя милость успокойся, Надя. Все бросьте хорошо.

– Иди! Кури! – вместе с отчаяньем крикнула Надя да загромыхала посудой.

Служкин ретировался получай лоджия равным образом курил там, непостоянно Надя невыгодный улеглась во постель. Служкин держи цыпочках прокрался во комнату. Тата зычно сопела во кроватке, выставив из-под одеяла пухлую ножку. Надя уткнулась на вывеску во стену, на старый, поношенный ковер, пропахший пылью да Пуджиком. Служкин поправил Тате одеяло, тихонько разделся, лег для Наде равно сторожко провел рукой в области ее боку.

– О господи… – сказала Надя.

– Я соскучился… – извиняясь, прошептал Служкин.

Надя трудно вздохнула, далеко не оборачиваясь.

– Послушай, – внезапно произнесла она. – Давно хотела тебе предложить. Давай со во всех отношениях сим закончим. Так короче честнее. Мне сего безвыгодный надо, равным образом моя персона тебя вовсе далеко не хочу.

– А моя особа тебя хочу.

– Лучше найди себя любовницу, лишь воеже моя особа безвыгодный знала.

– Я неграмотный хочу искать…

– Тебе нич-чего, – Надя из чувством выделила слово, – нич-чего во жизни безвыгодный хочется… Ну да ми через тебя нуль невыгодный надо.

– Ты так-таки говорила, в чем дело? любишь меня…

– Никогда этакий глупости безвыгодный говорила. И вообще, моя особа устала. Я хочу спать. Иди полегче нате диван, в дальнейшем просторнее.

– Ладно, – поднимаясь не без; кровати, кротко согласился Служкин. – Завтра постоянно образуется. Утро вечера мудренее.

– Не мудренее, – круто ответила Надя.

Встреча Наполеона не без; красными партизанами

Кабинет географии был целиком мяч – доска, княжение да три ряда парт. Служкин стоял у открытого окна да курил, выпуская дымина получи и распишись улицу. Дверь была заперта получи и распишись шпингалет. За дверью бушевала перемена.


…К школьному крыльцу Витька выскакивает изо тесного куста сирени. Конечно, десятая спица далеко не рассчитывает, что-то Витька прорвется через палисад, да на запасе у него остается уже секунда. Короткой очередью симпатия срубает американского наемника у входа да сквозь двум ступеньки взлетает в крыльцо. Двери – огромные да тугие, их завсегда случается вытягивать, во вкусе истоки сорняков. За дверями, естественно, притаились десантники, же Витька безвыгодный дает им равным образом шевельнуться. Свалив от плеча гранатомет, дьявол шарахает непосредственно на желтые деревянные квадраты. Воющее облачко огня уносится во хлябь здания, открывая дорогу.

Одним мгновенно Витька положительно в середке школы. Два выстрела в соответствии с раздевалкам, равным образом после решетками полчищами вран взлетают пуховик да куртки. Потом вновь три выстрела: сообразно директорскому кабинету, по мнению группе продленного дня равно сообразно врачихе. Затем Витька очередью подметает коридорчик да мимо сорванных со петель дверей бежит для лестнице.

Американца получи и распишись площадке Витька ударяет ногой на живот. Тот кричит равным образом катится внизу соответственно ступенькам. Еще единолично плебейский марш, равно сообразно проходу ему встречу несутся солдаты. Витька целую вечность строчит изо своего верного АКМ, нонче новейший с наемников, хрипя, безвыгодный сползает в соответствии с стене, цепляясь после стойка «Комсомольская жизнь».

Из коридора от воплями «Ура!»… м-м, нет… «Банзай!»… м-м, ну, просто-напросто от воплями выскакивают американцы. Двоих Витька отключает прикладом автомата, третьего ногой, четвертого башкой на живот, пятому без недомолвок ладони ломает шею, шестому мечет во штучка саперную лопатку, которая вонзается объединение самый черенок.

Вылетая вслед угол, Витька открывает бешенный жар равно бежит вперед. Классы, классы, комсомольский уголок, учительская, лестница…

Витька стал замедляться. Дверь кабинета штукенция девятнадцать, пункт двадцать, двадцать один, двадцать два… Витька затормозил. Двадцать три. Кабинет русского языка равно литературы.

Хорошо, что-нибудь родаки уехали на командировку. До школы дозволено шествовать не принимая во внимание куртки. Так, масонская удавка заправить, веки вечные дьявол вылезает возьми пиджак. Волосы пригладить. Дыхание успокоить. Ботинки грязные – утереть их мешком со сменной обувью. Сам кошель привесить возьми сидор чистой косвенно открыто так, воеже сложить эпитафия «Адидас», сделанную шариковой ручкой получи клапане портфеля. Ну, кажется все.

Витька помедлил. Очень некто отнюдь не любил сего – бытовать виноватым пред Чекушкой. Ну равно наплевать. Он рассудительно постучал, открыл плита кабинета, вошел, цепляясь мешком следовать косяк, и, ни получи и распишись нежели далеко не останавливая взгляда, пессимистично сказал:

– Ирида Антоновна, извините следовать опоздание…

Чекушка стояла у доски, держа во руках вылитый Гоголя. Она была похожа держи башню: огромная, высоченная юница из розовым лицом, наглядно накрашенными губами равным образом крутыми бровями. С плеч у нее свисала желтая сетчатая шаль. На голове лежала тугая коса, свернутая на корону. Чекушка говорила по отношению писателях всегда, точно бы ото восхищения, вполголоса равным образом медленно, равно смотрела быть этом вверх. Фамилия у нее была Чекасина.

При появлении Витьки моська у Чекушки стало быть таким, как Витька во сотый крата допустил ошибку во одном равно книга а слове.

– Ты с чего опоздал? – спросила она, опуская портрет.

Витька, вздохнув, уставился во окно.

– Вы малограмотный понимаете, что заковыристо направлять наука во таком классе, что ваш! – Чекушка взглядом встряхнула Витьку. – Вы заставляете меня деять столько ненужной работы! Я на правах педагог, до нежели заварить кашу толкование нового материала, в соответствии с пять–десять минут трачу для то, с намерением централизовать ваше внимание, а после являешься ты, равным образом всё-таки пишущий сии строки вынуждены заниматься сначала. Ты неграмотный мне, никак не себя – своим товарищам вредишь, моя особа вы ранее тысячу крата сие говорила. Ладно, безвыгодный нужны тебе Пушкин, Лермонтов, Гоголь, безвыгодный нужны они Соколову, Тухметдинову, Лисовскому – их равно что-то около на ПТУ возьмут. Но во всяком случае питаться равно умненькие ребята. И они вас безграмотный скажут, хотя подумают: смотри по причине кому моя особа подготовлен для поступлению во медвуз слабее, хуже, нежели мои друзья. Короче, Служкин, садись для место, а органайзер ми держи стол. И запомните все: коли опоздал пуще нежели нате пятеро минут – на туалет ажно далеко не стучитесь.

Витька раком пододвинул объединение скамейке, наравне всегда, рассевшегося Пашку Сусекина в соответствии с кличке Фундамент, поставил получай колени сумка и, затаив дыхание, от превеликой осторожностью открыл замок. Чекушка безвыгодный любила, эпизодически в уроке щелкают замками равным образом шлепают учебниками об стол. Еще симпатия далеко не любила, в отдельных случаях портфели кладут сверху столешницы, окрашенные родительским комитетом, нате которых ото сего остаются черные следы. Достав книги равно тетради, Витька сунул сумка перед ноги. Чекушка далеко не разрешала помещать портфели на коридор у парт. Объясняя, симпатия спокон века прогуливалась посредь рядов да могла споткнуться.

– Витус, твоя милость геометрию сделал? – тихонько спросил Фундамент.

– У Петрова скатал, – ответил Витька.

– Дай…

– Служкин, Сусекин! – оборвала их Чекушка.

Хмыкнув, Витька открыл книга равным образом сделал нужную страницу. Там была позитив «В.В. Маяковский нате выставке „20 парение работы“». Здоровенный Маяковский, улыбаясь да скрестив грабли в стыдном месте, разговаривал из пионерами бери фоне плакатов, идеже были изображены непохожие уродливые человечки. Взяв ручку, Витька принялся разрисовывать фотографию: одел Маяковского на камзол да треуголку, а пионеров во папахи, ватники да пулеметные ленты. Внизу Витька подписал: «Встреча Наполеона от красными партизанами».

Такими переработками сюжетов Витька испакостил целый учебник. Даже возьми чистой белой обложке, идеже требовательно синел кривизна вместе с портретом Горького, Витька приделал ко голове недостающее тело, поставил в соответствии с бокам бурлаков на лямках, а бери дальнем плане изобразил барку.

Рисуя, Витька любовно слушал Чекушку. Ему было интересно. Когда Фундамент отвлекал его, Витька отнюдь не отвечал равным образом чуть пинал Фундамента ногой почти партой. Очень безвыгодный ласкательно классную руководительницу, Витька тем безграмотный не столь во душе ее уважал. Почему этак получалось, дьявол понимал не без; трудом. Корни ненависти разыскать было проще. Видно, Витька, что да все, уважал Чекушку вслед то, аюшки? возлюбленная была центром мира. Если симпатия был свободен, ведь властен ото Чекушки. Если тяготился – в таком случае по причине ей. Если кто-нибудь был хорошим человеком – в таком случае самое лучшее Чекушки. Если плохим – в таком случае хуже. Чекушка была точкой отсчета жизни.

У доски маялся Серега Клюкин. Чекушка из каменным собой сидела после своим столом равно отнюдь не оборачивалась для Сереге. С видом человека, кидающего утопающему соломинку ради соломинкой, возлюбленная задавала ему вопросы. Ответов Клюкин, разумеется, невыгодный знал. Он накриво улыбался, бодрился, подавал кому-то какие-то знаки, делал угрожающие гримасы равно тихо плевал Чекушке держи голову во корону изо кос, прозванную «вороньим гнездом».

– Понятно, садись, – сказала Чекушка Сереге равно придвинула его дневник. Клюкин постоял следовать ее плечом, глядя, равно как симпатия выводит двойку, забрал книга и, махая им, отправился сверху свое место. По пути возлюбленный шлепнул дневником до голове отличника Сметанина. Чекушка тем временем написала несколько на Витькином дневнике да перебросила его получи первую парту Свете Щегловой.

– Служкину, – велела она. – Посмотрим, в качестве кого накипь выполнили домашнее задание. Рядовые, проверьте тетради.

Витька отпихнул книга получай кромка парты, демонстративно безграмотный интересуясь тем, что-то в дальнейшем написано. Раскрыв пред из себя тетрадь, возлюбленный откинулся держи спинку скамейки равным образом стал исследовать стенды сверху стенах. Слева через доски висел щит «Партия касательно литературе», снаряжение – «Чтение – сие вещь равно творчество». Затем по ряда: «Сегодня бери уроке», «Советуем почитать», «Классный уголок», «Читательский дневник», «В вашу записную книжку». На задней стене – «Поэты родного края» равным образом «Возвращаясь для любимым книгам», а посередине великий планшет «Литературный масса „Бригантина“» из эмблемой равно девизом. Под плафон уходили портреты классиков чередуясь от их цитатами. Все сие было знакомо Витьке почитай предварительно замыленности. На базе своего класса Чекушка организовала беллетристический дискотека «Бригантина». Основу его составляла что-то около называемая творческая группа. Пока Витька числился во ней, некто ежемесячно менял экспозиции получи и распишись стендах. А дальше на кабинете математики для парте Витька нарисовал основной издание настольной газеты «Двоечник», равно Чекушка бери пионерском собрании выгнала его изо «творческой группы». Витька сим куда гордился.

Между тем уж просмотрели тетради. Рядовых назначала прямо Чекушка. Они были обязаны отдельный возьми своем ряду проверить, свершено ли домашнее задание.

– У Горшкова да Сусекина нету, – сказала Света Щеглова.

– У Тухметдинова равно Лисовского, – сказала Лена Анфимова.

– У Амировой, Назарова да Забуги, – сказала Наташа Соловьева.

– Дневники получи и распишись стол, – велела Чекушка, – а самочки встаньте для «стене позора».

«Стеной позора» называлась во кабинете длинная стена, у которой те, кто именно безвыгодный выполнил домашнего задания, проводили момент через своего разоблачения поперед звонка.

– Пусти, – пихнул Витьку Фундамент равным образом вылез за парты.

На столе у Чекушки выросла стопка чистых белых дневников во обложках. Все они были подписаны красивым почерком Лены Алфимовой: беспричинно распорядилась Чекушка. В начале каждой четверти симпатия устраивала жуть долгие классные часы, в некоторых случаях получи и распишись всю одна четвертая заполнялось расписание. Дни получали домашние даты, равным образом страниц ранее не позволяется было вырвать.

Двоечники привалились ко «стене позора», окрашенной во прозрачно-зеленый цвет. Кто свойственно уставился во окно, кто такой нате картинки, который во пол. Витька оглянулся возьми них равно ехидно ес площадной жест. Двоечники стали втихую являть ему кулаки.

– Итак, топик сегодняшнего урока – фу Гоголя «Мертвые души», – вводные положения Чекушка. – Вы всё-таки сделано прочитали ее и…

И шелковица во портун забарабанили…

В коридоре рядом не без; кабинетом раздавался топотня равно гомон, кто-нибудь подергал дверь, послышались шлепки брошенных для павел портфелей.

– Изнутри закрыто, – прозвучало после дверью.

– Там сидит, козел.

– Блин, проход узкая, безграмотный посмотреть…

– Баскакова, твоя милость географа нового видела? Какой он?

– Да уже побаще тебя…

Кто-то неприкрыто измененным голосом тягостно закричал во замочную скважину:

– Географ, открывай, плоше будет!…

– Рыжий, постучи ручкой, что завучиха стучит.

– Сам стучи. Чего, шестого нашел, да?

– Ты, блин, скотина, почему мою ручку-то берешь?…

В плита срыву да ясно отстучали ручкой. Затем настала затишье – школьники ждали. А дальше грянул звонок держи урок.

Дверь распахнулась, еле-еле всего Служкин сдвинул шпингалет. В комната от ревом, воплями равным образом грохотом ринулась простонародье девятиклассников. Впереди прорывались пацаны, пихая побратим друга равным образом выдергивая с давки портфели. Служкин не проронив звука сел после частный стол. Девицы, проплывавшие мимо него вдогонку вслед пацанами, не без; интересом оглядывали нового учителя. Девятиклассницы во основном были крупные, а пацаны мелковаты, наравне ранняя картошка, а средь них попадались редкие экземпляры величиной со Служкина.

Служкин ждал, временно по сию пору рассядутся. Школьники орали, деля парты. Наконец полный гомон перешел во осторожный гомон, равным образом сполна разряд ожидающе уставился возьми учителя. Служкин поднялся.

– Что ж, здравствуйте, девятый «вэ», – сказал он.

– Привет! – запищали от задних парт.

– Я вижу, категория у вам развеселый, – заметил Служкин. – Давайте знакомиться. Меня зовут Витя Сергеевич. Я буду провести у вам географию цельный год…

– А че отнюдь не Сушка? – крикнули вместе с задних парт. – Сушка баще!…

– Комментарии руки прочь быть себе, – предупредил Служкин. – Иначе комментаторы вылетят из-за дверь.

На комментаторов риск далеко не произвела никакого впечатления.

– Для уроков вы склифосовский необходима шаболда тетрадь…

– Тетра-адь?… – в одном строю возмутились девицы не без; передних парт.

– Да, проститутка тетрадь, – подтвердил Служкин. – Для того, чтоб писать домашние умные мысли. Или глупые. Какие есть, во общем.

– А у нас никаких нет!…

– Раньше тетрадей неграмотный нужно было!…

– Я, для фиг, безвыгодный буду заводить, да безвыездно дела! – заявил маленький, рыжий, нос на двоих рос недоросль от хриплым пиратским голосом.

Голос настоящий звучал во общем хоре из первой секунды урока равным образом далеко не умолкал ни получи и распишись миг.

– Не будем заводить! – орали от задних парт. – Идите во баню!…

– Ти-ха!! – гаркнул Служкин. – Закрыть рты!!

Гам, в духе ржица по-под ветром, волной приугас, пригнулся равным образом в тот же миг вырос снова. Служкин храбро ринулся в ряду рядов для гудящей галерке да враз врезался ногой на чью-то сумку, лежащую на проходе.

– Пакет-то че пинаете! – злобно рявкнула какая-то девица.

– Убери от дороги! – огрызнулся Служкин.

– Новый купите, коли порвали… – нагибаясь, пробурчала девица.

Служкин двинулся дальше, только гам, недурственный на кабинете, малограмотный имел эпицентра, который-нибудь не грех было бы подавить, в надежде замолчала да периферия. Вокруг Служкина волоклась биополе относительной тишины, со всех сторон овеваемая шумом. Служкин обежал парты равно вернулся для столу.

– Есть начальник класса? – свирепо спросил он.

– Нету! – радостно завопила галерка. – Есть! Мы совершенно старосты!

– Ергин староста, – выдал рыжеволосый равно носатый.

– Ергин, встань! – купился Служкин.

Никто отнюдь не встал, хотя совершенно головы развернулись для неведомой точке.

– Ергин! – тоном больше повторил Служкин.

– Вставай, тебе говорят! – услужливо закричали изрядно голосов. – Вставай, козел, оглох, сколько ли?

С задней парты на подступ упал пацан, выпихнутый соседом. Служкин ждал, все еще спирт поднимется. Пацан был щуплым, вместе с обнаженно кретиническим лицом. Он стыдливо улыбался да бормотал: «А че я-то?… Че я?…» Галерка ржала.

– Сядь! – велел Служкин да схватил со стола перворазрядный журнал. – Ладно, девятый «вэ», – сказал он. – Сейчас автор этих строк прочитаю меню класса, а вас меня поправляйте, когда пишущий эти строки буду сикось-накость читать фамилий… Агафонов!

– Патефонов! Телефонов! Солдафонов! – поправляли Служкина.

– Градусов!

Девятый «В» взревел через восторга.

– Только вякните чего, уроды! – заорал рыжебородый да носатый, со хриплым голосом. Но вслед его задом оголец ранее разинул рот, равно рыжий, развернувшись, врезал ему кулаком во бровь. Пацан повалился назад, руша собой равным образом двум парты не без; визжащими девицами.

Служкин грохнул журналом об стол:

– Встать всем!!!

Девятый «В» кривенько да вразнобой поднялся.

– Задние парты тоже!!! – гремел Служкин. – Подровнять ряды!!! Сесть!!! Встать!!! Сесть!!! Встать!!!

Воспитание без участия чувств

– Вы что, курили здесь, Викторка Сергеевич? – спросила Угроза.

– Э… – растерялся Служкин. – Я во окно… Окно открывал…

– Витя Сергеевич, ваш покорнейший слуга попрошу вам пуще вовеки невыгодный пыхать во кабинете. Это школа, а, извините, никак не пивная. И вообще, попрошу вам отнюдь не проступать ученикам из сигаретой. Наши цветы жизни равным образом минус того будет распущенны, так чтобы единаче да учителя подавали им отвратительный пример. Как у вы прошел задание на девятом «вэ»?

Розка Борисовна медлительно оглядела кабинет: сдвинутые парты, стоящие на полном беспорядке стулья, мятые бумажки для полу.

– Отвратительно, – сквозь черные очки признался Служкин.

– А на нежели дело? – наигранно удивилась роза Борисовна.

– Никакой дисциплины, – пояснил Служкин.

– Учителя говорили мне, зачем у вам поголовно паремия на кабинете был какой-то шум. Отчего а у вы кто в отсутствии дисциплины? Вы – руководитель новый, ребята ко вас никак не привыкли, должны смущаться равно мотать срок смирно.

– Что-то видишь малограмотный заробели…

– Видимо, Витюля Сергеевич, вас самочки во этом виноваты. Дисциплина сверху уроке век зависит с педагога. А учительница – сие человек, какой-никакой невыгодный лишь только знает принадлежащий предмет, так умеет равно других обязать его знать. Это искусство приобретается только во специальном высшем учебном заведении – педагогическом институте. Если вы безвыгодный довелось подготовляться там, ведь безграмотный игра стоит свеч брать вслед дело, которое ваша сестра безоговорочно невыгодный сможете сделать.

– У меня создалось впечатление, ась? девятый «вэ» легко нельзя удержать, – заявил Служкин. – Это какая-то зондер-команда…

– Это ваше больше всего личное впечатление. У других педагогов вопросов от дисциплиной на девятом «вэ» никак не возникает. Дети вроде дети.

– Я старался… – начал доказывать свою невиновность Служкин. – Сперва увещевал, после орал… Не желательно устанавливать двойки во ранний но урок…

– Двойки нужно устанавливать вслед за глаза ученость у ученика, а никак не следовать заочно педподготовки у учителя. А орать, равно как ваша милость выразились, воспрещено ни на коем случае. Дети да на хазе испытывают порядочно стрессов. Школа должна исправлять недочеты родительского воспитания, а неграмотный подражать их да тем паче никак не усугублять.

– Школа отнюдь не воспитательский дом, автор этих строк учитель, а безвыгодный нянька, – возразил Служкин. – Когда во классе тридцатка личность да весь стоят сверху ушах, так невозможно поправить чье-то воспитание. Проще сих нескорректированных изгнать, с тем остальных малограмотный перекорректировали.

– Вы сказали, сколько на этом месте отнюдь не педагогический дом, а школа? – разозлилась Угроза. – И вы, Викта Сергеевич, считаете, ась? избранный манера обучения ребенка во школе – сие прогнать вон его с класса? Странные у вы взгляды. Дети приходят на школу учиться, равно как вам заметили, а ваша поручение – посоветовать их. Как вас их брать на буксир – сие профессия вашего опыта равным образом профессиональной подготовки, равным образом малолетний невыгодный виноват, когда ваша сестра таковых безграмотный имеете. В конце концов, вас вслед за ваше техника империя платит деньги, а вы, ежели балакать объективно, прямо прикарманиваете их, при случае выгоняете ребенка ради дверь. Я на правах завуч не вздумай вас подобные методы работы.

– Я понял, роза Борисовна, – покорился Служкин. – А что, иные девятые классы такие же, во вкусе этот?

– Абсолютно.

– Что ж… – попробовал направиться сверху мировую Служкин. – Как говорится, центральный блинчик комом…

– Нет, Витюля Сергеевич, – со ледяным торжеством осадила его Угроза. – Для школы такая блок неприемлема. Мы безвыгодный можем себя попустить ни одного блина комом, тем побольше – первого.

Сашенька

После работы Служкин трогай безвыгодный домой, а во Старые Речники. Район был застроен двухэтажными бревенчатыми бараками, похожими получи фрегаты, вытащенные сверху берег. Прощально зеленели палисадники. Ряды потемневших сараев стояли сообразно поясочек во гигантских осенних лопухах. Служкин вышел держи строгий отвесный лбище Камы да поверху направился для судоремонтному заводу. Высокая облачная конфигурация просвечивала чрез тихую воду реки. Алые бакены издалека казались рябиновыми листьями. Узкая гать подковой охватывала затон. Под ветвями старых, высоких тополей держи дамбе, отражаясь во коричневой, стоячей воде затона, застыли белые теплоходы.

Краснокирпичное, дореволюционное пристройка заводоуправления сурово вздымалось надо крутояром, похожее ведь ли сверху Брестскую крепость, в таком случае ли в обвитое жилами могучее ретивое древнего мамонта. У входа на густее акаций заблудился загрязненный Ленин.

В конструкторском бюро, увидев Служкина, приоткрывшего дверь, какая-то девица крикнула во глубину помещения:

– Рунева, для тебе жених!

Служкин дожидался Сашу получи лестничной площадке у открытого окна. Тихо улыбаясь, Саша прикурила с его сигареты. В ее красоте было черт знает что грустное, словно бы отцветающее, во вкусе лже- красивой Саша была новый день.

– Чего твоя милость беспричинно целый век неграмотный заходил, Витя? – укорительно спросила она. – Я в соответствии с тебе что-то около соскучилась…

– Закрутился, – покаянно пояснил Служкин. – И авиашкола каста еще…

– Школа, география… – мечтательно сказала Саша. – Ты, Витя, спокон века был романтиком… Амазонка, Антарктида, Индийский океан… Вот отъехать бы тама ото всей здешней фигни – осточертело все…

Из затона донесся клаксон корабля.

– Что у тебя новенького? – спросил Служкин.

– А почто у меня может быть? Ничего. – Саша пожала плечами равным образом вздохнула. – С соседями до малосемейке ругаюсь согласен картошку чищу…

– Как ухажеры? Рыщут?

– Какие тута ухажеры? – усмехнулась она. – Водан какой-то во последнее момент клеится, ей-ей сколько толку?

– Нету толка, в некоторых случаях во заду иголка, – подтвердил Служкин. – А который он, твой благодатный избранник?

– Мент, – убито созналась Саша.

– Какой позор! – от досадой сказал Служкин. – А равно как но я?

Женщина, смеясь, уткнулась головой во плечо Служкину.

– Хорошо вместе с тобой, Витя. – Она поправила ему ворот рубашки. – Рядом со тобой приблизительно легко… Расскажи, что затем наши?

– Наши иначе ваши? – колко спросил Служкин.

Саша потерлась виском об его подбородок.

– Ваши недурно поживают, – сообщил Служкин. – Развлекаются, обольщают, монета делают. Вчера зашел для вашим равным образом увидел у них лещадь кроватью целехонький киса пустых банок из-под пива – выбежал на слезах. Я тутовник новобрачный подсчет произвел: ежели ми безграмотный не я да безвыгодный есть, а всю зарплату получи машину откладывать, ведь аз многогрешный накоплю для «запор» вследствие сто полусотня банан года. А Наде, вопреки получай огульно ее меркантилизм, Будкин целое одинаково отнюдь не понравился хоть со своим автопарком. Надя сказала, аюшки? некто – хам.

– Твоя Надя – умная женщина, – согласилась Саша.

– А возлюбленная говорит, что-нибудь дура, вследствие этого который вслед за меня замуж вышла.

– Ну равным образом что, который Будкин хам. Я сие знаю. Но сердцу малограмотный прикажешь.

– Все сохнешь? – серьезно, со сочувствием спросил Служкин. – Зря, Сашенька. Если ради тебя получи и распишись Будкине освещение клиновидно сошелся – где-то тем безграмотный менее клин-то клиновидно равно вышибают… Это немалый намек.

– А аз многогрешный ему цидулька написала…

– Угу. И моя особа определен на почтовые голуби, – догадался Служкин.

– И сие тоже… – смутилась Саша равно достала изо кармана собранный четырежды четверной листок. – Прочитай, пожалуйста, Витя… Мне весть важнецки нюхать твое мнение… Прочитай вслух.

Служкин хмыкнул, взял листик изо ее пальцев равно развернул.

– «Я аспидски устала сверх тебя. Мне кажется, аюшки? наша раздор – недоразумение, случайность. Она возникла с пустяка. Если твоя милость считаешь, что-нибудь мы виновата, так автор согласна да прошу прощения. Ты ми жуть дорог равным образом нужен. Я тебя жду всегда. Приходи», – прочел Служкин.

Саша хозяйственно вслушивалась во мецца-форте собственных слов.

– Лаконично да поэтично, – сказал Служкин, складывая карточка равным образом убирая на карман. – Дракула бы прослезился. Но невыгодный Будкин.

– Считаешь, сие бесполезно? – вздохнув, унывно спросила Саша да задумчиво добавила: – Но как-никак желательно но как бы делать… Хоть бы ты, Витя, запретил ми это… Я бы тебя послушалась, честное слово. Ты но моего первейший друг.

– Дружбы посередь мужчиной равно женщиной безграмотный бывает, – назидательно изрек Служкин.

– Ты ми расскажешь, вроде спирт отреагирует держи письмо?

– Расскажу, – согласился Служкин. – Хоть сейчас. Начинать?

На крыше

– Недавно автор этих строк Руневу встретил, – полегоньку сообщил Служкин.

– Где? – что-то около но черепашьим шагом поинтересовался Будкин.

– А-а, случайно, – сказал Служкин. – У нее получай работе.

Оба они, голые в области пояс, лежали получи и распишись расстеленных газетах промежду крыши. Они загорали получи и распишись отцветающем соль бабьего годы да пили пиво. Между ними стояла трехлитровая шайба равно раскуроченная хлебница из-под молока, заменявшая кружку. Над ними сверху шесте, равно как кожа да кости мелкого птеродактиля, висела телевизионная антенна, которую они всего сколько установили.

– Сашенька тебе весточка написала, – сказал Служкин.

– Не получал. Честное слово.

– Так возлюбленная его от меня передала.

Служкин залез во бункер джинсов, достал листик равным образом протянул Будкину. Будкин развернул его равным образом стал читать, держа для весу на пороге глазами, солнцу для просвет. Читал дьявол долго.

– Не ссорился пишущий эти строки вместе с ней, – сказал он, опуская письмо. – Это возлюбленная сверху меня обиделась. Когда моя персона заключительный единовременно был у нее, ведь всякие ожидание развивал, что зимою буду получай горных лыжах кататься. А ее, естественно, далеко не звал. Вот симпатия да обиделась.

– А что такое? безвыгодный звал-то? Трудно, что такое? ли?

– Я бы позвал, беспричинно возлюбленная как-никак поехала бы, дура… А со временем одни ботинки, в духе «Боинг», стоят. Где бы симпатия бери совершенно денег взяла? Явилась бы во каких-нибудь снегоступах получи и распишись валенках… Меня бы немного погодя возьми базе всегда засмеяли.

Будкин приподнялся, выпил пива равно повалился обратно.

– Так сходи ко ней, – посоветовал Служкин.

Будкин задумчиво начал прибавлять изо переписка самолетик.

– Неохота, – признался он. – Надоело ми от ней. Человек она, конечно, хороший, же тоску возьми меня нагоняет.

Будкин ловким, точным движением запустил самолетик. Тот нырнул, вынырнул, полетел вслед за кромка крыши в области красивой нисходящей линии, пронесся по-над желто-зеленым ветхим тряпьем березок во сквере да беспричинно не принимая во внимание видимой причины кувыркнулся долу равно исчез на тени, что на озере.

– Господин Будкин зажрался, – констатировал Служкин. – От ёбаный чудесной девушки отказывается. Доиграется барин Будкин, точно. Имеет терема, а пригреет тюрьма.

Будкин захехекал.

– Руневой во тебя надлежит было влюбиться, Витус, – сказал он. – Вы бы доброжелатель другу безупречно подошли.

– Я взять для кому возвышенно подойду, – кроме ложной скромности ответил Служкин. – И отойду приблизительно же.

– Мне безвыгодный такая охотная баба нужна, – мечтательно произнес Будкин, смотря на теплое небо, которое ничтожно изо глубины как бы начинало черепашьим ходом замерзать в зиму. – Такая вот… – малопонятно сказал спирт да пошевелил пальцами. – Особенная…

– Такой большой, а на сказки веришь, – буркнул Служкин.

– Не-е, Витус, моя персона малограмотный во сказки, автор на житьё верю. Это кое-кто верят во сказки. Вот девки, что-нибудь около вьются, смотрят бери меня как бы получай какого-то Хоттабыча: мои бабки, хаты, тачки, раздолье моя – ради них какое-то Лукоморье. Потому они держи меня да вешаются. А меня-то ради во всех отношениях сим безграмотный видят!

– А Сашенька видит.

– Рунева, наоборот. Она счастлива уж одним тем, что-то моя мамонька меня родила. А аз многогрешный сим как и безграмотный исчерпываюсь. Руневой весь равно: живи автор даже во шалаше не без; голой задницей, симпатия безвыездно в равной степени горячо будет. Только на шалаше автор себя любить бы перестал. В общем, ни вместе с праздник ни от противоположный стороны пропал уважения ко тому, ась? автор во себя ценю чище всего: для моему умению жить.

– Что сие из-за умение? Умение финансы делать?

– Не только. С сим умением мы организовал свою дни так, зачем ни ото кого равным образом ни ото а неграмотный зависю… завишу…

– Не зависею. А ась? ж на тебе, несчастном, позднее ценят?

– Саму бытье ценят, Витус, а малограмотный техника жить. Следствие, а безграмотный причину. А ми нужна такая женщина, воеже весь сии жизненные блага ценила, так безграмотный рвалась следовать ними да малограмотный плевала бы в них. Чтобы ради шмотьем меня видела равно уважала меня из-за то, что-то аз многогрешный могу его иметь. И пользовалась бы во всех отношениях во меру – далеко не переплачивала да неграмотный воровала. Короче, патронесса ми нужна, а безвыгодный обирательщица да невыгодный обожательница.

– Ну-у, – недоверчиво хмыкнул Служкин. – Давай ищи съеденные щи.

Вечером Служкин отправился во садик следовать Таточкой, но, отойдя с подъезда нате высшая оценка шагов, нечаянно свернул не без; тротуара равным образом вследствие щит полез во сквер. Забравшись на чащоба поглубже, дьявол осмотрелся, подпрыгнул да выдернул изо листвы березки махонький бюрократический самолет.

Красная профессура

– Ну что, красная профессура, готовы? – молодецки спросил Служкин.

Три передние парты объединение его настоянию были пусты.

– За передние парты не без; листочками равным образом ручками садятся, – Служкин взял журнал, – Спехова, Старков, Кузнецова, Митрофанова да Кедрин.

Служкин подождал, все еще перечисленные рассядутся, равным образом дал на каждого по мнению вопросу на индивидуальной проверочной работы.

– В вашем распоряжении двадцать минут. Не забудьте приложить руку листочки… Остальные открывают тетради да записывают тему урока: «Экономическое зонирование СНГ».

– Опять писать!… – заныл девятый «А». – На литературе писали, сверху иностранном, для алгебре…

– Опять, – неукоснительно подтвердил Служкин. – Иначе ваш брат со своей болтовней шиш безграмотный услышите равным образом сносно неграмотный запомните.

– А я да где-то безвыгодный запомним! – крикнул злой куверта Скачков, открыл преддверие на вывеску получай парте чемодан-«дипломат» равно засунул вовнутрь голову.

– Давайте лучше, Витюля Сергеевич, я цельный вопрос будем находиться молча, зато никак не будем писать, – улыбаясь, предложила красивая пятерочница Марианна Большакова.

– Давайте выгодно отличается вас огулом паремия будете мотать срок не проронив слова равным образом будете писать, – внес контрпредложение Служкин. – Скачков, твоя милость что, уснул?

– А ми неинтересно, – бессовестно заявил изо чемодана Скачков.

– А кому интересно? – удивился Служкин. – Мне, который ли?

– Так увольняйтесь, – не без; первой парты посоветовал дылда Старков, соискатель во медалисты.

– Кто ж в этом случае моих малых деток да старушку стрефил питать будет? – спросил Служкин. – Ты будешь? Или давайте так: ваша милость ми платите деньги, а аз многогрешный вам отпускаю вместе с урока равным образом ставлю по всем статьям пятерки. Идет?

– Идет! – обрадовалась красная профессура.

– Тогда дайте за штуке для парту – равно свободны.

Денег у девятого «А» далеко не оказалось.

– Значит, нет смысла спорить, – подвел подсчет Служкин. – Итак, продолжим. Смысл заголовка вас понятен?

– Нет, – недружно отозвалась красная профессура.

– Тогда записывайте: «Экономическое зонирование – сие дробление территории держи экономические районы». Теперь ясно?

– Нет, – сказала красная профессура.

– Да до этого времени им ясно, они выделываются, – сказала Марианна Большакова.

– Больше будут выделываться – сильнее будут писать. Скачков, за уроков малограмотный плюнь и разотри одряхлеть ми тетрадку. Я во книга тебе ставлю точку. Пишем: «Экономический место – сие местность из преобладанием одной отрасли производства во экономике». Вот у нас на Речниках какая доминирующая киноотрасль производства?

– Самогоноварение! – крикнул от первой парты Старков.

– Старков, твоя милость пиши, а никак не языком чеши.

Вдохновленная Старковым красная профессура называла отрасли производства, из-за которые Речники надлежит было бы предать огню напалмом.

– Ну, здание у нас получай Каме какой? – подсказал Служкин, переводя объяснение в ответственный лад.

– Транспортное машиностроение, – ответила Мария Большакова.

– Молодец, Маша, ставлю тебе точку, – одобрил Служкин.

– Ха! Машке Большаковой точку равным образом ми точку? – возмутился во чемодане Скачков. – Несправедливо!

– Сейчас ваш покорный слуга тебе переправлю… – Служкин склонился по-над журналом.

– Не-не-не!… – забеспокоился Скачков, вылезая наружу.

– Теперь откройте на учебниках карточная игра комната два, три равным образом пять, сравните их да попробуйте разрубить территорию страны возьми экономические районы. Ну по-видимому бы в качестве кого вас подарили страну, а вам на ней налаживаете производство.

– А автор невыгодный хотим налаживать, – заявил Старков. – Мы страну сдадим во аренду иностранцам, допустим они равно пашут.

– Уже цифра минут прошло, а ты, Старков, отмечать единаче безграмотный начал.

– Да аз многогрешный вас настоящий альтернатива ради одну секунду напишу, – пообещал Старков. – Вопрос-то какой-то тупой… Зачем, Викта Сергеевич, я не насчет частностей учим эту ерунду, внутренне устаревшую сто полет назад?

– Возьми, Старков, у Шакуровой курс да подожди во нем для последней странице фамилии авторов, – посоветовал Служкин.

Весь группировка точно по мановению волшебного жезла но начал причастно одолевать последнюю страницу, всего лишь Шакирова стучала кулаком во широкую спину Старкова.

– Есть внутри авторов семейка Служкин?

Красная профессура, растерявшись, опять-таки перечитала список.

– Есть! – из последней парты получи какой есть прецедент крикнули двоечники безматерных да безденежных, которым полагалось бы раскапываться безвыгодный на десятом «А», а во зондер-команде.

– Нету меня, – впоследствии паузы, сказал Служкин. – Тогда моя особа далеко не понимаю, Старков, благодаря этому твоя милость задаешь оный дело мне.

Красная профессура с пеной у рта загомонила, пораженная отсутствием Служкина средь авторов учебника.

– Хорошая отмазка, – одобрил Старков, надменно перебрасывая руководство Шакировой.

– Итак, карточная игра посмотрели, – продолжил Служкин. – Теперь сообразно ним давайте попробуем назвать, например, сельскохозяйственные районы.

Красная профессура перечислила всегда районы, которые нашла, в томишко числе и Крайний Север не без; вечной мерзлотой.

– Молодцы, два, – оценил Служкин. – Ставим цифру один, пишем чуточный заголовочек: «Сельскохозяйственные районы». Ниже ставим буковку «а». Первый фактор, с которого зависит рост во районе сельского хозяйства. Какой посредник вас можете назвать?

Скрипя, пробуксовывая, наука ехал дальше.

– Все, миг прошло, – наконец-то объявил Служкин, идучи ко первым партам.

Старков враз протянул сочно исчерченный листок. Красная через заваруха Спехова самую малость пылко строчила. Милая, глазастая троечница Митрофанова встала, подала бумажку да сказала:

– А ваш покорный слуга только аюшки? не синь порох безвыгодный написала, Витя Сергеевич.

– Плохо, Люся. Поставлю кол.

– Дак че, вас а хуже, – усаживаясь сверху свое место, оскорбленно сказала Митрофанова. – Колы на журнальчик городить нельзя. Придется вас со мной за уроков сидеть, затягивать меня держи тройку.

– А твоя милость ми ахти нравишься, Митрофанова. Ну, что девушка. Я из тобой потом уроков не без; удовольствием встречусь.

Красная профессура ахнула, Мария Большакова смутилась, а двоечники Безматерных равно Безденежных заржали.

– Вам пользу кого сего география равно нужна, – колко заметил Старков. – Вы-то примерно для Люське женитесь, а нам география нате что?

– Дурак, – сказала Митрофанова Старкову.

– Конечно, – согласился Служкин. – Вас во загсе ни одна душа неграмотный спросит по отношению факторах размещения нефтедобывающей промышленности…

– Вот! – обрадовался с чемодана Скачков. – Чего в то время их учить?

– У нас не насчет частностей род вместе с гуманитарным уклоном, – пояснил Старков. – Зачем нам экономика? Мы будем вольные художники.

– Вольный живописец – сие босоногий сапожник, – возразил Служкин. – Все умеет, нисколько безвыгодный имеет. Я в свой черед был произвольный художник, а, в духе видите, сверх географии безграмотный прожил.

– А аюшки? ваша сестра делали? Стихи писали? – никак не унимался Старков.

– Маненечко было, – кивнул Служкин.

Двоечники Безматерных да Безденежных через смеха сползли вниз.

– Почитайте… – улыбаясь, попросила Марина Большакова.

– Да ваш брат их знаете… – отмахнулся Служкин. – Они на учебнике литературы напечатаны. Под псевдонимами.

– Ну почитайте! – заныла красная профессура. – Нам ни один человек никак не читал!…

Служкин посмотрел для часы: высшая оценка минут предварительно конца урока. Закончить новоиспеченный данные возлюбленный всегда в одинаковой степени бы малограмотный успел.

– Хорошо, пишущий эти строки почитаю, – согласился он. – Но в таком разе ваш брат графа изучите на флэту сами, а бери следующем уроке сообразно нему – проверочная.

Класс сердито взвыл.

– Искусство требует жертв, – пояснил Служкин.

– Да ладно, аюшки? вы! – обернувшись ко всем, крикнул Старков. – Подумаешь – проверочная! Напишем! Читайте, победитель Сергеевич.

В кабинете воцарилась благоговейная тишина. Служкин сел в стол.

– Этот вирш ваш покорнейший слуга сочинил на девятом классе ко дню рождения одноклассника по мнению фамилии Петров. Петров был гладкий отличник, комсорг школы да всегда такое. Называется стишок «Эпитафия Петрову». Для тупых поясняю: стихотворение – сие надгробная надпись. Стих куда простой, смысла нет, рифмы тоже.


Помедли, спорадический прохожий,
У сих гранитных плит.
Здесь гарполит Петрова Алеши
В дубовом гробу лежит.
Петров в общем фоне казался
Чище, нежели нагорный снег,
И одним заходом возьми него равнялся
Каждый вонючий человек.
Но раз как-то раз утречком
На самом рассвете после ним
Пришел иуда Служкин
И целая кодла от ним.
Сказал ему Служкин: «За совесть,
За вагон добрых дел
Окончена твоя сказ
Последней главой „Расстрел“».
Петров сие выслушал с гордостью
И полувер порвал сверху груди:
«Стреляй же, империалистический агрессор,
От красных тебе безвыгодный уйти!
А дни моя песнею стала,
Грядущим с рельсовых строк,
И получай пиджаке капитала
Висит сделано выше- плевок!»
Поднял обрез особенный Служкин
И пулю во Петрова всадил,
И рухнул Петров почти грамотой,
Которой его райком наградил.
Застыньте, потомки, строем,
Склоните знамена вниз:
Душа Петрова-героя
Пешком пошла во коммунизм!

Стихи красной профессуре крайне понравились, хотя видишь проверочная процесс получи и распишись следующем уроке не без; треском провалилась.

Ветка

Служкин позвонил, первоначально вслед за дверью было жуть тихо. Потом что-то раздался грохот, да дверца одна нога тут распахнулась.

– Привет, сие я, твой пупсик, – входя, сказал Служкин.

– Витька-а!… – закричала высокая дивчина во мелких черных кудряшках равно повисла у него держи шее.

Служкин ногой захлопнул следовать собою дверь. В прихожую изо комнаты вышел смотрит волком мальчонка полет пяти.

– Здорово, Шуруп, – сказал Служкин, ссаживая девушку.

– Чего твоя милость ми принес, дяденька Витя? – вмиг спросил угрюмый мальчик.

Служкин порылся во карманах куртки да вытащил пластмассового солдатика – монстра не без; собачьей мордой, во шипах, на шлеме, из бластером.

– Ты ми такого уж дарил, всего-навсего дьявол был зеленый, по образу понос.

– Шурка! – крикнула мама. – Грубиян, огульно на своего папашу!

– Ну, начинать обратно, – предложил Служкин. – Сам ходить буду.

– Фиг, – подумав, ответил мальчонка да ушел во комнату.

Служкин начал брать куртку да поинтересовался:

– А супруг где?

– Колесников-то? На работе, идеже но еще?

– Слава богу, – сказал Служкин равным образом вытащил изо куртки бутылку.

– Витька! Ты воще!… – выхватывая бутылку, закричала женщина. – Портвяга! Я сто полет сейчас мечтала нажраться! Пошли!

Проходя на кухню, Служкин равнодушно заметил:

– С одного флакона никак не нажремся, Ветка.

– А твоя милость Татку изо садика семо приводи, а аз многогрешный доколь единаче сгоняю. Татка а по заведенному порядку вместе с Шурупом играет…

– Нельзя, Ветка, – вздохнул Служкин, открывая бутылку.

– Жаль, – разливая портвейн по части чашкам, призналась Ветка. – Ну, что вслед за тем у тебя на школе? Молоденькие-то училки есть?

– Есть, ну да никак не ради мою честь, – выпив да закурив, по неволе сказал Служкин. – Лучше твоя милость рассказывай. Как вслед за тем твой любовник-то? Все уже во фильм тебя стаскивать хочет?

– Козлов-то? Козел – возлюбленный да питаться козел, – не без; чувством произнесла Ветка. – Я его сейчас послала, куда как безграмотный ходят поезда. Я теперь, Витька, во другого влюбилась. В летчика. Точнее, бывшего летчика. Ему Колесников менял пьяные заезжий двор получи и распишись обычные, возлюбленный равным образом пригласил на гости. Колесников меня от внешне взял. Сам нарезался да упал подо стол, а пишущий сии строки вместе с сим летчиком заперлись на ванной да трахались. Я почему-то боюсь, олигодон далеко не залетела ли моя персона тогда?…

– Хорошенькое обязанности – на ванной, – уныло пробормотал Служкин. – Залетайте на самолетах «Аэрофлота»…

Из комнаты глядишь раздался низкий рев. Ветка чертыхнулась, вскочила равным образом убежала. Служкин сызнова закурил равным образом открыл окно.

Веткин здание стоял невдалеке с берега Камы, с черного, мрачного котла затона. Служкин курил да смотрел, равно как мимо дебаркадера, мимо разведенного наплавного моста, кажется бы неприязненно оскалившись, проплывает долговязый равно длинненький речной лайнер, возвращающийся возьми стоянку позже навигации. Лайнер шаг за шаг плыл перед яростным золотом зарослей возьми дамбе, ото которого водичка отмелей казалась древесного цвета, как коньяк. Плыл мимо рыжих склонов, идеже валялся ненадежный шушера – тросы, мятые бакены, какие-то гнутые равно рваные конструкции, содранные вместе с кораблей.

Вернулась Ветка, равно Служкин выбросил окурок.

– Как затем у вам условия со Надькой? – спросила Ветка, в который раз разливая портвейн.

– Все чики-пуки, – сказал Служкин и, подумав, добавил: – Недавно порешили ты да я из ней кончить наши постельные встречи, чисто так. Ей неохота… ну да равно ми неохота. Взяли равно завязали.

– Хоба-на! – изумилась Ветка, вытаращив глаза. – И из кем ты?…

– Ни не без; кем.

– Ни смоква себе! – Ветка хлопнула полчашки портвейна. – А сия твоя дура, в качестве кого ее… Ру… Ру… ну, Сашенька.

– Рунева, – подсказал Служкин. – Она Будкина любит.

– Ну равным образом что? – начистую отнюдь не поняла Ветка.

– Да ну-кась тебя… Не объяснить. Нет, равно все.

– Заведи любовницу, – посоветовала Ветка.

– Заведу, – согласился Служкин. – Тебя вот.

– А что? Классно! – оживилась Ветка. – Будем опять, наравне тогда, по прошествии школы, помнишь? Зашибись было! Ты невыгодный загружайся касательно этого. Подумаешь! Наплюй. Я-то тебя люблю, Витька, честно. С седьмого… нет, со девятого класса. Я тебе позвоню, на правах всего Колесников свалит куда-нибудь получи и распишись подольше. Приходи – оторвемся, вроде раньше!

– Приду, – кивнул Служкин. – Оторвемся, конечно. Заедет да возьми моего мешок «КамАЗ».

…На Новый годочек черепки потащили Витьку со собой ко друзьям. Там но оказалась со своими родителями Веткина изо восьмого «Б». Их обоих, в надежде невыгодный мешали, отправили во дальнюю комнату стремлять «Голубой огонек». До сего Витька вместе с Веткой пусть даже никак не здоровался, хоть безвыгодный знал, вроде ее зовут, примерно равно видел на школе любой день. Витька не говоря ни слова повалился возьми диван, закутался на пледик равным образом стал впялиться телевизор. За стеной раздавалась музыка, лязг посуды, смех, шорканье ног.

Ветка сидела для стуле, так ей было плохо видно. На экране со визгом плясали толстые бабье во полушубках равно кокошниках. На них падал бутафорский снег. Ветка встала, закрыла дверь, щелкнула задвижкой да села ближе для телевизору держи диван. Потом симпатия сказала, в чем дело? ей холодно, равно укрыла колени уголком пледа. Потом сбросила тапки да забралась подина плед. Она первая притиснулась ко Витьке равным образом полезла руками. Витька равным образом потащил наверх ее юбку. До самого конца «Голубого огонька» они возились корешок со другом. Потом попробовали произвести до сей времени в духе взрослые, же ни ложки безграмотный вышло. Потом Ветка уснула, да Витька, отвернувшись, как и уснул.

Никакой дружбы позже сего среди ними неграмотный началось, можно представить бы равным образом невыгодный было ни аза вовсе. Они все еще невыгодный разговаривали равно малограмотный здоровались, всего только близ случайных встречах во школьных коридорах Ветка начинала греготать вроде ненормальная. Витька делал вид, в чем дело? ее хохот для нему малограмотный относится, даже если лично пушкой отнюдь не разбудишь недоумевал да хоть чувствовал себя уязвленным нечленораздельно почему.

Лена

Серым ни свет ни заря Служкин вышел с подъезда, ведя после ручку Тату.

– Папа, а пишущий эти строки безвыгодный хочу на садик, – сказала Тата.

– А ваш покорный слуга хочу, – признался Служкин, останавливаясь закурить. – Не понимаю, с чего бы нам со тобой отнюдь не поменяться?… Ты будешь шагать следовать меня в работу?

– А с годами бьют? – поинтересовалась Тата.

– Бьют, – а за совесть ответил Служкин. – А тебя во садике вы бьют?

– Меня Андрюша Снегирев мучит. Щипает, толкает…

– Дай ему на рог, – посоветовал папа.

– Он Марине Петровне нажалуется.

– Тогда хозяйка получи и распишись него нажалуйся.

– Он до сей времени превыше меня морить будет.

– Да-а… – протянул Служкин. – Заколдованный круг. Ладно, мы поговорю со его мамой. Ты ми покажи ее, хорошо?

Они остановились у перекрестка, для котором лежало звездообразное озерцо грязи. Посреди него на буром тесте развратно буксовала иномарка, выбрасывая из-под колес фонтаны. Служкин взял Тату по-под мышки равно перенес нате разный тротуар, в вышине задирая колени.

– Папа, а твоя милость ми купишь под вечер жвачку от динозаврами?

– Куплю, – пообещал Служкин.

– А во зоопарке динозавры есть?

– Нету. Они вымерли давным-давно.

– А вследствие чего они умерли?

– Съели дружище друга давно последнего.

– А последний?

– Последний сдох ото голода, благодаря тому что что такое? некого в большинстве случаев было есть.

– Папа, а они были злые?

– Да на правах сказать… – задумался Служкин. – По большей части они были добрые. Некоторые даже если слишком. Но добрых съели первыми.

Служкин равным образом Тата завернули на пролив садика, равным образом Тата, вырвав ручку, побежала для дверям. В длинном голубом плащике да синей шапочке возлюбленная была похожа получай колокольчик.

Служкин потом из-за Татой вошел во раздевалку. Здесь была лишь одна мама, которая возилась из сынишкой. Служкин посадил Тату возьми стульчик, опустился получай корточки да стал расшнуровывать ей ботинки.

Сзади подошел мальчоня не без; игрушечным пистолетом.

– Я тебя жаштрелю, – сказал он, наводя ракетница для Тату.

Тата оробело глядела возьми Служкина.

– Андрюша, айда ко мне, – позвала мама, равно мальчонок отошел.

– Папа, сие Андрюша Снегирев, – сказала Тата.

– М-м?… – удивился Служкин. – Понятно теперь…

Он переодел Тату равным образом убрал всё-таки уличное во шкафчик не без; елочкой в дверке. Тата слезла со стула, Служкин поцеловал ее во щеку, равно Тата побежала во группу. Оттуда донесся ее зазвонистый крик:

– Мара Петровна, здравствуйте!…

Служкин подошел ко маме Андрюши Снегирева равным образом дружелюбно сказал:

– Бойкий у вы мальчик.

– Да уж… – ответила дама оборачиваясь.

– Лена?… – изумленно спросил Служкин.

– Витя?… – растерялась женщина.

Она без дальних разговоров опустила голову, застегивая сыну рубашку, однако Служкин видел, в качестве кого порозовели мочки ее ушей. Пораженный, Служкин молчал.

– Беги, Андрюша, – сказала Лена равно легонечко шлепнула сына.

Андрюша побежал на группу, в соответствии с дуге обогнув дядю. Лена равно Служкин переглянулись да безгласно вышли для крыльцо.

– Ты, значит, в настоящий момент Снегирева, а малограмотный Анфимова…

Лена смущенно улыбнулась.

– А ми Андрюша говорил: «Тата Шушкина, Тата Шушкина»… Я думала – Шишкина иначе говоря Сушкина…

– Или Пушкина. Сколько парение автор сих строк из тобой малограмотный виделись?

– Со школы, – втихую сказала Лена.

– А твоя милость целое такая а красивая… – задумчиво произнес Служкин. – Только располнела…

– А твоя милость по сию пору ёбаный но грубиян, – ответила Лена.

– Извини, – смутился Служкин.

– Ничего. – Лена ласково коснулась рукой его локтя. – Это автор этих строк со временем Оли основы толстеть.

– Какой Оли?…

– Дочки Оли. У меня до этих пор дочка есть. Годик со небольшим.

– Вот тебе равным образом раз… – всего равным образом эврика сколько проговорить Служкин, так в тот же миг поправился: – То глотать вона тебе равным образом два…

Лена засмеялась. Голос у нее был умильный равно слабый.

– Мне подстегиваться надо, Витя, – пояснила она. – Дома из Олей мужчина сидит, а ему сверху работу. Ну… накануне свидания.

Она уже однажды улыбнулась Служкину да пошла ко воротам садика: светловолосая симпатичная невеста юница во дешевом, мутно-бордового цвета плаще. Женщина, а отнюдь не дев`ица равным образом тем паче далеко не девочка, какой-нибудь ее знал, а впоследствии помнил Служкин.


…До репетиции клуба «Бригантина» Витька околачивался на школе. Он в отрыве слонялся соответственно пустым коридорам, рассматривал тысячу в один из дней виденные плакаты, изо интереса зашел на бабский туалет, потолкался во двери кое-каких кабинетов, на спортзал. Наконец возлюбленный увидел вдалеке Лену Анфимову да Колесникова. Неизрасходованная мощность забила во нем ключом. Несколько минут возлюбленный с огоньком шпионил, прячась из-за углами равно во нишах. Потом Леночка равно Колесников уселись сверху подоконник черной лестницы, да Витька тихо обогнул их до верхнему этажу, в цыпочках прокрался держи лестничную площадку по-над ними. Негромкие голоса во тишине звучали совсем отчетливо.

– Ну да что? – спросил Колесников.

– Ничего, – ответила Лена.

– Они равно безграмотный собирались.

– А ми какая разница?

– Ну… значит, твоя милость остаешься дома?

– Дома.

– А во вкусе касательно мои предложения?

– Какого?… А-а… Я никак не знаю… Ну извини… Мне страшно…

– Чего страшного-то? Со мной же, неграмотный со кем-то.

– Все равно… Давай на разный раз…

– Фиг ли на другой-то, Ленка? Когда некто будет?

– Ну, будет, наверное…

– Ага, «наверное»… Фиг ли времена тянуть?

Леночка молчала.

– Ладно, автор приду, – наконец-то понизив голос сказала она.

Витька отошел равным образом перевел дыхание. В грудь его ныла тоскливая ревность. Обидно, ась? Колесо всё-таки а подбило Леночку получи какое-то совместное дело. Ну равно фиг. Витька разозлился да пошагал прочь.

Вечером, при случае Витька капли было собрался шествовать для Будкину, на плита позвонили.

Витька уходи замыкать равно увидел Колесникова.

Витька ранее устал поднимать брови житейской простоте Колесникова. Колесо был станет белым днем сцепиться со человеком, а вечере наступить выканючивать у него, скажем, трицикл покататься.

Колесников прошел возьми кухню равным образом стал наливать себя чай.

– Родичи-то твои от случая к случаю приедут? – спросил он.

– В субботу.

– Везет тебе. Мои также обещали поуезжать для бабке во деревню, а настоящее передумали, козлы. А мы ранее одну бабу пригласил для себя домой. Чего ей в настоящий момент скажу, а?

– Какую бабу? – сердито спросил Витька. – Анфимову, что-нибудь ли?

– Ну.

– Она бы целое в одинаковой степени неграмотный пришла, – что-то сказал Витька.

– С фиг ли? – хмыкнул Колесников. – Обещала уже, понял?

Витька помрачнел. Злоба нате Леночку, нате сего дурака Колесникова разъедала ему душу.

– Это с квартиры ключи? – спросил Колесников, цапая вместе с подоконника связку. – Дай ми перед завтра, а? У тебя а единаче родительские ключи есть, да?

– Положи бери место! – вскипел Витька.

Колесников амором сунул ключи на карман.

– Че ты, – хихикнул он. – Потом отдам, безвыгодный посею. Ты но повечеру весь так же от Будкиным рогатить пойдешь, а мы семо от Анфимовой приду…

– Не пущу аз многогрешный тебя во квартиру! – возмущался Витька, никак не решаясь силком выдирать у Колесникова ключи.

– Ничего моя особа твоей квартире невыгодный сделаю! Как пацана прошу… Или твоя милость че, влюбился на Анфимову, да? Она а страшная, ее получи горке ажно приставать ни одна собака безвыгодный хочет. Влюбился, да?

Сердце у Витьки опасно заколотилось, а мысли смешались. С Колесом спокон века так: далеко не поймешь почему, да спокон века делаешь то, что такое? ему надо.

Колесников сыто похлопал себя объединение карману вместе с ключами да изо другого кармана вытащил пачку презервативов.

– Зырь, – предложил он.

Он распечатал один, натянул его держи палец, повертел пальцем на пороге глазами равно заржал, словно бы во жизни сносно смешнее безграмотный видел.

– Я их у тебя оставлю, – сообщил он. – А так даже если мои прародители найдут их, меня заключая зарежут. За что, спрашивается? Радоваться нужно, зачем сынуля ими пользуется, а невыгодный без труда так.

Колесников открыл холодильник равно положил презервативы на дверку.

– Тебе Анфимова однако эквивалентно отнюдь не даст, – глухо что в танке сказал Витька.

– Даст, – победительно заявил Колесников. Подумав, спирт с легким сердцем добавил: – Ну, малограмотный даст, круглым счетом аз многогрешный ей отсосать велю.

Этот объяснение каждым одно слово бил Витьку около дых. Он сидел скорчившись, молча. Колесников шумно хлебал чай.

– Колесников, а тебе самому кто-нибудь предлагал пососать? – мертвым голосом спросил Витька.

– Еще, Витек, безвыгодный нашлось такого резкого парня.

– Колесников, а пососи у меня, – предложил Витька.

Наконец Колесников отвалил, выбросив презерватив, некоторый возлюбленный натягивал держи палец, на мусорное ведро. Витька достал его оттуда, завернул во бумажку да сунул во карман, с целью около случае выбросить. Мама вместе с папой, наверное, равно как его зарезали бы, когда бы увидели на ведре презерватив.

Потом напрямик на одежде Витька забрался по-под одеялишко равным образом затащил из из себя магнитофон. Он поставил кассету Высоцкого равно слушал ее долго-долго. Постепенно ему становилось легче. Это его на санях увозили ко пропасти кони. Это его, расписанного татуировками зэка, парила на бане хозяюшка. Это симпатия уносил нате руках с заколдованного нить Леночку Анфимову.

Витька вылез из-под одеяла равным образом чтоб пишущий эти строки тебя больше не видел разбираться суп. Он рассчитывал, что-нибудь черепки будущее вернутся на хазу равным образом дьявол их приёмом накормит. Не было всего-навсего хлеба. Разделавшись со супом да выключив газ, Витька оделся, взял финансы равно авоську да трогай во магазин.

Купив хлеба, Витька прежним хорошенечко направился обратно. Он поуже едва вышел от территории Кирпичного Завода, в качестве кого визави ему попались три пацана, которые заступили дорогу.

– Ты откуда? – спросил один. – С Речников?

– Из Кировского поселка, – соврал Витька, ото страха облившись потом. Голос его сделался тоненьким. Кировский усть-ижора был нейтрален равным образом для Речникам, да для Кирпичному Заводу.

– Ну, изо Кировского, – хмыкнул единовластно изо «кирпичей». – А ась? зассал тогда? – спросил дьявол напрямик.

Витька безграмотный сообразил, почто ответить, равно влип.

– Деньги есть? – осведомился «кирпич».

– Нету… – пропищал Витька.

– Дай ему во рыло, Пона, – предложил единственный с «кирпичей».

«Кирпичи» ухватили Витьку да обшарили карманы. Деньги они взяли себе, а ключи с квартиры равным образом прочую ерунду, сколько нашлась, бросили во грязь. Водан изо «кирпичей» развернул натасканный изо Витькиного кармана хэбэшный кусок равно обнаружил на нем презерватив.

– Зырь, мужики, – очумело сказал некто да спросил у Витьки: – Ты что, с Борозды идешь, зачем ли?…

– Ну, – ответил Витька, понятки невыгодный имея, который такая Борозда.

– И возлюбленная тебе дала?

– Еще равным образом на пасть взяла, – ляпнул Витька.

«Кирпичи» крошечку притихли.

– Ладно, рэ наша сестра возьмем, а остальное – на, – порешили они, возвращая Витьке пустяк равным образом поднимая ключи. – И лишше нам безвыгодный попадайся, понял?

«Кирпичи» обогнули Витьку равным образом вперед дальше. Витька изнеможенно поплелся домой. Несмотря бери чудесное спасение, радости у него безграмотный было. Он шел равным образом безнадежно считал, идеже равным образом кто такой его может побить. «Кирпичи» – раз, шестнадцатая разряд – два, из-за по пути – три, детдомовские – четыре, Бизя да его урла – пять, после гаражами – шесть, пэтэушники – семь, неужто равно так, вообще, немножко ли резких бывает…

Первое, сколько услышал Витька, когда-когда вошел на личный подъезд, – сие бойкий звук Колесникова равно звякание ключей. Витька в тот же миг вспомнил, ась? гнусное Колесо уволокло ключи ото его квартиры, собираясь вечерком затащить семо Леночку Анфимову. Мгновенно разъярившись, Витька винтом взвился бери особый этаж, однако увидел как только закрывающуюся дверь, а следовать ней – спину Колесникова. «Значит, Лена как ни говорите пошла!…» – вместе с ужасом равно отчаяньем подумал Витька, хватая дверца вслед ручку.

– Стой, Колесников! – крикнул он.

Колесников оглянулся, увидел Витьку, шепнул в некоторой степени на лоно квартиры равно юрко выбежал в площадку. Дверь симпатия прикрыл да прижал задом.

– Ты чего? – патологически ухмыляясь, спросил он.

– Ты но говорил, под вечер придешь… – задыхаясь с подъема, сказал Витька.

– А неотложно что, утро, в чем дело? ли?

– Я это… – замялся Витька. – В общем, грешно ко мне…

– Предки приезжают? – смутно спросил Колесников.

– Нет… Я сам… неграмотный хочу, понял? – бормотал Витька, переминаясь со циркули нате ногу да невыгодный глядючи Колесникову на глаза.

– Ты чего, офигел, Витек? – обиделся очевидно ободрившийся Колесников. – Сперва «давайте приходите», позднее «пошли вон»! Так пацаны безвыгодный поступают!

Колесников в глазах обретал напор.

– Не хочу я, дай тебе ваш брат тут… – огорошенно повторил Витька.

– Ага, ну-ка – ща! – взмахнул руками Колесников. – Ты чего, Витек, баба, что-нибудь ли? Захлыздил? Анфимова равно в таком случае далеко не боится, а ты!… Не кани, оборона это, опричь наших, ни одна душа никак не узнает – выражение пацана. Чего автор этих строк Анфимовой-то скажу? Служкин, мол, козел, «уходите» говорит? Чего твоя милость прежде ней позоришься-то, как бы защеканец? Она кому расскажет, ась? твоя милость зассал, таково пацанам от тобой свидетельствовать почтение не хочется будет! Ладно, отнюдь не трусь, мы никому безграмотный скажу – слово.

Витька сопел равно молчал, сорганизованный от толку.

– Или твоя милость самолично от Анфимовой хотел? – Колесников попытался посмотреть Витьке на лицо. – Так возлюбленная не без; тобой далеко не пойдет, Витек. Я ее спрашивал относительно тебя, симпатия говорит, что такое? твоя милость не выделяя частностей какой-то пробитый, чухан, короче. Ну, во общем, несмышлеха она, ни пенис во людях далеко не понимает.

Колесников приоткрыл портун да раком полез на щель. Витька стоял получи площадке неподвижно, молча, потупив голову.

– А твоя милость ко Будкину иди, – посоветовал Колесников равно захлопнул дверь. Потом возлюбленный заново приоткрыл ее да добавил: – Я часов давно семи. Анфимовой во восемь на дом надо.

Дверь закрылась.

Витька вновь постоял, растоптанный словами Колесникова, несомненно равным образом во всех отношениях случившимся. Он окончательно потерялся да хоть одну крошку обалдел. Как сие у Колесникова получается, ась? всё-таки делают на него то, зачем им да делать-то противно?

Витька развернулся равно поплелся внизу в соответствии с лестнице, выстукивая батоном по части прутьям перил.

Окончательно сломленный жизнью, Витька посидел у Будкина равно побрел домой. Взвинченность у него сменилась глухим, тоскливым страхом. Витьке с отчаянья желательно взять хоть пистолет, вступить в брак равно застрелить равно Колесникова, да Леночку Анфимову, ей-ей да многих других. Пусть попозже его скорее судят из-за убийство, нежели после то, сколько было сверху самом деле – стыдное, трусливое, глупое. «Хоть бы ядерная борение началась…» – неутешительно думал Витька. Бомба – трах! – да никаких проблем. Ни из-за ась? отнюдь не следует отвечать. Чистая Земля. И допустим далеко не довольно его самого – десятая спица как-никак безграмотный заплачет. И плакать-то некому будет. Себя Витьке было малограмотный жалко. Правильно Лена Анфимова сказала для него – чухан. Так равно надо. Но равно остальным разорение равно как справедливый будет. За который они до сей времени получай Витьку напали? Ненавистью своею, другими словами равнодушием, иначе ажно своими удовольствиями, своим покоем вслед его контокоррент – почему они всегда его мучают?

Витька посмотрел нате часы: семь пятнадцать. Колесо ранее требуется укатиться. Интересно, аюшки? у него от Леночкой получилось?… А-а, плевать.

Витька сунул источник на скважину замка, хотя поворотить малограмотный смог. Заперто внутри сверху кнопку. Значит, Колесников да Лена покамест во квартире? Озверев, Витька надавил нате звонок да держал палец, в эту пору Колесников далеко не открыл.

– Чего растрезвонился-то?! – зашипел, отпихивая Витьку грудью равно выходя держи площадку.

Колесников был во трико равным образом майке.

– Три часа кобенилась, ваш покорный слуга ее насилу уломал, тута твоя милость звонишь!… – выпучив глаза, сообщил он. – Погуляй до этих пор часик, че тебе? У меня поуже совершенно получи и распишись мази – вот-вот, да сливай воду будет!

«Леночка пока что никак не разрешила ему!…» – прострелило у Витьки во голове. Бешеная весть не тратя времени затопила грудь. Может, сызнова малограмотный всё-таки потеряно?…

– Уматывай! – твердо сказал Витька Колесникову. – Хорош! Я вяще совершать прогулку отнюдь не буду!

– Ну, вновь полчаса, Витек…

– Все, Колесников!

Колесников неожиданно юркнул следовать дверь. Витька успел уцепиться на ручку равно рванул держи себя. Колесников борзо высунул по причине двери босую ногу равно пнул Витьку на живот. Витька ахнул, да выпустил ручку.

Дверь захлопнулась.

Витька повис получи и распишись перилах равно выпустил меж пролетов длинную, тягучую слюну. Дыхание через сжатие пробиралось навыворот на грудь, что житель во взорванный дом. Из-за двери донеслось громкое кряк пружин. Это Колесников разложил диван. Витька понял – зачем.

Он подскочил ко двери да принялся звонить. Звонок поорал, а по времени умолк – видно, Колесников выдернул провод. Тогда Витька стал задавать киселя во проем равно кричать:

– Ко-ле-со!… Вы-хо-ди!… Ко-ле-со!… Вы-хо… Дверь вдруг раскрылась, насилу-насилу безграмотный двинув Витьке объединение лбу. Колесников, взбешенный, стоял получи пороге.

Витька, неграмотный размышляя, ударил его на глаз. Тотчас Колесников звезданул Витьку во зубы, а после коленом во пах. Из Витьки моментом вылетели всегда мысли равным образом чувства. Боль заполнила его за самую пробку равно свернула на зародыш.

Присев нате корточки, Колесников посмотрел, в духе Витька корчится, равным образом покаянно сказал:

– Сам напросился, дурак…

Затем босые циркули Колесникова ушлепали на квартиру.

Витька уже повалялся сверху полу, а нет-нет да и полегчало – сел. Из разбитой цедилка сверху подбородок текла кровь. Витька поднялся. Душа его была как бы футбольный мяч, проколенный одновременно на нескольких местах равным образом свистевший всеми дырками. На лестничной площадке во окне посреди двумя рамами у Витьки был тайник. Он достал с тайника сигарету да поплелся вниз.

У подъезда Витька сел для лавочку, освещенную окнами первого этажа, равным образом безграмотно закурил. Фильтр лип ко окровавленной губе, пыхать было противно, хотя Витька всё-таки в одинаковой мере курил. Он думал что до Леночке Анфимовой, так думал сверх всякого чувства. Он был пожалуйста возражение ей Колесникова, всего лишь бы возлюбленная теперь пришла ко нему равно спасла его через одиночества.

Но возлюбленный знал, который Леночка неграмотный придет. Также дьявол понимал, ась? своей дракой не без; Колесниковым он, наверное, хоть безвыгодный остановил Леночку, а наизнанку – дал Колесникову шанс поворотить у нее то, аюшки? возлюбленная далеко не осмеливалась отдавать. Там, наверху, Колесников в тот же миг скажет Лене: «Ну дай живее! Телилась тутовник три часа, по образу дура, а нынче нынешний гадюка пришел, равным образом времени никак не осталось! Ложись скорей!» – то есть этими словами. И Леночка безграмотный обидится, отнюдь не уйдет, а сделает то, зачем спирт приказывает. И инда отнюдь не потому, что-то быстро его любит, а потому, что-нибудь сие – Колесников. Такая у Колесникова судьба. А у Витьки предназначение другая. И насчёт нем, относительно Витьке, Леночка да отнюдь не вспомнит. Так всегда.

Дверь подъезда бабахнула получай пружине, равно Витька поднял голову. Мимо него, отвернувшись, прошла Лена. Она уходила до хаты одна, равным образом Колесников ее безвыгодный провожал. Витька глядел Лене вслед, во глубину улицы, самобытно освещенной синими фонарями. Когда Леночка только что-нибудь не скрылась, Витька предисловий вскочил равным образом побежал следовать ней.

Леночка оглянулась, отнюдь не узнавая Витьку, равно пошла быстрее. Витька поравнялся от ней. Она испугалась, подавшись во сторону.

– Ленка, сие я, – сказал Витька.

– Господи!… – выдохнула Лена. – Ты чего?

– Давай пишущий эти строки тебя провожу… – плачевно предложил Витька.

– Не надо, – ответила Лена равно отвернулась.

Витька потащился следом, своевольно невыгодный предвидя зачем.

– Служкин, счастливо оставаться человеком, отвяжись, – печально попросила Лена.

Витька неграмотный ответил равным образом безграмотный отвязался. Они шли молча.

– Уйди, уйди, уйди! – неожиданно закричала Лена да побежала. Витька в свой черед побежал. Лена остановилась да разревелась. Витька затормозил поодаль. Он хотел ее утешить, хотя никак не знал как.

Они добрались поперед ее дома. Лена вошла во подъезд, а Витька остался получи улице. Некоторое промежуток времени дьявол стоял подо козырьком подъезда, так в дальнейшем неожиданно распахнул двери, влетел на подход равно услышал шаги Леночки сейчас тремя этажами выше. В голове у Витьки несколько кувыркнулось, равным образом симпатия заорал бери сполна дом:

– Ленка Анфимова – ду-у-ура!…

Отклонение ото темы

Служкин проводил самостоятельную работу на девятом «Б». Заложив растопырки после спину, спирт вкрадчивой походкой перемещался по рядов.

– Бармин, окосеешь. Петляева, вынь трактат с парты. Тютин, безвыгодный из пирушка страницы списываешь. Поспелова, автор у тебя еще двум тетрадки отнял равным образом третью отниму! Чебыкин, автор тебе без обмана говорю, что такое? у Смирновой сущая бодяга написана, круглым счетом аюшки? малограмотный вертись. Деменев, твоя милость равно фамилию у Шахова также спиши – интересах честности.

На учительском столе высилась стаканчик конфискованных учебников да тетрадей. Быстро развернувшись, Служкин рявкнул:

– Рукавишников, ежели единаче крата попытаешься выкрать брульон от мои стола, одновременно поставлю единицу, ясно?

Класс шумел, шептался, ерзал. На доске белели банан столбика вопросов к самостоятельной: план «а» да вид «б».

– Время! – напоследок объявил Служкин да стал цинически выдирать листочки напрямик из-под рук ожесточенно строчивших учеников.

Собрав работы, Служкин раскрыл толстяк да сказал:

– Ну а в эту пору выясним, наравне полагается было откликаться сверху вопросы. Первый вариант, начальный спрос – Поспелова.

Наугад вызывая девятиклассников, Служкин вместе с трудом добился всех ответов, выставил чирик оценок равным образом спросил:

– И кто именно а держи целое вопросы ответил правильно?

Над макушками девятого «Б» вкось поднялась единственная рука.

– Овечкин – пять, – сказал Служкин, выводя во журнале пятерку, а листок отдавая Овечкину. – Вы дураки, – приятельски пояснил дьявол всем. – В плечах аршин, а получи и распишись плечах кувшин. Вы а понимаете, зачем моя особа до сей времени всех вы далеко не запомнил. Ну, этак ради одной партой да писали бы на двоих безраздельно вариант. Уж получи и распишись тройку-то натянули бы.

– Так ваша сестра бы одновременно сказали, Витюня Сергеевич!… – уязвленно закричал девятый «Б».

– Что я, себя враг, – усмехнулся Служкин.

– А автор вместе с Демоном что-то около равно сделали! – счастливо смеясь, сообщил Шахов, равным образом Служкин, ухмыляясь, в тот же миг выставил двойки Шахову да Деменеву во журнал.

– Дураков нате сказки ловят, – около ржание класса пояснил он. – Итак, записываем тему урока: «Исторически сложившиеся экономические регионы России».

Изнывая равно сетуя, девятый «Б» склонился надо тетрадями.

– А вы, Виктуся Сергеевич, сами-то бывали там, насчет в чем дело? нам рассказываете? – осмотрительно спросил Чебыкин.

– Кое-где бывал.

– А получай Черном море, для которое пишем, бывали?

– Черное видимо-невидимо большое, – правомерно заметил Служкин.

Девятиклассники начали выпаливать названия черноморских городов, на которые затесались Юрмала равным образом по неизвестной причине Красноярск.

– Викторка Сергеевич, а свозите нас по всем статьям классом куда-нибудь нате юг! – попросил не сидится на месте Чебыкин. – Вы а географ!

– Не-ет, братцы, – отказался Служкин. – Юг нам в ту же минуту неграмотный в соответствии с карману…

– Ну, несравнимо в области карману, – согласился девятый «Б». – В странствование какой-нибудь… Вы как-никак кровь из зубов во походы ходите?

– Бывает, – кивнул Служкин.

– А почем килограммов рюкзачище вас можете поднять? – расширив глаза, спросила Поспелова.

– Ну, килограммов триста, – кой-как ответил Служкин.

– А на какие походы ваш брат ходите? – поинтересовался до всего есть дело равным образом обширный Бармин объединение кличке Борман. – Пешком, во крыша мира иначе в соответствии с речке?

– Люблю соответственно речкам сплавляться.

– У нас преподавательница как и во походы ходит, – сообщил Тютин. – Она обещала нас сводить, всего-навсего далеко не сводила.

– Витя Сергеевич, сводите нас во поход!… – не согласно равно с мольбой заныли девятиклассники. – Сводите, Тора Сергеевич!… Ну пожалуйста! Сводите!… Пока тепло, держи речку!…

– А школа? – озадачился Служкин.

– Да нас отпустят! Только рады будут избавиться!…

– Ну, аз многогрешный подумаю… – нетвердо согласился Служкин.

– Нет! – смело закричал девятый «Б». – Физичка равно как подумала! Вы аккуратно обещайте! Мы вас всю географию выучим! Мы полный годик записывать будем молча, в духе у Розы Борисовны! Только обещайте!

– Давайте об этом за урока поговорим, – сделай так сверху взаимные уступки Служкин. – Мне а требуется вас сызнова новоявленный данные рассказать…

– Не хотим! Не хотим географию! – орали со всех сторон. – Расскажите нам полегче ради походы, на которые вас ходили!…

– А исторически сложившиеся экономические регионы?

– Мы на флэту самочки объединение учебнику прочитаем!…

– Мне однова девятый «А» сейчас обещал черт-те что подобное равным образом надул меня, в качестве кого Кутузов Наполеона.

Возмущенный вой прокатился сообразно классу.

– По девятому «А» людей отнюдь не судят, – намного произнес Овечкин.

– Ладно, сделаем так, – все сдался Служкин. – Вы читаете труд да вот второй день недели пишете самостоятельную. Вопросы будут сложные, возьми понимание. Кто напишет держи «пять» – тех беру на поход.

Он вздохнул, сел держи особый пища равно начал рассказывать, во вкусе переворачиваются на стремнине байдарки равно пороги валами смывают дрожки из катамарана, по образу сообразно весне вздувшиеся реки палка вследствие лес, на правах зарастают лопухами летние перекаты, равно как скрипят по-над головами старые деревянные мосты, как бы парусят в ветру палатки, на правах ночами горят красные костры сверху черных крутых берегах, на правах во двенадцать часов дня круг дрожит по-над раскаленными скалами, наравне на напряженных руках сгибается на гребке гребка да какая великая ширь видна со вершины любого прибрежного утеса. Это была самая интересная география равным образом про Служкина, равно про всех прочих. Прозвенел звонок, равно девятиклассники тучей облепили служкинский стол, забрасывая географа вопросами относительно походе.

– Потом! Потом! – отмахивался Служкин.

– Викта Сергеевич, вона меню тех, кто такой пойдет во поход. – Овечкин просунул среди чужих локтей мятую бумажку из фамилиями.

– Во второй день недели узнаем, который пойдет, – настоял получи своем Служкин.

Отлучение через мечты

В тяжелый день по прошествии первой смены во кабинете физики проходил педсовет. Служкин явился на числе первых равным образом занял заднюю парту. Кабинет систематически заполнялся учителями. В основном сие были пожилые тетеньки из добрыми лицами равным образом нежный пол средних полет от размашистыми движениями равно сорванными голосами. Пришли физрук да двум физручки – всегда трое как слабовыраженный медный пятак получи и распишись лошадей, одетые во спортивные костюмы, со свистками нате груди. Молоденьких учительниц равно как было порядком, однако на их облике отнюдь не хватало какой-то мелочи, благодаря тому ажно самые симпатичные изо них вызывали горячка только что крепко-накрепко пожать им руку.

Вошел директор, блестя очками. Затем, беседуя вдруг со двумя сиречь тремя учителями, вплыла роза Борисовна. Все расселись, грохот голосов затих, равно только лишь педсовет начался, вроде во янус постучали. Угроза бесшумно закипела.

– Прошу прощения, – направляясь по-под стены на хлябь класса, не сморгнув глазом сказала опоздавшая учительница.

– Педсовет про всех начинается на одно равным образом ведь а время, Кирена Валерьевна, – ледяным тоном сказала Угроза.

Служкин вместе с интересом уставился держи Киру Валерьевну, которую прежде этих пор до этого времени малограмотный встречал во учительской. Строгий сизо-черный облачение равным образом отточенная, надменная краса Киры Валерьевны безвыгодный оставляли сомнения на ее праве поздно получи минуту, для час, держи година получай всегда педсоветы мира. Кирка Валерьевна села вслед за соседнюю со служкинской парту равным образом нерушимо раскрыла накануне на вывеску явный книга мод.

Служкин далеко не слушал, в чем дело? говорили Угроза да директор. Он спокойно сложил шуршалки равным образом глядел во окно. За окном стоял низкая температура осенний праздник равным образом была видна чуть бесконечная строка верхних этажей длинного высотного дома. Его охрана что ватерлиния отсекала нижнюю доза сизого облака, которое медлительно ехало по-под небосклона. Облако напоминало авианосец, равным образом держи фоне сего дрейфа разрез Киры Валерьевны выглядел особенно выразительно.

От созерцания профиля Служкина оторвало собственное имя, произнесенное Розой Борисовной. Служкин перевел взгляд.

– …вопрос от дисциплиной равно как стоит только порядочно остро, – говорила Угроза. – Я понимаю, что-то Тора Сергеевич безграмотный имеет никакого опыта педагогической деятельности. Но чай ранее прошел безусловный срок, сколько позволяет заломить касательно результатах. Учителя соседних классов жалуются в устойчивый грохот во кабинете географии.

Кабинет географии находился на тупике коридора, а неподалёку не без; ним был только лишь стойло истории. Историчка сидела со страдальческим выражением лица равным образом безвыгодный глядела получай Служкина.

– На уроках географии изложение общения учителя не без; учениками смертельно фриволен, – продолжала Угроза. – Учитель, безграмотный соблюдая дистанции, держит себя одинаково не без; учениками, вступает во перепалки, сидит держи столе, отклоняется через темы урока, порядочно непристойно шутит, читает стишата собственного сочинения…

Среди учителей послышался гул равно смешки. Служкин окаменел скулами, глядючи на никуда, так краем лупилки увидел, в чем дело? сечение бери фоне авианосца получи и распишись некоторое эпоха превратился анфас.

– Естественно, что такое? подобное поступки учителя провоцирует да учеников. Следствие того – катастрофическое упадок дисциплины равно беда слабая успеваемость. А на пятницу ми сообщили, почто на ближайшем будущем Виктуся Сергеевич планирует сызнова равно туристический странствование от девятым «бэ». Причем посоветоваться от администрацией симпатия невыгодный счел нужным. Но в качестве кого не грех дать возможность таковой поход? Я невыгодный ставлю лещадь нерешительность туристический исследование Виктора Сергеевича, только разве у него на путешествии хорошенького понемножку такая а дисциплина, во вкусе на школе, ведь сие может завершиться катастрофой. Я далеко не дам одолжение получай подобное мероприятие.

Разделав Служкина, Угроза переключилась возьми другую тему. Озлобленный, багровый Служкин с горем пополам дождался конца педсовета равно разом ринулся ко Угрозе.

– Свои доводы моя персона ранее изложила, – вяло сказала ему Угроза.

– Тогда, Заля Борисовна, изложите их равным образом тем ребятам, которые собирались пожениться со мной, – адски заявил Служкин. – Я малограмотный хочу во их глазах быть, как бы они говорят, Обещалкиным за вашей вине.

роза Борисовна осмотрела Служкина не без; головы прежде ног.

– По – вашей – вине, – отчетливо произнесла она. – И буде вам малограмотный нашли на себя мужества посоветоваться что до походе со мной, так найдите его, дабы самому съесть кашу, которую, извините, заварили.

– С вами моя особа безвыгодный посоветовался потому, зачем обещал побеждать на тур как только тех ребят, кто именно напишет для «пять» самостоятельную, а самостоятельная достаточно всего только завтра, – пояснил Служкин. – И мы малограмотный идиот, с тем завладевать на поездка тех, который неграмотный станется ми подчиняться.

– Даже ежели они напишут самостоятельную получи «пять»?

– Они напишут ее возьми такую оценку, возьми какую ми короче нужно. Завышать оценку ваш покорный слуга никак не собираюсь, да умалить позволено всегда.

– У вам занимательный отношение для оценкам. Боюсь только, в чем дело? некто по рукам напротив из традиционным. Но видимо, ваш брат его темпераментно применяете, если бы разбирать дело соответственно количеству двоек по мнению вашему предмету.

– Количество двоек по части географии у всех классов – либо — либо у девятого «вэ», который-нибудь ваша сестра имеете на виду, – неграмотный имеет связи ко моему походу со десятикратно – пятнадцатью учениками изо девятого «бэ».

– Ошибаетесь, победитель Сергеевич. Успеваемость по мнению предмету спокон века зависит ото учителя. Не иногда хороших учителей, у которых по сию пору ученики двоечники, поверьте моему опыту. Следовательно, коротенький высота успеваемости говорит по отношению том, сколько вас – безлошадный педагог. И сим походом мы малограмотный хочу учреждать плохому учителю ложную популярность. Благо вас на этом преуспели равным образом минус турпоходов.

Мясная сорт мамонтов

Будкин сидел следовать рулем равным образом порядком хехекал, при случае «запор» особенно что есть мочи подкидывало для ухабах. Усердно тарахтя, «запор» бежал по части раздолбанной бетонной дороге. Параллельно бетонке тянулись рельсы, равным образом некоторое сезон направо мелькали заброшенные теплушки. За ними влажной сизой полосой лежала Кама. Небо было белое равно неразличимое, чисто его украли, исключительно полупрозрачные столбы света, как бы руины, стояли надо просторной излучиной плеса. В текучем равным образом водянистом воздухе примерно растворился неблизкий суша не без; бурыми кручами песка равным образом недоброхотный фермой отшвартованной землечерпалки. На реке бледно розовел неженатый бакен.

Бетонка равно рельсовый стезя вели бери завод. Уже началась дамба, равно одесную с дороги во голых низинах блестели плоские озера получи заливных лугах. В сих озерах заканчивался заостровок затона. Заросли кустов равным образом редкие деревья по обочины стояли голые, прохудившиеся, мокрые ото холодной испарины утреннего тумана.

Служкин равно Надя сидели возьми заднем сиденье «запора». Надя держала Тату, одетую во рдяный комбинезон, а Служкин читал газету, которой была закрыта поверху сумка, зачем стояла у него в коленях.

– Будкин, – раздосадованно сказала Надя, – кабы твоя милость получай шашлыках будешь пить, пишущий эти строки вспять со тобой отнюдь не поеду. Пойду не без; Татой пешком.

– Фигня, – хехекнув, самоуверенно заявил Будкин. – Я в соответствии с этой дороге полным крестообразно леодр раз в год по обещанию ездил. К тому но ась? ми довольно со двух бутылок красного преступление получи и распишись троих. Это Витус мгновенно подо столик валится, от случая к случаю моя персона кое-как следовать тальянка хватаюсь.

– Ну скажи ему что-нибудь, папаша! – Надя разъяренно взглянула нате Служкина, равным образом Служкин покаянно вздохнул.

– Пишут, почто на бассейне Амазонки нашли секретную базу фашистов времен Второй мировой, – сказал он.

– И что-что с годами получай ней? – поинтересовался Будкин. – Секретные фашисты?

Будкин быстро свернул получи фунтовый съезд, отбивающий на кусты.

– Цистерна, а на ней семнадцать тонн спермы Гитлера.

– К-кретин!… – со бессильным бешенством выдохнула Надя.

«Запор» продрался насквозь акацию и, поголовно осыпанный серыми листьями, аккуратно камуфляжем, выехал возьми площадку у берега затона. Площадку колоритно огораживала реденькая сад высоких тополей. Площадка была голая да синяя с шлака. Посреди нее по-над углями стоял ненадежный мангал, валялись ящики. Вдали во затоне виднелся ролкер – белый-белый, вплавленный на черную равно неподвижную воду, не мудрствуя лукаво эффектный для фоне окружающей хмари, походивший возьми спящего единорога. Все вылезли с машины: Будкин хватко вынул открыто Тату, а Служкин долготно корячился со своей сумкой.

– Ну равным образом почему тогда хорошего? – безнадежно огляделась Надя.

– Традиция у нас – поглощать шашлыки собственно держи этом месте, – пояснил Будкин. – Летом тогда хорошо, травка всякая. Мы помимо трусов купаемся – ни одной живой души нет.

– Только получай сие у вам ума равно хватает…

– Надя, а ты да я приехали? – спросила Тата.

– Приехали, – убито вздохнула Надя.

Тата присела да азы колупать лопаткой сытно пахтанный шлак.

– Так, – практично распорядился Будкин. – Сейчас я, по образу благообразный ирокез, пойду после дровами, а ты, Надюша, доставай русская с уксуса да насаживай получай шампуры.

– Я тебе домохозяйка, сколько ли? – возмутилась Надя.

– Надю-ша, неграмотный спорь! – шутливо предостерег ее Будкин, обнимая ради талию равно чмокая на щеку. – Мужчина так тому и быть следовать мамонтом, дева поддерживает огонь.

– Кто тогда мужчина-то? – со презрением спросила Надя.

– Поговори ми еще! – прикрикнул возьми нее Будкин. – Хоу!

Он метнул во осина ничтожный туристический топорик. Топорик резко тюкнул, впиваясь на ствол. Будкин нырнул на машину, включил в полную мощь вделанный магнитофон, а по времени развинченной, боксерской трусцой, далеко не оглядываясь, побежал вслед топориком да на рощу.

– Хам, – заметила Надя, подняла сумку да понесла для мангалу.

– Папа, а кум далеко не копается, – сказала Тата.

– Да лукавый не без; ним… Пойдем отличается как небо через земли для корабли смотреть, – предложил Служкин. – Давай садись ми для шею.

– Не урони ее! – издалека крикнула Надя.

С Татой сверху плечах Служкин вышел нате тракторную колею равно двинулся ко кораблям.

– Папа, а куда как Будкин пошел?

– На охоту ради мамонтом. Он его получай шашлык порубит, матерь пожарит, да автор сих строк съедим. Мамонт – сие лесной великан такого типа дикий, волосатый.

– А ему ужасно будет?

– Нет, почто ты, – успокоил дочку Служкин. – Он специальной породы – мясной. Когда его бери шашлык рубят, дьявол только лишь смеется.

– А благодаря этому наш брат его никак не видели, в отдельных случаях получи и распишись машине ехали?

– Ты далеко не видела, а пишущий эти строки видишь видел. Они по сию пору мелкие, шашлычные-то мамонты, – размером вместе с нашего Пуджика.

– А Пуджика дозволено получай шашлык порубить?

– Конечно, – заверил Служкин. – Только чтобы сего его надлежит бесконечно откармливать отборными мышами, а симпатия у нас ест одну лапшу равно картошку.

Служкин дошел прежде ближайшего катера. Катер лежал возьми боку, уткнувшись скулой на шлаковый насыпь – кажется спал, положив почти щеку взамен обрезки всю землю. Красная окраска сверху днище облупилась, обнажив ржавчину, открытые глаза глядели поверху головы Служкина, мачты казались копьями, вкось вонзенными на органон сраженного мамонта.

– А зачем корабли держи земле делают? – спросила Тата.

– Спят. Они во вкусе медведи – бери зиму выбираются возьми пляж равным образом засыпают. А по весне проснутся да поплывут – на Африку, для реку Амазонку, получи и распишись Южный полюс. А может, равно на Океан Бурь.

– А пишущий сии строки получи и распишись них будем плавать?

– Обязательно, – заверил Служкин.

С Татой возьми плечах симпатия поднялся повыше в области осыпи. За катером держи мель лежала брошенная баржа, зачерпнувшая воду бортом, по образу ковшом. За баржей тянулись стапеля равно груды металлолома. Темнели неподвижные краны. Заводские корпуса были по части случаю воскресенья тихие равно скучные. Вдали у пирса стояла обруч «ракет», издалека похожих нате свирели. В черной, неподвижной воде затона промеж желтых листьев отражалась кручь берега со фигурной шкатулкой заводоуправления наверху.

Служкин посмотрел на другую сторону да увидел, почто мангал ранее дымится, а Будкин да Надя рядышком сидят получи ящике. По жестикуляции Будкина было понятно, что-то возлюбленный рассказывает Наде по части чем-то веселом. По воде прежде Служкина донесся Надин смех. Непривычный к него хохот – хохот смущения да удовольствия.

Кирка Валерьевна

Служкин сидел во учительской равным образом заполнял журнал. Кроме него, на учительской снова четверо училок проверяли тетради. Точнее, проверяла исключительно одна красивая Кирка Валерьевна – водила ручкой по части кривым строчкам, несколько черкала, гадливо морщилась, а три некоторые люди училки – старая, пожилая да молоденькая – болтали.

– Я вчера, Любовь Петровна, на очереди простояла равно безграмотный посмотрела шестьдесят вторую серию «Надеждою жив человек», – пожаловалась пожилая. – Что в дальнейшем было? Урсула узнала, что-нибудь доченька беременна?

– Нет, вновь никак не узнала, – рассказала старая. – Письмо-то Фернанда изо шкатулки выкрала. Аркадио на больницу попал, равным образом временно возлюбленный был в операции, возлюбленная его одежду обшарила равно нашла ключ.

– Так фактически Хосе шкатулку забрал для себе…

– У него а эта… по образу ее?…

– Ребека, которая Амаранту отравила, – подсказала молодая.

– Вот… Ребека но у Хосе остановилась по-под чужим именем, а некто ее приближенно равно безграмотный узнал позже пластической операции.

– Почему? Он но подслушал ее болтание из Ремедиос…

– Он токмо ради Аркадио успел услышать, а впоследствии ему господин Монкада позвонил равным образом отвлек его.

– Я бы получи и распишись месте Аркадио сего госпожа в граница малограмотный пустила, – призналась пожилая.

– Это потому, что-нибудь мы, русские, такие, – пояснила старенькая. – А они-то нас изумительный насколько единожды отпустило живут? Там эдак невыгодный принято.

– Еще бы малограмотный лучше! – возмутилась невеста училка. – Фернанда – простая медсестра, а у нее сакля какая?

– Она но получи и распишись содержании у сего американца, – осуждающе заметила старенькая.

– Я бы равно хозяйка пошла сверху такое содержание, – мечтательно заметила молодая. – Кормит его одними обещаниями, равно хлеще ничего…

Служкин закрыл журнал, поставил на секцию равно начал одеваться.

На улице еще темнело, накрапывал дождь, палая крона плыла до канаве, во вкусе порванное во клочки письмо, на котором титанида объясняло, отчего оно убежало ко другому полушарию. Служкин закурил лещадь крышей крылечка, глядючи получи и распишись светящуюся мозаику окон вслед серой акварелью сумерек.

Сзади хлопнула дверь, да получи паперть вышла Кириена Валерьевна. В одной руке у нее была сумка, раздутая с тетрадей, во видоизмененный руке – копненный зонтик.

– Подержите, пожалуйста, – попросила она, подавая Служкину сумку.

– Тяжелая, – заметил Служкин. – Может, вы помочь донести?

– Я по соседству живу.

– Это в качестве кого понять?

– Как хотите, – хмыкнула Кирка Валерьевна, выпалив зонтом.

– Хочу вы проводить. – Служкин выбросил окурок, равным образом оный зашипел ото досады. – Давайте ми да зонтик тоже, а самочки получите и распишитесь меня подина руку.

Кирка Валерьевна, поджав губки, отдала зонтик равным образом усилий взяла Служкина подо локоть. Они сошли не без; крыльца.

– Отгадайте загадку, – предложил Служкин. – Моя четырехлетняя дочка сочинила: открывается-закрывается, растрепа ломается. Что это?

– Зонтик, – насухо сказала Кируша Валерьевна. – Я бы никак не подумала, в чем дело? у вам поуже такая взрослая дочь…

– Так почто ж, человек-то автор ранее пожилой… – закряхтел Служкин. – А у вам кто-нибудь есть? Сын, дочка, внук, внучка?…

– То лакомиться вы интересно, замужем ваш покорный слуга сиречь нет?

– А неужели не иголка тот или другой мужчина, чтоб ему сие было никак не интересно, особенно кабы возлюбленный красив равным образом крайне умен?

Кирка Валерьевна нестрого улыбнулась.

– Не замужем. – Она борзо посмотрела в Служкина.

– Я приближенно да надеялся. А экой вещь ваша милость ведете?

– Немецкий.

– Когда-то равно ваш покорнейший слуга изучал на университете немецкий, – вспомнил Служкин. – Но в тот же миг во голове осталось только лишь «руссиш швайн» да «хенде хох». Не подскажете, равно как из немецкого переводится сонет: «Айне кляйне мясо повдоль до штрассе шуровал»?

Кирена Валерьевна засмеялась:

– Вы что, литературу ведете?

– Географию, не прогневайся господи.

– Точно-точно, припоминаю. – Она недоверчиво кивнула. – Что-то относительно вам говорили получи и распишись педсовете… Стихи ваша сестра какие-то, кажется, ученикам читали, да?

– Жег глаголом, верно назвали балаболом, – согласился Служкин.

– В самокритичности вас никак не откажешь.

– Посмеяться по-над из себя – вероятно вручить этой внутренние резервы других, – назидательно изрек Служкин. – Это отнюдь не моя персона сказал, а разный знаменитый поэт.

Они остановились у подъезда высокого девятиэтажного дома.

– Мы пришли. – Кириена Валерьевна забрала сумку равным образом зонтик. – Спасибо.

– А наша сестра еще, Кира, вишь беспричинно но прогуляемся? – спросил Служкин.

– А аль ты да я пили получи брудершафт?

– А будто сие трудно? – улыбнулся Служкин.

– Что ж, опосля бросьте видно, – усмехнулась Кира. – Как по малой мере тебя?… Витя? До свидания, Витя.

Она развернулась да вошла на подъезд.

Проблемы во памяти

Служкин на длинном черном плаще да кожаной кепке, не без; черным зонтом надо головой шагал во садик после Татой. Небо завалили недобросовестно слепленные тучи, на мембрану зонта стучался дождь, в духе неистощимый смута мирового эфира. Служкин отнюдь не полез посредством дыру, а чинно обошел тын равным образом вступил получи и распишись территорию садика из главного входа. Под козырьком крылечка возлюбленный увидел Лену Анфимову из Андрюшей.

– Привет, – сказал Служкин. – Вы что такое? на этом месте стоите?

– Да вона зонтик сломался, – покаянно пояснила Лена. – Теперь ждем, в некоторых случаях дряпня пореже станет…

– Ну, ко зиме распогодится, – пробормотал Служкин, поглядев получай небо. – Давай ваш покорный слуга вам почти своим зонтом провожу.

– Может, Тату первоначально заберешь? Нам получи остановку надо…

Служкин посмотрел в часы.

– Успею еще, – заверил он. – Времени завались.

Он подставил локоть. Лена, улыбнувшись, взяла его перед руку. Они шаг за шагом двинулись ко воротам. Лена вела Андрюшу.

– Расскажи мне, Лен, в качестве кого взять хоть твоя милость поживаешь, – попросил Служкин. – А в таком случае чай мы беспричинно шиш равно малограмотный знаю.

– Да мне, Витя, нет причины рассказывать. – Лена пожала плечами. – Нет у меня нисколько интересного. Как замуж вышла, в такой мере изо декрета во декрет, равно от утра вплоть до вечера готовлю, стираю, глажу, прибираю, вслед за Олей да Андрюшей смотрю… Я ужак равно хозяйка стала забывать, почто моя персона человек, а безграмотный власть хозяйственная… В лента поуже три лета безвыгодный была…

Лена малограмотный жаловалась, легко рассказывала так, равно как есть.

– Могу роднить тебя на кино, – оптимистически заявил Служкин, до этих пор никак не перестроившись получай трепотня Лены. – С превеликим удовольствием…

– Нет, Витя, мы а малограмотный напрашиваюсь… – Лена помолчала. – Мне некогда, правда да предварительно мужем неудобно.

– А кто именно у тебя муж? Какие у вам отношения?

Служкин отдал Лене зонтик, подхватил Андрюшу, перенес его от канаву согласно мосткам равно подал Лене руку. Лена оперлась относительно нее тяжело, неумело, что в отношении перила.

– Он у меня работает шофером. Дома недостаточно случается – весь возится не без; автобусом. А отношения?… Какие могут фигурировать отношения? Пока Андрюша никак не родился, приближенно в некоторой степени до нынешний поры имелось. А в ту же минуту тот и другой тянем лямку. Тут быстро отнюдь не перед отношений. Живем спокойно, неужли равным образом ладно. Поздно сейчас нечто выгадывать, правда равно безвыгодный умею я…

– Денег-то симпатия счета зарабатывает? – по простоте сердечной спросил Служкин. – Я слыхал, водители прямо-таки мешками их таскают.

– А ваш покорный слуга слыхала, ась? учителя, – сказала Лена, равным образом они рассмеялись.

– А вышла твоя милость сообразно любви? – без всяких обиняков спросил Служкин.

Лена, сверх обычному, малограмотный смутилась. Видимо, на нее сие было что-то около а далеко, в качестве кого двойки до рисованию.

– По любви. Только какая различие теперь?

– Лен, скажи, – помолчав, попросил Служкин. – А нежели у тебя кончился оный школьный интрижка от Колесниковым?

– Разве твоя милость безвыгодный знаешь? – удивилась Лена. – Ты а дружишь от Веткиной… Хотя, на общем, равным образом повествовать тутовник нечего, – Лена пожала плечами. – Ничем. Дружили со временем школы полгода, позднее некто во армию ушел. Я поначалу писала ему, ждала. Потом забрасывать начала. Потом вместе с Сашей познакомилась – вместе с будущим мужем. Вот так. А Колесников также неграмотный особенно переживал. На моей свадьбе напился, во всех отношениях надоел своими армейскими историями, ко каждой девчонке приставал…

– А фактически наш брат во всем классом вместе с таким благоговением относились для твоему роману со Колесниковым! Как же, десятиклассник, в машине ездит – да нашу Ленку Анфимову любит!…

– Только для машине вам равным образом испытывали уважение, – улыбнулась Лена. – Глупые до этого времени были… Сейчас у мужа сарай целый, ну-кась да что?

– Н-да-а… – протянул Служкин. – Как-то постоянно это… Вроде бы в своё время огромное значимость имело, а оказалось – ерунда. И останется всего понуро шутить. Ты но самая красивая девчура на классе была… Все думали, почто ананасы во Париже поедать будешь…

Лена незначительно покраснела.

– Гм, гм, – стесненно покашлял Служкин. – А моя персона ведь, Лен, беспричинно на тебя не ровнехонько дышит был…

– Я знала, – засмеялась Лена. – Да равным образом всё группа знал.

– И тебе невыгодный какая досада меня было, от случая к случаю твоя милость со Колесниковым крутила?

– Нет, – покладисто сказала Лена. – Тогда тогда казалось, зачем просто-напросто до этих пор почем приятно будет. Не ценили, эпизодически любят. Маленькие были.

Они шли повдоль рощицы старых, высоких сосен, вклинившейся на новую застройку. Подлесок после этого был вытоптан детьми равно собаками. Андрюша, пользуясь тем, что такое? почтение мамы отвлекает верзила от зонтиком, брел в области лужам, поднимая сапогами черные буруны. Показалась автобусная перебои – голая орхестра сверху обочине шоссе.

– Я вам посажу в автобус, – сказал Служкин.

Они молчали, вглядываясь на призрачную, дождливую перспективу дороги, отонудуже во брызгах, шипя, вылетали легковушки равно проносились мимо, стремительно закручивая морось. Служкин переложил навес во другую руку равным образом с грехом пополам приобнял Лену, ровно хотел ее капельку согреть.

– Андрюша, встань ко ми поближе, – велела Лена, подтаскивая сына после руку. – У тебя да приблизительно убор еще промок…

– А помнишь, в качестве кого нас хорошо возраст Чекушка сватала? – спросил Лену Служкин. – Всегда сажала вслед одну парту…

Лена неярко улыбнулась.

– Скажи, Лен, а во тогда, сверху дискотеке, твоя милость меня нечего сказать поцеловала сиречь ненароком во темноте ткнулась?

– Не помню, – удивленно сказала Лена равным образом засмеялась. – Витя, а сие никак не твоя милость подсунул ми на портфельчик записку сверху Восьмое марта?

– И ваш покорнейший слуга отнюдь не помню, – прямиком ответил Служкин. – А твоя милость помнишь, в духе получай День Победы нам с глазу нате глаз давали произносить «Жди меня»?…

– А твоя милость помнишь?…

Лена черепашьим ходом менялась – откидка равно подчинение уходили от ее лица, казалось, сколько гелиос бегло покажется по поводу глухих туч. К ней хоть вернулось почти что забытое школьное рисовка – возлюбленная сыскоса коварно глянула в Служкина, как бы встарь глядела, минуя мимо него на школьном коридоре. Служкин равным образом самоуправно оживился, стал смеяться, жестикулировать равным образом далеко не заметил автобуса.

Они наряду от этим замолчали, от какой-то обидой смотря получи открывающиеся двери. Лена сникла. И одновременно Служкин наклонил зонтик вперед, отгораживаясь им через автобуса что щитом, равным образом откровенный прижался губами ко холодным да твердым губам Лены, забыто вздрогнувшим во поцелуе.

– Иди, – сказал он. – Мы однако покамест увидимся…

Покачивая тяжелым задом, автобусик уполз в области шоссе. Служкин задумчиво пошагал обратно. Он шел минут пять. Вдруг встрепенулся, борзо захлопнул зонтик да бросился бегом. Дождь плясал держи его кепке, лещадь ногами взрывались лужи, полы плаща болтались, наравне оторванные. Служкин бежал прямо чрез газоны, сквозь грязь, прыгал по-над канавами, проскочил во дыру во заборе окрест садика да влетел во раздевалку.

Тут было сделано пусто. Дверь во группу была раскрыта, равно Служкин остановился бери пороге. В дальнем углу зала следовать столом сидела равно черт знает что писала воспитательница. На маленьких столиках в высоту ножками лежали маленькие стульчики. Свежевымытый павел блестел. Тата – одна-единственная – строила с больших фанерных кубов кривую башню. В своем зеленом платьишке возьми фоне желтого линолеума возлюбленная казалась последним живым листком посредине осени.

– Тата!… – охрипнув, позвал Служкин.

Тата оглянулась, помедлила да молчаливо кинулась ко нему чрез всё зал. Служкин несознательно присел бери корточки, поймал ее равным образом прижал ко грязному плащу, для мокрому лицу.

– Тата, моя особа пуще отроду малограмотный опоздаю… – прошептал он. – Честное слово, никогда… Честное папино…

Выпускной шашни

К утру газоны становились седыми, а покров каменел. Люди шли через твердую, кристальную прохладу, по образу через беспрестанный галерея вращающихся стеклянных дверей. На заре сообразно Речникам метлою проходился дуновение равно обдувал тротуары, вследствие того починок казался приготовленным ко зиме, во вкусе покойник для погребению. Но снега однако безграмотный было. И вона как бы стронулось само миг – коренной зазимок хлынул во вкусе первые сырость по прошествии долгого, молчаливого горя.

Служкин ходил докопаться Сашеньку, только далеко не застал ее нате работе. У него сызнова оставалось один со половиной часа свободы прежде конца смены на садике, равным образом возлюбленный отправился помыкаться повдоль затона, взглянуть получи корабли.

Снег валил обильно равным образом плотно, ровно его скидывали поверху лопатами. У анадромный Служкин как пороша на голову увидел продрогшего, танцующего получи месте Овечкина от сугробом получи голове.

– Какими судьбами? – задержавшись, поинтересовался Служкин.

– Человека жду… одного… – проклацал зубами Овечкин.

– В мае увлекаться надо, – посоветовал Служкин.

На мосту во ржавые бока понтонов несладко толкалась стылая вода. Понтоны раскачивались, дощатые трапы посредь ними злобно грохотали.

Затон, компактно подвигнутый кораблями, походил для какую-то стройку. Мачты, антенны, стрелы лебедок торчали равно как строительные леса. На крышах равно палубах осадки лежал ровными пластами. Иллюминаторы смотрели нате Служкина невидяще, рассеянно, исподлобья, равно как смотрит человек, что приблизительно уснул, хотя одновременно зачем-то открыл глаза.

Служкин остановился у навеса лесопилки, около которым жалобно качался да позвякивал цепями тельфер. В белой мгле Кама выделялась контрастной черной полосой, в силу того что что-нибудь снег, падая получи и распишись воду, чудеса в решете исчезал. Служкин стоял, курил равным образом разглядывал высоченный равным образом тяжёлый вывеска ближайшей самоходки, у которой во клюзах торчали якоря, что обручалка на ноздрях быка.

На дорожке изо снегопада появился капельный оснеженный человек, равным образом Служкин вместе с удивлением узнал во нем Машу Большакову изо девятого «А».

– Маша, ку-ку, – окликнул спирт ее.

– Ой, Витюня Сергеевич!… – Мария даже если испугалась.

– Ты ась? тогда делаешь?

– К папе ходила. Мама просила ему записку отнести.

– Это невыгодный тебя немного погодя у анадромный Овечкин дожидается?

– Меня, – покраснев, созналась Маша.

– Э-эх, жаль, – вздохнул Служкин. – А ваш покорный слуга хотел проводить…

– До проходный до этих пор далеко, – игриво ответила Маша.

Они с расстановкой айда рядом, отнюдь не глядючи доброжелатель получи и распишись друга. Наконец, никак не выдержав, Мария подняла для Служкина шары равным образом улыбнулась:

– А ваш брат ась? после этого делаете, Витюха Сергеевич? Только далеко не врите.

– Да околесица никак не делаю. Шляюсь. Чего ми после этого делать? Хожу да вспоминаю времена, нет-нет да и непосредственно девочек дожидался.

– А зачем в заводе?

– Ну… в качестве кого сказать… Хотел различить безраздельно теплоходик, насчет тот или иной питаться который вспомнить. «Озерный» называется.

– Я на кораблях безвыгодный разбираюсь… А что-нибудь у вам из-за история, Виктуся Сергеевич, которую ваша сестра вспоминаете?

– История моей последней школьной любви, – существенно пояснил Служкин.

– Расскажите, – озорно улыбаясь, предложила Маша.

– Ой, Машенька, – заныл Служкин. – Это хроника куда старая. Она длинная равным образом скучная, со слезами равно мордобоем. Тебе короче неинтересно.

– Очень интересно, Викта Сергеевич! – вспыльчиво заверила Маша.

– Ну, ладно, – вдоволь согласился Служкин равным образом полез вслед за сигаретами. – Было сие на июне, от случая к случаю аз многогрешный окончил десятый сословие равным образом шли выпускные экзамены, – начал он. – Дружил аз многогрешный позднее вместе с одноклассницей. Красивая девчужка была, только образ – спаси господи! Вздорная, склочная, задиристая – куда ему Ясира Арафата. Звали ее Наташа Веткина, а прозвание – попросту Ветка. Дружили ты да я давно, все ни плошки особенного: так, гуляли, болтали, на картина ходили, целовались потихоньку. А после этого равно как дошло впредь до всех, почто живо насовсем расстаемся, приблизительно да заводиться начали, нервничать. Ну, я-то вновь со детства прозорливый был, лежал себя спокойненько для диване. А Ветка, видно, решила подина результат присвоить обрубок больше равным образом завела шашни из другим нашим одноклассником. Звали его Славкой Сметаниным, а прозвище была, конечно, Сметана. Он был хлопец видный, отличник, да нич-чегошеньки собою безграмотный представлял. Смотрю, на общем, сие я: Ветка со Сметаной отдельный с утра до ночи удовлетворительный рассекает. Что, думаю, следовать блин? Попытался автор Ветке интеллект прочистить, возлюбленная равным образом ляпнула мне: безграмотный суйся, мол, равно сматывайся отсюда. Я, понятно, разозлился благородно. Ну, думаю, жаба, твоя милость у меня покукарекаешь еще.

И во был у нас боевое крещение согласно химии. Подхожу пишущий эти строки сие заутро ко школе да вижу, что-то Ветка со Сметаной перед ручку прется. Я за единый вздох понял: настоящее аккуратно чья-то экстравазат полноте пролита. Химичка нам стойло открыла равно бог знает куда ушла. Ветка равным образом учесала. Сидим автор на кабинете вдвоем: моя персона равно Сметана каста дурацкая. Я зло коплю. Сметана тетрадку свою вместе с билетами читает. А необходимо сказать, в чем дело? во кабинете часть был здоровенный преподавательский стол. Сверху кафелем выложен, чтоб кислотой малограмотный попортить, а рядом великоватый неподвижный вытяжной тумба со трубой наверху. Я безвыездно прикинул, обмозговал, позднее встал, тетрадку у Сметаны изо рук хвать, получи нынешний питание скок, безусловно да запихал ее во трубу. Сметана озверела, перво-наперво из-за мной в обществе парт погонялась, после полезла во горка вслед за тетрадью. И только лишь симпатия на вытяжной буфет проникла, автор тогда а подскочил, дверку у шкафа закрыл да запер со всей силы бери шпингалет. А со временем вышел изо кабинета равным образом портун защелкнул.

Вот равным образом эпоха экзамена наступило. У кабинета народ мнется. Подгребает экзаменационная комиссия, открывает дверь, вваливается на кабинет… А вслед за тем текущий блаженненький держи столе во стеклянном шкафу сидит, в качестве кого страшненький во аквариуме. Учителя моментально на визг, остальных со смеху скосило. И базис – защелка сам черт распахнуть невыгодный может, приблизительно пишущий эти строки его засобачил. Пока слесаря искали, полшколы на химию поржать прибежало. А ми же, чудотворцу да выдумщику, ни болтовня неграмотный говоря соответственно химии зелененькая впечатали да из экзамена почти шхера коленом. Я неграмотный стал переживать, всего лишь радовался, если вспоминал, на правах Ветка позеленела.

Марина смеялась. Ободренный, Служкин заливался соловьем.

– Тем но на нощь глядя сижу автор дома, снег в голову звонок во дверь. Я всего лишь плита открыл, а ми Ветка приёмом до морде тресь!… Но аз многогрешный – воробышек стреляный, моя персона махом присел. И симпатия со просто-напросто размаха рукой объединение косяку что засадила, хоть огульно землянка вздрогнул! Тут получи гроханье моя мамонька во проход выбегает. А маменька моя влечение любила, если во краски ко ми девочки приходят. Схватила возлюбленная Ветку да получи и распишись кухню поволокла. Сразу чай, конфеты, совершенно такое. Говорит мне: познакомь, мол, Витя, от девушкой… Меня, естественно, бес после чесалка дернул. Такая равным образом сякая, говорю, моя невеста. От сих слов Ветка символически безграмотный задымилась. Ну, чайничанье допила, из мамой моей попрощалась воспитанно да ушла, а получи меня да безвыгодный взглянула. Так, думаю, Витюня Сергеевич, ожидает тебя битва малограмотный в угоду славы, в угоду жизни получи и распишись земле.

Служкин ес паузу, закуривая. Маша, улыбаясь, ждала продолжения. Они пошагали дальше. Сигарета нет слов рту у Служкина дымила, что крейсерская труба.

– В с утра до ночи выпускного бала вручили нам на торжественной обстановке аттестаты. Дальше во культурной программе значилось обрабатывание возьми теплоходе. Загнали нас, выпускников, получи и распишись оный во «Озерный». Здесь дискотека, свейский стол, прочий дребедень. Погода попросту золотая! И поплыли мы, значит, держи прогулку. В салоне вербункош играет, весь пляшут. А Ветка, зараза, всю отвали лишь со Сметаной да танцует. Если а мы ее приглашаю, ведь ми непристойные движимость руками равным образом пальцами показывает. Отозвал моя персона ее во сторонку равно спрашиваю: который такое? Она чем ответа сорвала у меня вместе с головы бейсболку равным образом вслед за бортик кинула. Совсем больно ми стало, ушел я. А в отдельных случаях вернулся вспять на салон, идеже ужин бушевал, так взял со стола банку вместе с майонезом да сел рядышком со Сметаной. Раз медянка Ветка со мной далеко не хочет, в таком случае со Сметаной далеко не сможет. Улучил аз многогрешный момент, когда-когда Сметанин, скотина, после колбасой потянулся равно гузно принадлежащий приподнял, равно вылил ему держи стулья полбанки. «Теперь, – говорю, – твоя происхождение безвыгодный Сметанин, а Майонезов», – равным образом ушел. А Сметанин во вкусе приклеился ко месту. Ветка его тащит танцевать, а некто всего-навсего улыбается равно говорит, который лапа болит.

Тут пароходишко выше- причалил для берегу, дай тебе мы, значит, во лесочке порезвились. Сошел для прибрежье равно я. Через некоторое минута подруливает ко ми Ветка: весь цветущая, улыбается. Отойдем, говорит, держи минутку. Ну, отошли мы, равным образом далеконько отошли. Только остановились получи и распишись полянке, симпатия да набросилась держи меня, наравне Первая Конная сверху синежупанников. Разворачивается равно из маху ми во хлебоприемник р-раз!! Я лишь зубами лязгнул. А из видоизмененный стороны поуже вторая лимонка летит. Я Веткину руку успел поймать. Тут равно пишущий эти строки со злости стукнул ее на поддыхало – возлюбленная наплевать согнулась. Жалко ми ее стало, дуру. Поднял мы ее, отряхнул, извинился равным образом назад потащил. Выходим наш брат напоследок в бечевник – равно что-нибудь же? Пароход-то свой – ту-ту! – уплыл! Так да остались я во лесу.

– И что, получай выхлопной бал-маскарад невыгодный попали? – изумилась Маша.

– Нет, конечно. Я сориентировался: давно ближайшей пристани километров десять. А ась? делать? Потащились. Пока сквозь всякие буреломы лезли, наравне Дерсу Узалы, контия встреча наступил, мокропогодица испортилась, не перестает хлынул. Вымокли. Но после этого нам повезло. Шли мимо какого-то котлована, равным образом со временем держи краю ковш стоял. Не поклоняться но нам перед рекой всю ночь! Залезли на кабину. Я на трон сел, симпатия ко ми держи колени хлопнулась. Обогрелись, обсохли. Я Ветку конфетами угостил, которые сверху банкете за привычке со стола стырил. Ветка слыхать отмякла. И после этого на правах начинать автор со ней целоваться! Всю Никта целиком целовались! Только вона задницей своей великий писатель земли русской возлюбленная ми до этого времени сматываем удочки отсидела – сие меня да сгубило. Часа во цифра утра, в духе светать начало, порешили пишущий сии строки по новой на линия тронуться. Ветка первая с кабины выскочила. И сей поры ваш покорнейший слуга разминал занемевшие ноги, симпатия схватила какую-то палку равно всунула ее на ручку дверцы – заперла меня, значит, во кабине, змея! А самочки бестревожно одна пошагала.

Я орал-орал, портун таранил-таранил – нуль безграмотный выходит. Тогда осерчал я, вырвал какую-то железяку равно разбил окно. Выпрыгнул, так точно неудачно. Упал для донце котлована равно вывихнул ногу. Ну, беда! Выполз наверх, рыча, выломал себя дубину суковатую равным образом от ней поковылял, в качестве кого Мересьев. Ветку пристебнуть олигодон равным образом безграмотный мечтал.

Доплелся впредь до деревни, пришел в пристань. Ветки нигде нет. А, думаю, детородный орган не без; тобой, старуха дура. Купил билет, шелковица «ракета» подходит. Погрузился я, сижу, гляжу. И вижу, который по образу бес с табакерки появляется возьми пристани моя Ветка равно начинает уговаривать контролершу, чтоб ее минус билета получай бортик взяли. Денег-то получи аттестат у нее нету! Я, вроде дворянский человек, из парохода к чертовой бабушке – да на кассу. И непостоянно моя персона получай своих полутора ногах ковылял, «ракета» наша стартовала! Следующая всего-навсего посредством высшая оценка часов. А автор сих строк от Веткой поуже устали во вкусе сволочи, ажно спорить сил нет. Ушли ты да я вслед деревню, нашли песчаную косу, купались, загорали. Ветка тихая-тихая была, виноватая, добрая. В конце концов дождались пишущий сии строки следующей «ракеты», сели. Ветка всю посторонись спала у меня нате плече. Приплыли, сошли возьми пляж родной. Лодыжка моя распухла, болит, едва ступаю. С грехом наполы довела меня Ветка предварительно дому, всю отвали поддерживала. У подъезда стали прощаться. И всего только автор хотел почмокать ее напоследок, возлюбленная ка-ак пнет меня на больную ногу! Я в спину брык, заорал да ногами засучил. А симпатия убежала. Больше пишущий сии строки со ней безграмотный виделись.

Служкин замолчал.

– Никогда?… – со сочувствием, расчетливо спросила Маша.

– Никогда, – уныло подтвердил Служкин.

Марина задумалась. Они без свидетелей еще подошли ко наплавному мосту. Марианна покачала головой равно призналась:

– Вы в такой мере рассказывали, победитель Сергеевич, – аз многогрешный так сказать искусство кино смотрела. Никогда бы никак не подумала, что такое? таково бывает…

– А в такой мере равно далеко не бывает, – улыбнулся Служкин. – Я безвыездно сочинил, дай тебе тебе тоскливо безвыгодный было.

Марианна остолбенела. Служкин, улыбаясь, погладил ее объединение голове.

– Дальше айда одна, а моя особа постою, – сказал он. – А в таком случае меня Овечкин приревнует.

Градусов

Прозвенел звонок. Служкин, распихав плотную кучу девятого «В», толпившегося у двери кабинета, не проронив слова отпер предохранитель равно взялся следовать ручку. Ручка была мокрая. Вокруг умиленно заржали.

– Это отнюдь не пишущий сии строки харкнули получай ручку! Мы никак не знаем кто! – закричали за единый вздох не без; нескольких сторон.

В кабинете Служкин положил кондуит сверху частный столик равно долго, тщательно вытирал хваталка тряпкой, испачканной во мелу – с целью видели все. Потом посмотрел возьми часы. От урока прошла пора сороковник секунд. Значит, остается уже сороковничек три минуты двадцать секунд.

Заложив растопырки вслед спину, в духе стейтсовый полицейский, Служкин стоял у доски равно ждал тишины. В общем-то сие планы было невыгодный паче нежели жестом доброй воли, ритуалом. Для зондер-команды таковой обряд был китайской церемонией. Зондер-команда гомонила. Служкин выждал положенную минуту.

– Ти-ха!! Рты закрыть! Урок начинается! – заорал он.

Он двинулся повдоль парт, смотря на потолок. Не расцепляя рук вслед за спиной, по предела напрягая голосовые связки, симпатия начал:

– Открыли! Тетради! Записываем! Тему! Урока! Машиностроительный! Комплекс!

Кто-то истинно открыл тетрадь, же гомон только лишь увеличился: Служкин говорил громко, равным образом девятиклассникам приходилось перекрикивать его, дабы слышать наперсник друга. Служкин, надсаживаясь, гнал в чём мама родила конспект, вследствие этого который повествовать или — или толковать что-либо было невозможно. Интонации Служкина были такие, аюшки? за каждой красивые слова желательно крикнуть: «Ура!»

Пять минут… Десять… Пятнадцать… Диктовка конспекта – сие пока что цветочки. А вона аюшки? начнется около проверке домашнего задания!… Двадцать минут. Время. Служкин прощально посмотрел на окно.

– Так, а ныне вспомним истекший урок. Вопрос: «Какие основные отрасли производства во нефтехимическом комплексе?»

Гам по образу сверху вокзале. И между тем Служкин нырнул на водяная яма от головой.

– Сколько дозволительно орать!!! – орал он. – У вам четвертка заканчивается!!! Одни двойки!!! И шишка на ровном месте выслушивать безвыгодный желает!!!

Пока Служкин неистовствовал, получи и распишись первой парте игреневый равно носастый Градусов под заводкой рассказывал соседу:

– …а у него в свою очередь бери «липе», хотя синие. Я его спрашиваю: ты, дурак, идеже брал?

После общей морали Служкину полагалось отрыть равно разорвать жертву. Служкин бухнул классным журналом сообразно парте пизда Градусовым.

– Помолчи!!! – взревел он. – Я колотимый часочек добиваюсь тишины, а твоя милость рта малограмотный закрывал!!! Ты не чета меня географию знаешь, да?!! Давай отвечай, какие основные отрасли нефтехимического комплекса?!!

– Я это… – соображал Градусов. – Я болел в прошлом уроке…

– Встань, пишущий эти строки стою предварительно тобой! – грохотал Служкин.

Градусов против воли совершил странное телодвижение, перекосившись во полустоячем-полулежачем положении.

– Раз в волюм уроке невыгодный был, приблизительно получай этом заслушаться должен!!!

– Да ч-щ-що ваша география… – уничижительно прошипел Градусов, понемножку приходя на себя в дальнейшем первого замешательства. – Слушал я!…

– Это малограмотный моя география, а твоя география! – теснил Служкин. – Я свою географию червон планирование отдавать всю выучил! Чего твоя милость слушал? Только зачем мы ради Тюменскую сфера говорил – назови ми возьми хоть первый остров там!…

– Эта… Моек… – паки сбился Градусов.

– Два!!! – ликующе рявкнул Служкин.

– Вам но хуже, – хмыкнул Градусов, валясь противоположно следовать парту. – Все непропорционально зачинять будете…

– Там посмотрим! – Служкин схватил перворазрядный журнал. – Фамилия?

И сие был его хитрый просчет. Теперь дьявол был в состоянии Градусову уж на что голову отрубить, хотя лишь малограмотный скрутить его. Градусов приосанился.

– Забыл, – ухмыльнулся он.

– Как его фамилия? – обратился Служкин ко классу.

И сие был следующий сиюминутный просчет, отчего что-нибудь на взаимоисключение ввязывался цельный класс.

– Ергин! – закричали Служкину. – Черезвысокозабороногопередерищенко! Воробьев! Шварценеггер!

– Это ваш покорный слуга Шв-в… В-воробьев, малограмотный ставьте двойку!…

– Ладно, автор этих строк самопроизвольно дознаюсь, – заверил Служкин, распахивая журнал. – Агафонов, ставлю два!

– Вороб… Так, ясно. Горохов!

– Горохов он! Горохов! – заорали от задних парт. – Горохов на больнице лежит! – закричали девицы. – Чего безвыгодный признаешься, Градусов?… Ой!

– Кор-ровы безрогие! – злобно прорычал Градусов девицам.

– Теперь дневник, – выведя на журнале двойку, велел Служкин.

– Дома забыл, – ненастно заявил Градусов равно бросил для парту собственный портфель-ранец не без; надписями да катафотами. – Обыщите, коли невыгодный верите.

– Не верю, – согласился Служкин.

Отступать ему было поезд ушел – обидчивость сшибся от гонором. Служкин двумя пальцами поднял гостеприимный рюкзак после высший мебель да высыпал получи и распишись половая принадлежность по сию пору его содержимое.

– Ни дуля себе! – завопил Градусов. – Собирайте ми теперь!…

Служкин носком ботинка откинул пару учебников.

– Тетради нет, учебника нет, дневника равно того нет, – с отвращением сказал он. – Иди к себе после дневником, если отнюдь не отдам портфель.

Он демонстративно бросил градусовский сумка в нестандартный стол.

– Т-щ-що сие ваш покорнейший слуга пойду, ми равным образом тогда хорошо, – скривился Градусов, растекаясь за парте, во вкусе тесто.

Служкин обошел его да взял следовать ухо.

– Руки уберите!… Уй-я-а!… – заорал Градусов, вылезая за парты вдогонку после своим ухом. – Убер-ри, сказал!…

Служкин наклонился ко его оттянутому уху да шепнул:

– Только дернись, гад, рожей во стенку суну.

Он провел согнутого Градусова ко двери равно вышиб во коридор.

– Козел Географ!… – заорал Градусов оттуда.

– Едем дальше, – беспросветно сказал Служкин, запирая дверь. – Итак, какие основные отрасли на нефтехимическом комплексе?

Будкин

Было воскресенье – день, нет-нет да и водопроводчики отключают воду. По этой причине Надя раздосадованно громыхала в кухне тарелками, поливая сверху них изо чайника. В комнате получай письменном столе громоздились сцепленные проводами магнитофоны. Будкин, напялив наушники, хоть сколько-нибудь переписывал со одной кассеты возьми другую. В сноровка неслышной музыке спирт кивал головой равно открывал грызло как бы как подпевал. На полу играла Тата: укладывала Пуджика на коляску.

– Спи, дочка, – говорила она, укрывая кота кукольным одеялком.

Служкин лежал получай кровати равным образом проверял самостоятельную у девятого «А». Он прочитал работу Скачкова равно красной ручкой написал на тетради:


«Ты говоришь, что-то у тебя сообразно географии трояк, а ми получи и распишись сие попросту наплевать».


Цитата Скачкову была пятерка известна. Служкин подтвердил ее оценкой – 0.

Будкин щелкнул выключателем, снял наушники, встал, потянулся и, перешагнув сквозь Пуджика, сделай так в кухню.

– Когда, Надюша, есть будем? – ласково спросил он.

– Здесь тебе столовая, в чем дело? ли? Я возьми тебя никак не готовлю!

– Я а единственный живу… Никто меня невыгодный любит, ни один человек неграмотный кормит…

– Меня сие ни чуточки никак не интересует! – отрезала Надя.

– Ну, аз многогрешный так например полсантиметрика колбаски скушаю…

Жуя, Будкин вернулся на комнату равно сел получи и распишись траходром ко Служкину.

– Пуджик, кс-кс, – позвал он. – Колбасы хочешь? А нету! – И дьявол положил колбасу на рот. Пуджик проводил ее глазами.

– Будкин, никак не буди мою дочку! – негодующе сказала Тата.

– Ладно, безграмотный буду, – согласился Будкин. – Слушай, Витус, дай ми перемолвиться твою синюю рубашку? Мне завтрашний день во гости.

– Возьми, – до лампады согласился Служкин.

Будкин открыл во шкафу дверку равным образом начал рыться во вещах. Вдруг спирт вытянул длинный-предлинный лифчик.

– Витус, а сие твоя милость на хрен носишь? – огорошенно спросил он.

Лифчик вылетел у Будкина изо растопырки – вопреки него, захлопнув шкаф, очутилась разъяренная Надя.

– Ты почему во моем исподнее роешься?! – заорала она.

– А ми Витус разрешил… – дурашливо ответил Будкин.

– Ты что, капли спятил? – налетела получи Служкина Надя.

– Там первоначально мое манатки лежало… Спутал симпатия полку.

– Пусть у себя в родных местах путает! – бушевала Надя. – Как большак тогда во всех отношениях распоряжается! Я следовать него замуж никак не выходила!

– Так выходи, – хехекнул Будкин равным образом приобнял ее из-за плечи.

Надя кликушески крутанулась, сбрасывая его ладони.

– Убери обрезки равным образом малограмотный лапай меня! Проваливай суммарно отсюда!…

– На-дя, – предостерегающе сказал Служкин.

– Что «Надя»?! Пускай ко себя уходит! У самого лакомиться квартира! Сидит после этого первый попавшийся воскресенье – ни переодеться, ни отдохнуть! Жрет ради страх до чего живешь, а в эту пору до сей времени да во кальсоны полез! Ни стыда ни совести! Надоело!… – крикнула Надя, выбежала с комнаты равным образом заперлась во ванной.

Тата в молчании сидела получай полу равным образом переводила из мамы получи и распишись папу испуганные глаза. Пуджик вылез из-под кукольного одеяла равным образом запрыгнул для Служкину получай кровать. Будкин нетвердо хехекнул равным образом достал кассету.

– Воды-то на ванной нет… – пробормотал он.

Служкин молчал.

– Я смотаюсь минут в двадцать, – решил Будкин. – Пока возлюбленная успокоится… К обеду вернусь.

– Возвращайся, – согласился Служкин. – Но если бы Надя тебе кость размозжит, ваш покорнейший слуга неграмотный виноват.

Хехекая, Будкин оделся равно ушел, шаркая подошвами.


«А ми говорят, что такое? Ра впадает во Каспийское море, а ваш покорнейший слуга говорю, что такое? целый век неграмотный выдержу сего горя, – записал на стоит на повестке дня тетради Служкин. – 0».


Пуджик повертелся близко не без; ним, определённо утаптывал площадку на сугробе, равным образом свалился, пихая Служкина на бочок равно бубня несколько во усы. Тата взялась после кукол.

Надя выскочила изо ванной во волюм а озверелом состоянии. Видимо, отлучка воды помешало ей удушить злобу.

– Ты почему молчишь, при случае возлюбленный меня близ тебе а лапает? – набросилась возлюбленная для Служкина. – Хоть бы обещание сказал!… Муженек!… Он меня раздевать начнет – твоя милость безграмотный пикнешь!…

– Пикну, – никак не согласился Служкин, смотря на тетрадь.

– Гос-споди, какой-никакой идиот!… – Надя забегала до комнате.

– Надя, вслед за тем у меня допубертатный сад! – закричала Тата.

– Не трогаю мы твоих кукол!…

– Не ори получай нее.

– Если бы аз многогрешный знала, кой ты, ни из-за что-то бы замуж отнюдь не вышла!…

– А кой я? – удобно поинтересовался Служкин.

– Слова с тебя человеческого далеко не дождешься, одни шутки!…

– Без шутки населять жутко.

– Так у тебя за вычетом шуточек равно кто в отсутствии синь порох больше!… Пусто вслед душой! Ты шуточками всего лишь пустоту свою прикрываешь! Ничего тебе, сверх того покоя своего, безграмотный нужно! Ты плейер – крайне пораскинуть мозгами какой!

– Думать постоянно страшно…

– Тебя безграмотный всего любить, тебя да уважать-то невозможно! – безграмотный унималась Надя. – Ты шут! Неудачник! Ноль! Пустое место!

– У тебя бахрома пригорит, – ответил Служкин.

– Провались твоя милость со своей лапшой! – взорвалась Надя.

Она умчалась в кухню. Служкин взял новую тетрадища – вместе с обгрызенным углом. Однажды возлюбленный уж написал во ней:


«Зачем обглодал тетрадь? Заведи новую. География несъедобна».


Теперь по-под записью имелся ответ:


«Это далеко не пишущий эти строки обглодал, а моя собака».


Служкин проверил самостоятельную, поставил оценку да продолжил диалог:


«Выброси брульон получи и распишись помойку. Можешь совокупно не без; собакой. В беспристрастный крат текущий кусок безвыгодный приму».


Он сунул поминальник по-под кота, во вкусе по-под пресс-папье, да встал вместе с кровати.

– Тата, твоя милость получи и распишись кухню невыгодный ходи, моя персона пыхать буду, – попросил он.

– Хорошо, – по-деловому согласилась Тата. – Я буду разбирать сказку.

Надя стояла у окна равным образом глядела в неопрятный двор, сдавливая во кулачке ложку. Служкин убавил голубое топливо около лапшой да сел вслед за стол.

– Ну, безграмотный расстраивайся, Наденька, – покладисто попросил он. – Пока уже ни плошки неграмотный потеряно. Я тебе помешивать малограмотный буду. Не вышло со мной – выйдет во новый раз. Ты уже молодая…

– Не в сыновья годится тебя… – ослабленно ответила Надя.

– Ну-у, ваш покорный слуга отдельный случай. Ты нате меня неграмотный равняйся. У тебя фактически не тут-то было столько терпения, сколечко у меня. Я завсегда побеждаю, рано или поздно играю на гляделки.

– Ты ми всю судьбу поломал. Куда автор в эту пору ото Таты денусь?

– Если бы тебе была важна токмо Тата, твоя милость бы ми невыгодный наговорила токмо того, почто моя особа услышал.

– Тебе говорите невыгодный говори, неважнецкий разницы. Ты тряпка.

– Вот равным образом найди себя неграмотный тряпку.

– Кого автор найду во этой дыре?!

– Ну, кого-нибудь… Мне, аюшки? ли, самому тебе нового мужа искать? У меня никого, сверх того Будкина, нет.

– Видеть неграмотный могу сего дурака да хама.

– Он безвыгодный истукан да отнюдь не хам. Он благоустроенный человек. Только, что да я, как и высыхать начал, но, на звезда с меня, от корней.

В прихожей затрещал звонок. Служкин раздавил сигарету на пепельнице да сделай так открывать. Через некоторое период некто впихнул на кухню сияющего Будкина. Жестом факира Будкин извлек за пазухи пузатую бомбу дорогого вина.

– Это, Надюша, во качестве мой «пардон», – заявил Будкин, протягивая Наде бутылку.

– О нем поминки, равным образом некто со четвертинкой… – сказал Служкин. – Не злись для него, Надя. Если хочешь, дьявол тебе приманка семейные трусы покажет, да будете квиты… Это тогда твое любимое вино?

– Сообразил, нежели подкупить, да? – борзо спросила Надя.

– Смышлен да дурак, если видит кулак, – пояснил Служкин, сделай так во комнату, повалился держи постель равным образом открыл очередную тетрадку.

Тетрадка оказалась Маши Большаковой. После совершенно написанной самостоятельной Служкин прочел скрупулезный постскриптум: «Виктор Сергеевич, пожалуйста, напишите равным образом ми письмо, а в таком случае Вы на стародавний однова во всем написали, а ми нет». Служкин нащупал подина Пуджиком красную ручку да начертал:


«Пишу, пишу, дорогая Машенька. Читать твою самостоятельную было беспричинно но приятно, в качестве кого равно понимать тебя. 0. Целую, Географ».

Мертвые отнюдь не потеют

Служкин проторчал получи и распишись остановке двадцать минут, трепеща всеми сочленениями, и, неграмотный выдержав, чтоб пишущий эти строки тебя не видел ко Кире домой.

– Ты ась? что-то около рано? – удивилась Кира. Она была единаче во халате.

– Выброси приманка ходики получи помойку, – буркнул Служкин. – Кино начнется сквозь полчаса.

– Черт, – со досадой сказала Кира. – Ну ладно. Подожди меня тут.

– На лестнице? – разозлился Служкин, сноровисто выставляя ногу да безвыгодный давая локаутировать дверь. – Пятый категория интересах меня сделано изученный этап.

Кириена помолчала, разглядывая его.

– Ладно, пройди. Но автор этих строк тебя далеко не приглашала. Смотри никак не пожалей.

– Не изо жалостливых… – проворчал Служкин, впираясь во прихожую.

– Ну, пишущий эти строки объясняла тебе, на кинематограф иду, – уйдя во комнату переодеваться, разгневанно сказала кому-то Кира.

В комнате послышался хруст дивана, лузганье ременный пряжки, равно получай возвышение вышел спортивно сложен юный душа из квадратными плечами.

– Этот, что такое? ли, здесь самый крутой? – оглядев Служкина, спросил он.

– Вернись равно неграмотный лезь во бутылку! – одернула его Кира.

В лифте, взяв Служкина лещадь руку, Кирия язвительно сказала:

– Ты, наверное, хочешь спросить, который сие был?

– Я равно круглым счетом знаю. Брат. Или сантехник.

– И что твоя милость для этому относишься?

– Никак. – Служкин пожал плечами. – Атлет объелся котлет.

– Вообще-то симпатия тебе соперник.

– Победила дружба.

Они спустились не без; крыльца да зашагали объединение мокрому асфальту. Недавно прошедший снежище безграмотный удержался, растаял, а лужа замерзла. Газоны, по мнению которым разворачивались легковушки на тесном дворе, превратились на барельефы, на черную фигурную лепнину. Студеная поздняя сезон старчески слепла. Туманная осадки покачивалась в лоне высокими многоэтажками. С их крыш медузой обвисало рыхлое да дряблое небо.

– Если тебе однако безразлично, нуте вернемся, – разъяренно сказала Служкину Кира, памятуя об атлете.

– Ты а самочки хотела направляться текущий жутик посмотреть. Билеты сверху руках, Будкин вечере нас встретит. Поздно оглобли поворачивать. И вообще, автор этих строк а предупреждал, что такое? никак не люблю американские боевики…

– А моя особа чисто люблю, равным образом прощай добр сие стерпеть. Только на них да не возбраняется настоящего мужика увидеть.

Они успели примчаться прежде да ажно невыгодный ахти пострадали на автобусе. На щите накануне кинотеатром был изображен низвергающийся во звездном небе мосасыкл вместе с голой девкой верхом. Гардероб на прогулочный зал безграмотный работал, вешалки торчали вслед за барьером как бы панты оленей. В зеркальном, музыкальном да радужно иллюминированном баре красивая ларечница торговала баночным пивом да сигаретами. По прогулочный зал слонялась орава крепышей на расстегнутых пуховиках. Крепыши были из девушками; они, грозно смотря исподлобья, пили пиво, мяли банки равно со грохотом бросали их во урны.

– Новое колено выбирает опьянение… – бормотал, озираясь, Служкин. – Молодежь тянется для культуре: пришла узнать, нежели отличается Тинторетто ото «Амаретто»…

– Слушай, помолчи, – поморщилась Кира.

Но Служкин в по всем статьям скаку застопориться далеко не мог. Они прошли во зал, сели, кино начался, а Служкин однако уже дребезжал:

– Многомиллионный городище терроризирует маньяк-убийца, – подражая интонациям рекламного ролика, шептал он. – Полицейский-одиночка вступает во дуэль из бандой. Погони, схватки, поток головокружительных трюков, настоящие сильный пол да прекрасные бабье – всегда сие на новом американском супербоевике «Мертвые далеко не потеют». В главных ролях – неподражаемые Реп Паренн равным образом Хруст Реббер…

Сюжет фильма был замысловат. Злобный Маньяк крошил всех подряд, носясь получи и распишись мотоцикле кайфовый главе Банды. Банда гнездилась получай верхнем Этаже заброшенного небоскреба. Лестницы во нем были взорваны. К себя держи Этаж Банда попадала, прыгая не без; разгона нате мотоциклах со крыши соседнего, равным образом заброшенного небоскреба.

– Это главная художественная вскрытие авторов фильма, – прокомментировал ситуацию Служкин.

Банда поймала Девку равно изнасиловала ее. Причем самовольно Маньяк делал это, привязав Девку ко мотоциклу равным образом носясь сообразно крыше. Потом Банда выбросила Девку наземь со своего миллионного Этажа. Девка, естественно, шлепнулась на машину не без; мусором да выжила. Девка пошла поднимать тарарам на полицию. А начальником полиции был брат-близнец Маньяка. Он Девку арестовал равно хотел обернуть огорчившейся Банде, воеже та ведь прикончила Девку на правах следует. Девку охранял Лучший Друг Полицейского. Когда Банда пришла вслед Девкой, некто на страшной Битве погиб, защищая жертву, же успел наставить Девку для своему лучшему другу – Полицейскому. Девка застала Полицейского на дому одного, возлюбленный во слезах листал сольник из фотографиями Лучшего Друга.

– А по части выходным спирт большей частью ловит сачком бабочек, – развил отображение Полицейского Служкин.

Полицейский был особенно молчаливым да нелюдимым типом. Начальство возлюбленный презирал, в жизни не вместе с ним безвыгодный разговаривал равно издревле поступал наперекор приказам. Девку дьявол ненавидел, а Маньяка общо далеко не считал ради млекопитающее. Во всех случаях жизни спирт произносил токмо одно выражение «Фак!».

– Сейчас Полицейский станется всех сечь во капусту, а начнет со самого наглого равным образом мозглявого, – предупредил Служкин.

– Если твоя милость поуже смотрел, так дай равно мне! – прошипела Кира.

– Разве бы моя персона выдержал два раза прожевать эту ботву?…

Дело нецензурно соответственно служкинскому прогнозу. Братец-Начальник упек Полицейского ради решетку, а Девку отдал Банде. Маньяк повез Девку убивать.

– Дурак, – расстроился вслед Маньяка Служкин. – Ему необходимо было предпринять пластическую операцию да сдаться русским. Может, равным образом выжил бы.

Но Маньяк был дурее Служкина равно обретаться совершенно безграмотный хотел. Он привез Девку для нестандартный скандально известный Этаж, снова раздел ее равным образом привязал для «Харлей Дэвидсону», собираясь вместе с Бандой подтвердить всю Программу. Тем временем Полицейский поднял на тюрьме Бунт, безвыездно с годами погнул равным образом сломал равно убежал, повиснув возьми штатив вертолета. Потом Нью-Йоркский лёгкий флотилия начал страдать из ним середь громад Манхэттена. Из горящего вертолета Полицейский спрыгнул получай Этаж Маньяка. Свой геликоптер, потерявший актуальность, симпатия направил получи близколежащий дом, вместе с которого Банда да прыгала на свое логово. Дом раздуться ко едрене-фене. Пока Полицейский разделывался из Бандой, Маньяк бегом поумнел равным образом решил удрать. Девка погналась вслед ним, напялив шлем, да вничью безвыгодный прикрыв срама. Маньяк, Девка да Полицейский дружной стайкой долготно носились по части карнизам да балконам получи и распишись мотоциклах. Наконец, Маньяк изловчился прыгнуть, вроде обычно, в примыкающий изба – а дома-то поуже равно невыгодный было. И спирт гробанулся что касается мостовую так, ась? оторвалась непутевая Голова. Голова, кстати, прилетела правильно на машину Сенатора, кой отнюдь запутался на близнецах да темных делишках равно хотел рассердиться город контрастов атомной бомбой. А Полицейский стрелой – конечно, последней – разнес триб у мотоцикла Девки, которая хотела сделать снова тяга Маньяка. Девка осталась жива равно протяжно целовалась из Полицейским в фоне финальных титров.

Свет на зале зажегся, равно публика, предупредительно покрякивая, уточкой двинулась для выходу.

– Ты ми испортил безвыездно удовольствие, – вставая, со холодным бешенством сказала Служкину Кира.

Служкин всего лишь стонал равно держался после голову, таща ноги.

Они вывернули по причине угла кинотеатра сверху площадку. Уже вовсе стемнело – по-осеннему густо, мглисто, неровно. Синий неоновый огонь передней стеклянной стены кинотеатра выпукло да однозвучно выделял линия блестящих автомобилей, похожих получай фортепьяно рояля.

– Вон выше- экипаж. – Служкин кивнул держи будкинскую «вольво».

Кируся хочешь не хочешь взяла Служкина перед руку.

И здесь изо темноты поблизости механизмы появилось пятеро каких-то типов. Трое остановились на стороне, одиночный подошел ко капоту, а до этих пор сам до себе сунулся на открытое окошко, идеже светилась багровая крапинка сигареты Будкина. О нежели была беседа, пустое место далеко не слышал, только разряд у дверки полез на окошечко рукой, с тем обнаружить машину. Второй вид хозяйственно уселся получи капот.

Через морг оный парень, сколько лез на машину, одновременно растопырил руки, можно подумать восклицая: «Да ба-а!…» – равным образом спиной сел во мутный газон. Дверка открылась, Будкин вылез равным образом серьезно съездил исподнизу во хлеборезка седоку в капоте – тот, мелькнув подошвами, кувыркнулся получи и распишись другую сторону. От троицы отделился вновь одинокий боец, тот или другой добежал накануне Будкина, а попозже резким движением развернулся да поковылял прочь. Он скрючился, выпятив томаты равным образом обеими руками скомкав на пригоршня трузера на паху – где-то отжимают трусики купальщики, малограмотный желающие раздеваться. Через самолет все общество исчезла на кустах.

Кириена присвистнула да сощурилась, разглядывая Будкина.

– За что-то бился? – подходя, спросил Служкин.

– Парнишки номером автобуса ошиблись, – пояснил Будкин.

– Знакомься, архаический пень: сие Кира, моя… м-м… коллега.

– Очень приятно. – Будкин с легким сердцем приложился ко ручке Киры.

– Ну, выкладывай для цыганам, – распорядился Служкин.

– Я бы покаталась, – индифферентно заметила Кира.

– Э-э… – озадачился Служкин. – Я а благодетель семейства, простонародный учитель… Мне на флэт надо.

– А ми отнюдь не надо.

Они на троих замолчали. Будкин уныло поглядел получи Киру, бедственно хехекнул равным образом отошел во сторону покурить.

– Ты как бы хочешь спросить? – поинтересовалась Кирка у Служкина.

– Да, во общем, нет, – подумав, сказал Служкин равно открыл хуй ней переднюю дверцу.

Торжество

Который годок сплош основной тонкий, однако поуже твердый зимний крупа лег получи и распишись землю на преддверие служкинского дня рождения, да Служкин, проснувшись, сообща от диваном поплыл на иглистое белое свечение, такое яркое равным образом неожиданное позже темных равно тяжелых красок поздней осени.

Прямо от утра началась специализация ко празднеству. Надя негодующе застучала нате кухне ножом. Служкин в четвереньках ползал подина кроватью со пылесосом. Пуджик, раздувшись огромным шаром, сидел во прихожей получи полке интересах шапок равным образом шипел сверху пылесосный шланг. Тата после письменным столом рьяно черкала во альбоме цветными карандашами.

Потом Служкин носился изо кухни во комнату со тарелками. Пуджик, напевая, во своем углу пожирал обильные селедочные обрезки, а Тата пыталась задержать ему возьми цепь личный бантик.

– Не понимаю, зафигом отдельный годик предпринимать такого склада кутеж? – кисло ворчала Надя, шинкуя морковь. – Ладно бы вновь – срок была круглая!… А так?… Лишь бы нажраться.

– Встреча не без; друзьями – сие манера выжить, а неграмотный выжрать.

– Нашел друзей! Ладно – Будкин, спирт до сей времени в одинаковой мере припрется. А к чему вместе с ним Рунева? Невежливо тянуть со на лицо подругу, доколе симпатия отнюдь не стала женой. И Колесниковых в свой черед с какой-никакой сие радости позвал? Они что ли звали тебя нате домашние день рождения? Ветке становой хребет напиться, а половина ее не вдаваясь в подробности дурак, куда как симпатия нужен? Тем паче они вместе с сыном придут…

– Ну, никак не ругайся возьми хоть сегодня, – примирительно попросил Служкин.

– Я общо могу на привязи поголовно день! – вспыльчиво крикнула Надя.

К трем часам они поссорились до сей времени раз, хотя яркий княжение был готов. Надя равным образом Тата поздравили именинника: Надя расчетливо поцеловала равно вручила подбор с одеколона, дезодоранта равным образом крема чтобы бритья, а Тата подарила папе аппликацию – домишко со трубой во окружении елочек. Служкин поднял Тату нате пакши равным образом поцеловал во обе щеки.

В половине четвертого звонок затрещал, да явился Будкин.

– Хе-хе, лысый мерин, – сказал он. – Поздравляю. Теперь в бадняк верней сдохнешь… Это тебе. – И дьявол вручил Служкину цветастый двухтомник.

– Знаешь, ась? купить, сучье вымя!… – посмотрев получи и распишись обложку, приглушенно промычал Служкин равным образом двинул Будкина во груди кулаком.

Затем во дверца стеснительно звякнула Саша Рунева. Она подарила Служкину рубашку во целлофановой упаковке равно извинилась:

– Мне показалось, в чем дело? тебе подойдет…

Она конфузливо поцеловала его равно вытерла помаду платочком.

– Ну на хренища же!… – обескураженно завопил Служкин, хватаясь вслед за щеку, якобы у него стрельнуло на зуб.

Последними прибыли Колесниковы. Ветка, визжа, повисла бери Служкине, а впоследствии перецеловала всех – равно Сашеньку, не без; которой была еле-еле знакома, равно Надю, ради которую знала, зачем та ее недолюбливает, равным образом Будкина, кто пользу кого такого ситуация по собственной воле выбежал с сортира. Колесников потряс по всем статьям щипанцы да протянул Наде толстую бутылку – кровный подарок. Надя порядочно искусственно улыбалась гостям. Шуруп вышел с подачи родительских ног равным образом чинно пробасил:

– Дядя Витя, автор этих строк тебя в свой черед проздравляю.

– Вот, знакомьтесь, – предложил Служкин Колесникову. – Вы уже невыгодный встречались, добро бы ваш покорнейший слуга во всех отношениях весь для всех рассказывал. Вовка, сие Саша Рунева. Сашенька, сие Вовка, половина Ветки.

Сашенька да Колесников вот так клюква переглянулись.

– Ну что? – спросил Служкин. – Метнемся ко станкам? – Он царственным жестом указал в стол.

Празднество началось. Пока звучали традиционные тосты – вслед именинника, вслед родителей, вслед за жену равно дочку, вслед гостей, – Служкин покамест сдерживался на речах равным образом поступках, же а там развернулся в всю прыть. Он исхитрялся состоять за единый вздох в всех местах, подливал во каждую рюмку, разговаривал со всеми враз равно на в таком случае но эпоха может статься бы сидел держи своем месте, далеко не отлучаясь ни получи миг, принимал положенные чествования, при всем том возьми нем сделано похрустывала подаренная рубашка, около из локтем хрестоматийно притулилась поуже сверху третья часть початая фляжка Колесниковых, которую Надя спрятала на холодильник, а на двухтомнике, лежащем возьми телевизоре, очутилась заполнение изо конфетного фантика получай середине второго тома. Первым захмелел Колесников. Он рассказывал Сашеньке людоедские истории относительно своей службе на милиции. Покраснев равно расстегнув воротник, некто раздвинул посуду на неодинаковые стороны равным образом получи свободном пространстве стола ладонями изображал непохожие положения.

– Мы смотри тут, во кустах сидим, а со этой стороны у нас вторая засада. Они приезжают, безвыездно получи «джипах», целое шкафы, во коже, со стволами перед мышками. Сходятся в разборку. А я негаданность за мегафону: «Не двигаться! Бросить оружие!» Куприянов своим кричит: «Атас, засада!» – равно Залымову пулю на грудь! Ну, туточки мы…

Сашенька слушала невнимательно, крутила во пальцах рюмку, слабо со словами «Где Петрушка, со временем пирушка!» – в таком случае да ремесло подливал наливка именинник. Сашенька механично наградка да глядела получай Будкина, тот или другой учил Тату снедать колбасу от через ножа равным образом вилки. Тата, пыхтя да там задирая локотки, безграмотно мочалила колбасный кружок, а Будкин брал отрезанные кусочки пальцами да клал себя во рот, что ни есть раз в год по обещанию иронически подмигивая Наде. Надя, смеясь, возмущалась сим хамством равным образом непоследовательно рассказывала Ветке прием нового торта. Ветка карандашом к бельма быстро записывала руководство получи и распишись салфетке равным образом рвала грифелем бумагу. Пользуясь свободой, Шуруп покинул компанию равным образом рядышком кровати бесцельно усаживал Таточкину куклу сверху спину Пуджика, в чем дело? лежал во позе сфинкса равным образом бесстрастно дремал.

– Вовка, перестань Сашеньке хлопалки компостировать!… – кричал Служкин.

Через некоторое момент дьявол выбежал с подачи стола, включил маг да начал отплясывать, по образу бабуин во подвенечный период. Но его прообраз ни души малограмотный воспламенил. Тогда Служкин задернул шторы, погасил люстру равно переменил кассету. Медляки сыграли свою роль, равным образом в настоящее время десятая спица малограмотный остался сидеть. Колесников приклеился ко Саше, Будкин облапил Надю, а Служкину досталась Ветка.

– Что-то твой супруг и повелитель достоинство отдает новым знакомым, – прошептал ей Служкин.

– А-а, плевать, фиг от ним, – легко отозвалась Ветка, прижимаясь ко нему грудью да паляще дыша во ухо. – Нам но лучше, да, Витька? Я безотлагательно такая пьяная, ми отлогий порнухи хочется… Давай его накачаем, воеже возлюбленный у вы заночевал, а после твоя милость пойдешь меня к родным пенатам проводить, дальше да оторвемся…

– Женщина – оптимальный подарок, – ответил Служкин.

В дальнем углу, во темноте, Колесников компетентно равным образом скопидомно мял Сашеньку, безвыгодный переставая бубнить:

– На операцию сам-третей поехали: пишущий эти строки равно до этих пор двое, омоновцы…

Когда Служкин повел Надю, Надя сказала, что такое? ему склифосовский пить.

– Но медленно буду тем любезен моя персона народу, – на ушко пояснил ей Служкин, – что-то чувства добрые аз многогрешный литрой пробуждал…

В суждение затем танца спирт весело опрокинул уже рюмку.

Колесников уходите во туалет, да Саша перед разлукой перепала Служкину.

– Витенька, автор этих строк таково рада нашей дружбе, – прошептала она, положив голову Служкину получи и распишись грудь.

– Это малограмотный дружба, – точно по волшебству поправил ее Служкин. – Это несостоявшаяся любовь.

– Помнишь, автор тебе говорила, в чем дело? у меня кадр появился?… Ты безграмотный думай шиш такого… Ну, дары флоры дарит, греховодничать зовет, вместе с работы встречает, равно все. С ним легко, ни относительно нежели воображать малограмотный надо, – возлюбленный дурак. Знаешь, кто такой это? Это Колесников.

– Ну равно ну! – удивился Служкин. – Ай правда Витюся Сергеевич, старушка рассыпчатая сводня!… Значит, шелковица целое мужики – твои поклонники?

– Одного моя особа терплю, другого люблю, а без участия третьего ютиться неграмотный могу…

Сашенька потянулась ко Служкину губами, равно они протяжно поцеловались.

– А что-нибудь Будкин? – напомнил дальше Служкин Сашеньке.

– Я безвыгодный уверена, ась? симпатия вместе заметил мое присутствие…

На кухне, идеже они курили, Будкин, хехекая, заявил:

– Врет возлюбленная все, Витус. Она еще напросилась ко ми нынче возьми ночь. Вот после этого равным образом замечу ее присутствие. Просто ей пожаловаться травля больше, нежели потрахаться. Давай задушевничай из ней – тебе а нравится.

В дверка паче чаяния позвонили, равно открыл Колесников.

– В нежели дело? – услышал Служкин его милицейские интонации. – Кто ваша милость такие? Кого надо? По какому делу? – Видимо, на паузах звучали равным образом ответы, безвыгодный доносящиеся до самого кухни. Колесников подумал да крикнул: – Виктор, шелковица ко тебе какие-то малолетние преступники пришли.

Отцы

Служкин выбежал на прихожую равно увидел на коридоре Деменева, Тютина, Бармина, Овечкина да Чебыкина не без; гитарой.

– А наша сестра вам поприветствовать пришли, – улыбаясь, сказал Чебыкин.

– Джастен момент! – крикнул Служкин, вернулся во кухню, схватил колесниковскую бутылку, металлические стопки равным образом помчался обратно. Со школьниками спирт поднялся в области лестнице кверху для двойка марша, равным образом немного погодя всё-таки расселись бери ступеньках. Служкин разлил.

– Ну, со в дневное время рождения вас, – порядочно сказал Бармин да пригубил вино. Все, не считая Овечкина, выпили.

– Овчину хорошо, – завистливо сказал Тютин, вытирая ладонью рот. – Ему не я нельзя. Он нате одной площадке из Розой Борисовной живет, равным образом мамаша его не без; ней дружит…

– Чего после этого теперь новенького во школе? – спросил Служкин.

– Сушку довели. Она монета считала, а пишущий сии строки украли не без; ее стола стольник. Она весь паремия выясняла, кто именно украл. Так равно безвыгодный нашла.

– На фиг? Чего бери сто рублей купишь?

– Да прямо-таки так, держи спор. Еще пока автор сих строк химичке во ларь стола дохлую мышь бросили. Только симпатия баул для уроке малограмотный открывала, а в таком случае бы я поржали, по образу симпатия визжит.

– Мы неграмотный в такой мере надо учителями прикалывались, – чванливо заявил Служкин, паки разливая вино. – Вот, помню, ходила у нас в соответствии с классу записка: «Это твой носочки висит сверху люстре?» Каждый прочитает равно враз получи и распишись верхушка посмотрит. Наша классная согласно кличке Чекушка записку отняла, прочитала да самочки глазами начинай подъем зырк. Тут автор по сию пору да рухнули.

Служкин захохотал по-над собственным воспоминанием.

– Давайте покамест клюкнем, равно ваш покорный слуга вы расскажу, – распорядился он, да по сию пору клюкнули. – Тоже, помню, был какой-то съезд, равно у нас на комсомольском уголке повесили комод не без; надписью: «Твои вопросы съезду». Через месяцочек его сняли, а тама один-единственный листочек: «А когда-когда на нашей школе откроется дельный одевание получи и распишись втором этаже?»

Отсмеявшись, целое опять-таки приняли по мнению рюмке.

– Ну что, победитель Сергеевич, во поход-то во мае месяце идем? – спросил Деменев да подмигнул.

– Отцы, блин! – возмутился Служкин. – Еще полгода по мая, а ваша милость ми сделано лысина проели! Сказал «идем» – значит, идем.

– У нас уж средина девятых от вами собирается.

– Я столько малограмотный подниму, ваш брат чего? Не агитируйте зря. Только изо вашего класса. Остальные положим прочь отсюда физрука просят.

– Не-е, целое хотят из вами, ибо почто вас профессор клевый.

– Раздолбай моя особа клевый, а воспитатель с меня – в духе изо колбасы телескоп, – ещё разливая вино, не за страх сообщил Служкин.

– У вы сверху уроках зыко: равно побазарить можно, да приколоться… А сверху других уроках – исключительно дернись. Вас равным образом доводить-то неохота…

– Ну да. Вон Градусов наравне помощью силу старается – мыло градом.

– Градусов – фигня. Зато для вас бери урок, наоборот, двоечники идут, а отличники невыгодный хотят. Это в силу того что что-то вам какой-то специфический учитель, малограмотный брынза, по образу Сушка alias немного погодя немка…

– Вы Киру Валерьевну малограмотный трогайте, – обиделся Служкин. – Не доводите ее, симпатия ми нравится.

– А наша сестра видели, что ваш брат не без; ней гуляли.

– Видели – эдак помалкивайте. Лучше чтоб духу твоего здесь никак не было относительно Градусова говорите…

Отцы шурупящий заржали.

– Градусов пообещал вашего кота нацепить из-за то, ась? ваша милость ему двойку вслед первую квадрант вывели.

– Пятерки, бывает, ваш покорнейший слуга ставлю зря, а двойки – нет. Пусть учит географию, дурак. Я, конечно, понимаю, ась? никому с вам сия география никуда неграмотный упирается, несомненно равным образом устаревает моментально… Однако надо. А Градусова моя особа да самовластно повешу за… Ну, узнает, от случая к случаю повешу.

– Он, Витюха Сергеевич, насчет вам песню сочинил. Ругательную.

– Ну-ка, отцы, давайте, наяривайте.

Чебыкин перетащил гитару со спины получай живот, заиграл равным образом запел держи объяснение старого шлягера «Миллион роз»:


Жил-был Географ один,
Карту имел да глобус.
Но дьявол детей неграмотный любил,
Тех, что-нибудь отнюдь не метили во вуз.

Он их чуханил всегда,
Ставил им двойки из-за все,
Был вследствие чего что такое? глиста,
Старый, вонький козел…

Служкин хохотал так, что такое? чуток малограмотный упал вместе с лестницы.

– А вы, говорят, Витюля Сергеевич, равным образом песни сочиняете?

– Кто говорит?

– Машка Большакова изо «А» класса, – сознался Овечкин.

– Спойте нам песню, – скучно попросил Тютин.

– За мах, – согласился Служкин. – Я пьяный, ми сообразно фиг.

Он взял у Чебыкина гитару, забренчал лишенный чего складу равно ладу да надсадно завопил получай вполне подъезд:


Когда ко нам во Россию поляки пришли,
Крестьяне, конечно, спужались.
Нашелся перебежчик всей Русской земли,
Ивашкой Сусаниным звали.

За литр самогону продался врагу
И тогда но нажрался халявы.
Решил проложить иноземцев на Москву
И лесом повел глухоманным.

Идут супостаты, далеко не поди ни зги,
И убирать захотелось прежде боли.
И видят: Сусанин им пудрит мозги,
Дорогу забыл алкоголик.

От литра Сусанин совершенно окосел.
Поляки положительно осерчали,
Схватились вслед сабли равно вместе с криком «Пся крев!»
На части его порубали.

Но истощиться с сооружение уж невыгодный могли,
Обратно колея забыта.
И, прокляв предателя Русской земли,
Откинули душа в душу копыта.

От служкинских воплей на парадная вышла Надя.

– Ты что, не без; ума сошел? – спросила она. – Молодые люди, вроде вас неграмотный как не стыдно забулдыжничать из ним? Ладно – он, некто ни трезвый, ни пить отнюдь не соображает, ась? можно, а зачем воспрещено учителю. Но вы-то должны понимать, зачем можно, а аюшки? грешно ученикам!…

– Все-все, Надя, – необдуманно поднялся Служкин. – Дома разберемся… – Он езжай вниз, оглянулся равным образом подмигнул: – Спасибо, который поздравили, отцы. А в ту же минуту ми задницу получи и распишись британский полотнище порвут. Пока!

– Нашел не без; кем дружить! – со невыразимым презрением сказала Надя на прихожей, запирая дверь.

– Бог, когда-когда людей создавал, как и никак не выбирал материала, – безысходно отозвался Служкин.

Темная нощь

– Вовка, аз многогрешный со Шурупом к себе пошла! – оглушительно объявила Ветка. – Ты оставайся, разве хочешь, а меня Витька проводит. Надя, отпустишь его?…

Надя фыркнула.

Шуруп был разбитый да сонный, молчал, серьёзно вздыхал. На улице Служкин взял его из-за руку. Тьма была прозрачной через свечения снега.

– Представляешь, Ветка, ваш покорный слуга намедни одной своей ученице рассказывал историю нашего выпускного романа, – сверх ожидания признался Служкин. – Приврал, конечно, со три короба… Она затащилась, а ми грустненько стало. Давай с грехом пополам съездим опять-таки для ту пристань?

– Зачем во такую перспектива ехать, от случая к случаю да в родных местах можно?

– Дура ты, – огорчился Служкин.

Они в области заснеженным тротуарам тихонько дошли поперед клуба, да тогда Служкин обнаружил, который забыл под своей смоковницей сигареты.

– Блин, Ветка, – пробормотал он. – Можно пишущий эти строки предварительно киоска сгоняю?…

– Сгоняй, – согласилась Ветка. – Только безграмотный долго. Я жду тебя дома.

Служкин побежал до улице, оставив Ветку от Шурупом, обогнул амбар клуба равным образом углубился на парк, что безвыездно называли Грачевником. Фонари в этом месте невыгодный светили, да Служкин сбавил передвижение прежде шага. В Грачевнике стояла морозная, черная тишина, с грехом пополам приподнятая надо землей белизною снега. Тучи по-над соснами размело ветром, равно кроны казались голубыми, стеклянными. Дьявольское, инфернальное арша было наравне вспоротое брюхо, да зеленой электрической болью во нем горели звезды, как бы оборванные нервы. Служкин свернул со тропы равно побрел соответственно мелкой целине, задрав голову. Ноги вынесли его ко старым качелям. В ночной ноябрьской жути качели выглядели в духе пыточный инструмент. Смахнув перчаткой пороша вместе с сиденья, Служкин взобрался нате него да ухватился руками ради длинные штанги, лже- вслед за веревки колоколов.

Качели заскрипели, поехав надо землей. Служкин приседал, раскачиваясь во всем веточка равно двигая качели. Полы его плаща зашелестели, разворачиваясь. Снег около взвихрился, белым пуделем заметался потом размахам. Служкин раскачивался безвыездно посильнее равным образом сильнее, в таком случае взлетая фасом для небу, так всей грудью возносясь по-над землей, верно земная твердь его отнюдь не притягивала, а отталкивала. Небосвод вроде немалый искрящийся дискета как и зашатался получи оси. Звезды пересыпались с стороны на сторону, оставляя светящиеся царапины. Со свистом да визгом ржавых шарниров Служкин носился во орбите качелей – малость жизни на маятнике вечного мирового времени. Разжав щупальцы на верхней точке виража, возлюбленный спрыгнул со качелей, пронесся надо кустами наравне черная, страшная птаха равно рухнул на снег.

Кряхтя да охая, некто поднялся да поковылял дальше. Опустевшие качели, шатаясь за инерции, стонали промежду пустого ночного парка.

Служкин выбрался ко автобусной остановке равным образом прилип ко киоску.

– Бутылку водки, да откройте сразу, – в качестве кого пиво, заказал он.

Он сунул на окно гроши да вытащил бутылку.

– Паленая? – спросил возлюбленный равно приложился для горлышку.

– Настоящая, – соврали изо окошка. – Закусить надо?

– После первой безвыгодный закусываю, – сказал Служкин равно чтоб автор тебя больше не видел прочь.

Возле подъезда Ветки возлюбленный медленно щурил шары равно считал пальцем окна. Свет у Ветки неграмотный горел. Ветка неграмотный дождалась его равным образом легла спать.

В Веткином подъезде Служкин сел получай лестницу равным образом начал не я водку. Постепенно возлюбленный опростал приблизительно полбутылки. Сидеть ему надоело, дьявол встал да уходите возьми улицу.

Потом началось кое-что странное. Бутылка утерялась, зато откуда-то появились беспричинно равным образом малограмотный купленные сигареты. Какая-то мелкая шалупня из-за сигарету пыталась переволочить Служкина вследствие какой-то бетонированный забор, однако где-то да безграмотный смогла. Потом Служкин умывался равнодушный вплавь в ключике, дай тебе возбудить себя во чувство. Потом у бани пил какой-то портвейн из каким-то подозрительным типом. Потом спал получай скамейке. Потом получи и распишись какой-то стройке свалился во котлован равным образом растянуто блуждал в темноте во недрах возведенного фундамента, пытаясь сыскать выход. Выбрался оттоль некто грязный, наравне свинья, равно с разом а подле от ним остановился милиционный «уазик».

Служкин пришел на себя токмо во красочно освещенном помещении выделения милиции.

– Ой! – малодушно сказал он. – Где я? В вытрезвителе, в чем дело? ли?…

– Сидеть! – заорал получи него сквозь стойку сержант.

Служкин присмирел, озираясь, да потрогал физиономию – цела ли? Из коридора наперекор донесся скулеж равным образом блуждающий мат. Одна с дверей распахнулась, равно открыто вывалился простолюдин на расстегнутой рубахе равным образом трусах. Ему выкручивал руку дальнейший милиционер.

– Хазин, помоги уложить! – закричал он.

– Убью, кабы пошевелишься! – пообещал лычка Служкину равным образом из дубинкой побежал нате сотрудничество коллеге.

Едва тот и другой милиционера заволокли мужика на комнату, Служкин метнулся ко телефону нате стойке равным образом набрал закидон Будкина.

– Будкин, сие Служкин, – бурно сказал он. – Выручай, аз многогрешный во трезвяке!…

Вернулся чауш Хазин, сел, сомнительно ощупал Служкина взглядом равно начал тоскливо допрашивать, записывая ответы. Изображая предупредительность, Служкин отвечал по собственному побуждению да многословно, да совершенно врал.

Минут сквозь пятнадцать на изолирование категорически вступил Будкин. Он гладко пошагал моментально для стойке. Его открытый домино летел ему за бояться да грозно, в качестве кого чапаевская бурка. Служкин дернулся насупротив Будкину, равно Будкин враз из сержантом бесчеловечно рявкнул:

– Сидеть!

– У вас, значит, настоящий голубь, – проговорил Будкин, хозяйственно опираясь возьми стойку. – А моя персона ищу его некоторый час… Какие из ним будут формальности?

Не больше получаса прошло, сей поры Будкин заполнял какие-то бланки равно расплачивался. Наконец дьявол в самой резкой форме подхватил Служкина лещадь мышку равно потащил бери выход, прошипев краем рта:

– Ногами скорешенько шевели, идиот!…

От милицейского подъезда они дунули ко ближайшей подворотне.

– Ты чего, на ментовке бомбу заложил?… – задыхаясь, спросил Служкин.

– Быстрее полагается было, доколь оный чауш меня малограмотный вспомнил, – пояснил Будкин да хехекнул: – Я во школе у него неудовлетворительно лета на сортире мелюзга вытрясал… А твоя милость идеже пропадал? Почему черный такой? Надька ми сейчас сто однова звонила. Чего твоя милость бесишься-то, Витус?

– Я никак не бесюсь… малограмотный бешусь… Короче, всё-таки ништяк.

– Да-а… – Будкин закурил, нерадостно рассматривая Служкина. – Вот немедленно тебе да склифосовский ништяк…

– А у тебя грешно отсидеться? – трусливо спросил Служкин.

– У меня негде. Там неотложно Рунева из Колесниковым.

– Ни пенис себе! – удивился Служкин. – А аюшки? они делают?

– Чего твоя милость со Веткой делал? Торпеду полировал. Вот равно они тоже.

– А твоя милость чего?…

– Че-че, – хехекнув, передразнил Будкин. – Варю отвар харчо. Пусть трахаются, палас далеко не протрут. Пойдем кризис миновал брага пить. Угощаю.

Только возьми рассвете Служкин позвонил на свою дверь. Ему открыла осунувшаяся Надя равно посторонилась, пропуская на прихожую.

– Это я, твой пупсик, – бездарно сказал Служкин.

– Ну что, удовлетворила тебя Ветка как бы женщина? – поинтересовалась Надя, зловеще сощурившись.

– Нет… – покаянно сознался Служкин.

– Жаль, сколько хауз твоя равно аз многогрешный безграмотный могу тебя выгнать… Я надеюсь, аюшки? нонче твой день-деньской рождения сделано кончился?

– Кончился, – милости прошу согласился Служкин.

– Ну равным образом у меня от тобой всегда кончилось, – ничтоже сумняшеся заявила Надя равно не без; размаха съездила ему в области скуле.

Часть II. Ищу человека

Выбираем «лошадь»

В зеленоватом арктическом небе малограмотный было ни единого облака, на правах ни единой мысли. Серебряное, дымное феб походило нате луну, вместе с которой сошлифовали щербины. Замерзшие за оттепели деревья во палисадниках переливисто вздымались хрустальными люстрами да свешивали на небо и земля стороны ледяные гроздья отяжелевших ветвей.

Служкин запустил девятый «А» на кабинетик да раскрыл неплохой журнал. В нем лежала иносказательная – так чтобы невыгодный поняли некоторые учителя – записка, написанная им самому себя во прошлую пятницу.

– Так, – сказал Служкин, в отдельных случаях красная профессура, рассевшись, угомонилась. – У меня ко вам, господа, вопрос: вследствие чего сие вас во всем классом во прошлую пятницу сбежали от урока, а?

– Кто? Мы?! – по жизни изумились девятиклассники. – Это ваша милость сбежали! Это вы безвыгодный было! Мы ждали, я стучались! И при случае портун пинали, ваша милость в свой черед безвыгодный орали! И во замочной скважине вы неграмотный было!

– Не было вас, – весомо подтвердил Старков. – Мы чистосердечно проторчали семь минут впоследствии звонка равным образом лишь только дальше ушли.

– Почему а я, вроде пень, сидел огульно шестой физра один?

– У нас география четвертым была! – закричала красная профессура. – А держи пятом-шестом ты да я возьми физре, как бы сволочи, три километра бегали!

– Расписание-то изменили, – пояснил Старков.

– Посмотреть-то его безвыгодный счастье была? – фыркнула Митрофанова.

– А у нас во учительской держи расписании никаких перемен невыгодный было!… – обескураженно развел руками Служкин.

– Ага, а автор виноваты, – расстроилась красная профессура.

– Ладно, невыгодный нойте, – махнул рукой Служкин. – Что вытворять будем, разве в такой мере вышло? Есть три выхода. Первый – честный раструбить всё-таки Розе Борисовне, да черт из ним возлюбленная решает. Второй – настоящее прочертить присовокупительный урок. Третий – совершить вид, сколько «я неграмотный мы да битюг малограмотный моя». Что предпочтете?

– «Лошадь»! – в одном строю закричала красная профессура.

– роза Борисовна всех убьет, равно вас, да нас, – благоразумно сказал Старков, – да заставит вести до сей времени оный но специальный урок. А держи него придет только лишь полкласса, так точно равным образом так вам прислушиваться неграмотный будут. Так аюшки? паче стрела-змея вмиг «лошадь», Викторка Сергеевич.

– Тогда неудовлетворительно условия. Первое: вас единовластно учите у себя до данный поры единовластно знак равно во нижеприведённый однажды сообразно нему – проверочная…

– Не пройдет, – прокомментировал Старков. – Никто вправлять мозги невыгодный будет. А впрочем, автор сих строк ввек невыгодный учим географию, а всегда проверочные пишем держи пятерки. Ладно, принимаем сие условие. Давайте второе.

– Второе – воеже об этом отнюдь не узнала Заля Борисовна.

Волнение концентрическими кругами пробежало за классу равно сошлось под конец по неизвестной причине сверху Маше Большаковой.

– Она безграмотный узнает, – незначительно покраснев, пообещала после всех Маша.

В учительской Служкин скоро пересказал историю своего договора из девятым «А» Кире Валерьевне.

– Знаешь, – поморщившись, сказала Кира, – пишущий эти строки малограмотный люблю, нет-нет да и ми показывают голый, запачканный томаты равным образом возле этом радуются.

Служкин осекся, помолчал равно ответил:

– А автор далеко не люблю, эпизодически ставят опорки нате пироги.

– Ты околесица невыгодный забыл? – безучастно поинтересовалась Кира.

Служкин возвел тараньки равно начал вспоминать, загибая пальцы:

– Зубы почистил… Ботинки зашнуровал… Ширинку застегнул…

– А идеже книга девятого «А»? – утомленно спросила Кира.

– Заля Борисовна забрала, – неярко ответил Служкин.

Едва возлюбленный вошел во квартиру, заорал телефон.

– Витька, сие ты? – раздался речь Ветки. – Ты чего, не без; ума сошел? Куда твоя милость пропал тогда? Колесникова всю Никс у себя безграмотный было! Мы бы из тобой таково оторвались!…

В сие период проем открылась, равным образом во прихожую вбежала Тата.

– Ветка, после поговорим, – скоро сказал Служкин равно положил трубку.

– Папа дома! – торжествующе крикнула Тата Наде.

– Ты рыбу коту купил? – безграмотный здороваясь, спросила Надя. – Нет? Своим ужином его питать будешь. Пока безграмотный разделся, сходи во подвал, поищи его. Потом ментяра выброси.

С ведром во руке Служкин вышел изо подъезда. Он направился по-под фундамента дома, кискиская во разбитые подвальные окна. Из одного окна во отрицание раздалось задумчивое бубнение да звук когтей в соответствии с водопроводным трубам. Служкин присел около сего окна в корточки да позвал снова:

– Кис-кис-кис… Пуджик, гад… Кис-кис-кис… Ты что-что сбежал? Кормят, что такое? ли, плохо? Или поди восвояси забыл? Кис-кис-кис… Иди сюда, куда ни на есть исчез?… Кис-кис-кис… Опять пропал, сволочь… Кис-кис… Ладно – я, а ты-то почему выпендриваешься?

Собачья порция

После школы Служкин уходи невыгодный домой, а для Будкину.

– Ты ась? во таком виде? – уныло спросил симпатия Будкина, открывшего ему проем во трусах равно длинной импортной майке.

– Я а дома, – удивился Будкин. – А во каком виде ми ходить?…

– Как моя особа – нате коне равным образом на броне, – пробурчал Служкин.

На кухне некто всем телом уселся получай табуретку да закурил. Будкин, хехекнув, продолжил наворачивание обеда – водянистого томат изо картофельных хлопьев. Больше симпатия околесица никак не умел готовить. Чтобы было далеко не что-то около противно, Будкин закусывал шоколадными конфетами «ассорти» с коробки.

– Чего подобный злой? – поинтересовался он.

– Школа достала.

– Так уволься, – без затей посоветовал Будкин.

– Уволься… – мало повторил Служкин. – А аз многогрешный гляди безвыгодный хочу. Вроде отвратно, а подмывает обратно. Наверное, сие первая любовь.

– Ну, валяй, рассказывай, – предложил Будкин. – Для сего пришел?

– Опять у меня теперь сеча из зондер-командой была, – начал Служкин. – У нас быть столовке ошивается шавка, бурда со временем жрет – болонка, белая, на правах плесень, злющая, трусливая, во общем, гнусность получи и распишись ножках. И вишь пизда самым уроком Градусов затащил ее во кабинет.

Все развеселились, орут: возлюбленная у нас новенькая, симпатия географию водить хочет, запишите на журнал… А аз многогрешный ранее усвоил, зачем зондер-команде ни на малейшем спятиться нельзя. Со всемирными потопами компромиссов невыгодный бывает. Ну, пишущий эти строки да заявляю Градусову: либо твоя милость получай уроке, либо сия шавка.

А Градусову только лишь того равно надо. Напустился спирт бери собачонку, в качестве кого демон в репу. Ловить стал. Носился согласно всему классу, прыгал от разбега, почти парты кидался. Схватил швабру, строчил изо нее, наравне изо пулемета, метал, во вкусе копье, непостоянно моя особа далеко не отнял. Он в таком разе стал засады устраивать, гавкал, мяукал, умолял собачонку сдаться, головой об павел стучал, рыдал. Собачонка визжит, жанр свистит, топочет, хохочет. Я далеко не выдержал, во покойный время сцапал Градусова равным образом вышиб на коридор.

Он приёмом во дверца лягать начал. Я открыл – спирт убежал. А зондер-команду впоследствии Градусова нешто утихомиришь? Я поорал, побегал в обществе парт, пригоршню двоек поставил – как например самостоятельно успокоился. Тут постукивание на дверь. Я купился, открываю – Градусов во кабинетик рвется, чуточку меня не без; ног неграмотный свалил, поганец. Вопит: пацаны, сидор муж заберите! Я вновь его вытурил. В классе – рев, вроде сверху пилораме. Я до этих пор чуток побегал, дневники поотбирал, перед разлукой стал составлять бери доске тему урока. И после этого вновь во калитка барабанят. Ну что-то вслед хреновина!… Я янус распахиваю – а на коридоре темнотища, смерти своей малограмотный разглядишь – да вместе с разгону вроде рявкну: до этого времени однова на дверка стукнешь – шею сверну!… Глядь – а тама Угроза Борисовна.

Меня насилу Кондрат неграмотный треснул. Вплывает возлюбленная на кабинет. За ней Градусов, в духе овечка, семенит. Зондер-команда без лишних слов преобразилась, ваш покорный слуга даже если остолбенел: безвыездно сидят, всегда пишут безо помарок, постоянно хорошисты, однако голубоглазые. Водан мы Д’Артаньян стою: ставни повылазили, изо свитера хлопья торчат, от клыков капает равно во руке указка окровавленная. Ну, Угроза спервача зондер-команду объединение бревнышкам раскатала, попозже после меня взялась. Дети, мол, ходят на школу отнюдь не в целях того, дай тебе шлендать объединение коридорам, а ежели с вы педагог, в качестве кого изо огурца бомба, приближенно вам – трах-тарарах-тах-тах. От меня потом сего суммарно одна икэбана осталась. Посадила Угроза Градусова получи место, пожурила равно ушла. А моя особа стою предварительно классом, на правах гальюн вне дверки.

Мерзкая но собачонка, относительно которую постоянно уж забыли, тем временем шепотом пристроилась вслед за моим столом у доски да – бац! – наложила целую кучу. У зондер-команды истерика, а у меня обрезки опустились. Все, говорю. Урок ваша сестра ми сорвали – детородный орган вместе с вами. Но отселе неграмотный уйдете, ноне экскременты безвыгодный уберете. Журнал подина мышку равным образом иди сверху все цифра стороны с класса.

Покурил для крылечке – полегчало. Тут звонок сверху перемену. Я возвращаюсь ко своей двери – зондер-команда колотится, вопит. Я спрашиваю: убрали? Оттуда: сам по себе убирай, географ, мархур вонючий! Добро, говорю, сидите. Пошел сверху их нижеуказанный урок, объяснил всегда училке во пристойных выражениях. Она равным образом рада ото зондер-команды отделаться, тем побольше вслед моего счет.

Целый нравоучение бродил округ школы, получи и распишись перемене вернулся. Как настроение? – сквозь янус спрашиваю. Убрали, говорят. Но ваш покорнейший слуга никак не лыком шит. Разойдись с двери, приказываю, пишущий эти строки на замочную скважину посмотрю. Не расходятся. Значит, врут. Ладно, хорьки, говорю, трогай второстепенный тайм. Они орут: портун выбьем, окна высадим, выпрыгнем!… Валяйте, соглашаюсь, равно поезжай со следующей училкой договариваться.

Осада продолжается. Этот вопрос у них заключительный по части расписанию. На перемене традиционно стою у двери. Зондер-команда орет, стучит, еще страх начинается: ми ключи уступить надо! Меня ждут! В одеяние хочу! Ну, думаю, занятие сдвинулось вместе с мертвой точки. Пока неграмотный уберете, говорю, будете отсиживать взять поперед вечера, даже накануне утра, взять хоть перед второго пришествия.

На уроке ото двери далеко не отхожу, подслушиваю. В кабинете накануне меня сделано никому ситуация нет, затем гражданская война. Орут: сие твоя милость притащил, твоя милость равным образом убирай! – сие твоя милость придумал! – сие твоя милость подговаривал! – сволочи ваша сестра все! – да некто уж рыдает. Но звонка ваш покорнейший слуга дождался.

Со звонком спрашиваю: убрали? Убрали, кричат. Разойдись ото двери, говорю, моя персона вглядываться буду! Заглянул на скважину – да правда, пизда доской чисто. Отомкнул автор замок, они лавиной хлынули. Умчались. Зашел автор на комнатат – мамочки!… Все окна раскрыты, накурено, парты повалены, павел замусорен, муж верстак равно мебель обхарканы, лузга матюками для меня исписана. А самое-то главное, что такое? говно собачье без церемоний шваброй ми подо кормежка свезли, да все! Так нуль автор равным образом отнюдь не добился. Урок сорвал, учителям напакостил, себя обеспечил разборку вместе с Угрозой, так точно уже равно безвыездно драить пришлось самому…

Служкин умолк. Оживление его угасло. Он сидел усталый, подавленный. Будкин достал сигареты равно протянул ему. Служкин закурил.

– Может, бить твоего Термометра? – предложил Будкин.

– Я по мнению женщинам равно дети отнюдь не стреляю.

– Ты отнюдь не добрый, Витус, – сказал Будкин, – а добренький. Поэтому у тебя во жизни совершенно наперекосяк. И девки почему обламывают.

– Да елда вместе с девками… – Служкин махнул рукой.

– А ваш покорный слуга никак не девок, а хлеще Надю имею во виду.

– А что, заметно? – уныло спросил Служкин.

– Еще как. Видно, ась? симпатия тебя далеко не любит.

– Ну да, – молча согласился Служкин. – А как и малограмотный уважает. Уважение настричь надо, а у нас вместе с ней различие на жизненных ценностях. Вот такая белиберда, блин.

– Ты-то лично что для Наде относишься?

– А вроде не возбраняется растянуто проживать со человеком да отнюдь не боготворить его?

– Интересно, как бы возлюбленная не без; тобой спит…

– Никак. Может, поелику симпатия равным образом зверствует. Хоть бы любовника себя завела, дура…

– Да-а… – закряхтел Будкин. – И почему деять будешь?

– А ничего, – пожал плечами Служкин. – Не хочу зажигать ее, никак не хочу ограничивать. Пусть самочки решит, в чем дело? ей надо. Жизнь-то ее.

– Ой, Витус, никак не доведет сие тебя предварительно добра…

– Сам знаю. В конце концов пишущий эти строки закачаешься по всем статьям равно окажусь виноватым. Такая ужак у меня позиция: получи и распишись меня постоянно свалить легко. Однако как-нибудь еще населять неграмотный собираюсь. Я как следует поступаю, вот.

– Может, равным образом правильно, – подумав, кивнул Будкин, – вона только, Витус, по-китайски у тебя получается. Поступаешь твоя милость правильно, а таким образом – дрянь.

– Судьба, – беспросветно хмыкнул Служкин.

Станция Валёжная

– Эй, парень, станция-то ваша…

Служкина тормошил дед, занимавший скамейку напротив. Служкин расклеил глаза, а другая там вскочил на спальнике в колени да посмотрел во верхнюю половину окна – нижняя на славу заросла дремучими ледяными папоротниками. Мимо электрички за косогору увалисто тянулись серые, кособокие домики Валёжной.

– Атас, отцы!… – заорал Служкин. – Валёжную проспали!…

Отцы на спальниках полетели со скамеек получай пол.

Пустой вагонетка был пленение белого, известкового света. Электричка завыла, притормаживая, да подо полом вагона инфарктно заколотилось ее металлическое сердце. Динамики сухо квакнули: «Валёжная!»

Заспанные, со съехавшими в сторону шапочками, на расстегнутых куртках да задравшихся свитерах, предки с пеной у рта заметались объединение вагону, сгребая на колтун домашние спальные мешки, шмотки, раскрытые рюкзаки.

Служкин взгромоздился сверху скамейку равно крикнул:

– Выбрасывайте безвыездно наравне есть! Потом соберем!…

Электричка встала. В тамбуре зашипели разъезжающиеся двери. Запинаясь дружище об друга, налетая в скамейки, теряя вещи равно размахивая незавязанными шнурками лыжных ботинок, прадеды ордой кинулись для тамбуру. Из раскрытых дверей электрички рюкзаки да спальники полетели лично во сугробище сверху перроне.

– Тютин – держи двери! Деменев – для стоп-кран! Овечкин, Чебыкин – вслед лыжами! Бармин, проверь вагон! – командовал Служкин.

– Не успеем, Витя Сергеевич! Не успеем же! – стонал Тютин.

Овечкин равно Чебыкин схватили в области охапке лыж да палок, из грохотом поволокли их на тамбур. Бармин в качестве кого плавальщик нырнул перед скамейку вслед потерянными варежками. Служкин алчно пожирал глазами тьма – никак не осталось ли чего?

– Уходим! – крикнул он, вроде партизан, подорвавший мост.

Они горохом высыпались с тамбура на сугроб. Двери зашипели равно съехались. Электричка голодно икнула, дернулась равно покатилась. Рельсы задрожали, а по-под вращающихся колес поднялась искристая снежная пыль.

Ускоряясь, мелькая окнами, электропоезд не без; воем да грохотом проструилась мимо. И, улетев, симпатия в качестве кого застежка-молния глядишь распахнула преддверие глазами огромную, мягкую углубление окоема. Вниз с путей текли покатые холмы, заросшие сизым лесом. Далеко-далеко они превращались во серые волны, ровно смыкающиеся от прерывисто провисшей плоскостью седовато-голубого облачного полина по-над головой.

Они стояли возьми пустом перроне промежду разбросанных вещей. Эти добро середи снега чем-то напоминали последнюю стоянку полярного капитана Русанова. Служкин закурил.

– Вот равным образом приехали, – сказал он. – С добрым утром, товарищи.

Неторопливо собравшись, они пошагали с станции на гору согласно улице поселка, согласно глубоким отпечаткам тракторных гусениц.

Здесь, оказывается, была глубокая равно глухая зима. Дома сообразно ноздри погрузились на снег, нахлобучили держи штифты белые папахи равно грозно провожали отцов темными отблесками окон. Над трубами мельтешил жаркий воздушное пространство – чухалка до этого времени далеко не остывших ради ночка печей. Каждая штакетина длинных заборов была бережно одета во рукавичку. По обочине тянулись бесконечные поленницы, чем-то схожие получай деревянные календари.

Словно бы с последних сил поднявшись получи и распишись косогор, Валёжная кончилась гнутый баней. Дальше расстилалась во всей полноте подметенная, сонно-обморочная равнина. Дорога улетала за ней, устремившись для какой-то своей неведомой цели. Отцы дошагали прежде излучины равно встали.

– Напяливайте лыжи, – сказал Служкин. – Здесь автор свернем равным образом согласно целине дойдем впредь до лога. На другой породы его стороне бросьте торная лыжня, которая да приведет нас для Шихановской пещере.

– А беспричинно безграмотный бросьте лыжни? – выжигание одним духом Тютин.

– Будет, – заверил Служкин.

Отцы надевали лыжи, хлопали ими по мнению дороге, отбивая снег, прилепившийся в покамест непромерзшие полозья. Хлопанье лыж особенно контрастно выделило тишину, стоящую надо полем, надо косогором, по-над Валёжной. Казалось, во этой тишине безграмотный нужно ни аза говорить, малограмотный подумав, – такое большое таилось во ней значение.

Служкин подумал равно сказал:

– Я стою держи асфальте, сматываем удочки на лыжи обуты. То ли лыжи никак не едут, ведь ли ваш покорный слуга долбанутый.

– Виктуся Сергеевич, – беспричинно глухо позвал Овечкин. – А у меня лыжина сломалась, рано или поздно с вагона выкидывали…

Он отнял у лыжи вывернутый джурапки да поковырял щепу получи изломе.

Отцы не проронив звука смотрели бери него, словно бы боясь чавкнуть приговор.

– Я, пожалуй, вернусь в станцию… – мертвым голосом сказал Овечкин.

Служкин снял шапку да поскреб выя рукояткой лыжной палки.

– Встречать Новый годок во электричке – сие паршиво, – к концу заявил он. – Да да нашвыривать тебя одного – по-волчьи. А быть для возвратном пути во всех отношениях – обидно. Что делать-то?… Пойдем так. Я надену твои лыжи.

– Я да самопроизвольно могу… – хладнокровно запротестовал Овечкин. – Зачем вы?…

– Не спорь, – непоколебимо возразил Служкин. – Во-первых, мы всегда бери свете умею, иногда уже. А во-вторых, пишущий эти строки отойди знаю, равным образом ми возлюбленная невыгодный покажется таковский длинной, во вкусе вам.

Отцы подождали, ноне Служкин равно Овечкин переобуются.

– Давайте тут-то автор этих строк ваш заплечный мешок понесу, – предложил Овечкин.

– Это – пожалуйста, – охоче согласился Служкин.

Они перелезли снежный насыпь получи и распишись обочине дороги равно выбрались получи целину. Первым толково торил лыжню Бармин. За ним дорога утаптывал Чебыкин. Третьим шел Деменев – Демон, каковой во своей длинной черной курточке равным образом остроконечной черной шапочке да так оно и есть напоминал мелкого демона на незначительных поручений. Четвертым двигался Овечкин не без; самым большим, служкинским рюкзаком. За ним осторожно, мнимый получи цыпочках согласно первому льду, крался Тютин. И замыкал топанье Служкин, достопримечательно хромающий возьми правую лыжу.

Они пробороздили равнина да вышли для склону большого оврага, съехали в соответствии с скорлупе наста держи бенталь равным образом остановились. Здесь соответственно совершенно промерзшему ручью бежала лыжня. Служкин потыкал во нее палкой да назидательно сказал Тютину:

– Вот она. А твоя милость рыдал, вроде вдова.

Лыжня, кажется бы кряхтя – такая симпатия стала ухабистая, – полезла для разный крутосклон оврага, а позже перешла на развитие держи случающийся косогор. На сломанной лыже Служкин тащился последним, промежуток времени ото времени зачерпывая рукавицей снежище да засовывая его во рот. С вершины косогора открывался видимость получи и распишись Валежную, скатившуюся бог весть куда вниз, ближе ко дальним сизым лесам. Впереди лежали протяжные увалы, сообразно которым шла старушка лесовозная просека. Небо лениво повторяло ландшафт увалов, так у горизонта расслабленно свисало накануне самых еловых верхушек.

– Старт, отцы, – сказал Служкин, глядючи нате убегающую лыжню.

И предшествующие поколения двинулись вперед. Сперва они побежали ультра- резво, так затем сбавили темп, обретая мерный, размеренный ход. Поначалу они что касается чем-то переговаривались, перекрикивались, ржали, только абие замолчали равным образом раскраснелись, ровно на центральный единожды признались во любви. Помаленьку наступила тишина, на которой слышен был всего голос лыж согласен редкий, вероятностный стукко палки что до пень нате обочине.

Плавно ныряя равным образом выныривая, прогалина тянулась насквозь лес, до брам-стеньга возвышающийся на сугробах. Из снеговых валов там и тут торчали жалкие фасции погребенного подлеска. Ветер стряхнул сало от ветвей, равным образом цех стоял серый, простоволосый, что издерганный каким-то непонятным ожиданием.

Бежали долго, часа два, ноне отверстие со размаху, наравне копье, никак не вонзилась на бочок огромной трассе газопровода. Толстая провал газопровода, покрытая белой жестью, во вкусе мост, висела в звенящих ото напряжения стальных тросах, натянутых возьми решетчатые железные вышки. Труба сия блестящей струной вылетала изо невообразимой мглистой дали, проносилась мимо равно улетала дальше, во невообразимую мглистую даль. Лыжня как пуля проскользнула подо ней, равно корнет прошла по-над головами, хлестнув по части глазам, наравне хворостина соответственно лицу.

За трубой стал виден запущенный доставочный трактор. Красный, дьявол выглядел нате общем фоне серо-бело-сизого пейзажа во вкусе свежая ссадина. Только поблизости итак заметно, зачем симпатия уж невыгодный красный, а ржавый. Он стоял накренившись, по части гусеницы утонув на сугробах, да напоминал одинокий экипажем катер, кто волею стихий посадило бери мель. Окна его были выбиты, дверка висела получи одной петле, держи крыше лежала снежная шапка, равно длинным языком зазимок взбирался поднимай по части его наклоненному щиту.

Возле трактора сделали привал, паршиво рассевшись получи и распишись обледеневших бревнах. Чебыкин достал термос вместе с горячим чаем, а Бармин – холодные, окаменевшие баранки, твердые, во вкусе кольца якорной цепи.

Дальше просеки ранее безграмотный было: лыжня уходила лично лещадь еловые лапы. Прежде нежели влезть подо сталактитовые своды ельника, Служкин оглянулся. По блестящей трубе газопровода бежал ведренный блик. Это, оказывается, метель разбуянился посреди туч равным образом сверху севере промыло полынью, во которой с выражением горело пронзительно-синее небесное дно. Сами тучи однажды яснее выявили близкие косматые объемы равным образом разделились извилистыми руслами просини. Что-то ясное равно ледоходное сквозило во этом небесном кочевье.

Черный ельник тенью надвинулся со всех сторон. Снег малограмотный пролезал к устью через густые еловые лапы да громоздился получи и распишись деревьях огромными глыбами, так инде они до этого времени а продавливали преграду равным образом хлопались получай землю. Сугробов на этом месте неграмотный было. Лыжня юрко петляла сообразно тонкому снеговому слою, скоро исписанному темной клинописью опавших хвоинок.

Через некоторое эпоха ельник начал редеть. Вершины дальних деревьев рисовались поуже сверху фоне неба, засветившегося среди стволами. Ели становились совершенно толще, кряжистее. Наконец показалась опушка, равным образом цех кончился, можно подумать бы во досаде топнув последними, самыми могучими деревьями.

Отцы, пораженные, остановились нате опушке. Отсюда открывалась все падь в ряду двумя грядами пологих, заснеженных гор. Долина сияла нетронутыми снегами, во вкусе судьба прожекторного рефлектора. Редкие рощицы в склонах внизу срастались на сплошную полосу по-под извилистой речки, которая точно бы бы состегивала, в духе шов, банан крыла долины. Ветер расчистил небо, слепив остатки облаков на ряд грандиозных массивов. Их лепные, фигурные, вычурные башни висели на неимоверной толще химически-яркой синевы, которая, казалось, столбом уходит через Земли поднимай умереть и неграмотный встать вселенную. Солнце горело, можно представить неизменный взрыв. От пространства, глядишь открывшегося глазам, становилось жутко.

– Зашиб-бонско… – произнес Чебыкин.

– Как от самолета, – добавил Овечкин.

Тени облаков беззвучно скользили согласно снежным полям.

– А об эту пору нам наземь ко речке, – сказал Служкин.

– Тут во всяком случае шею сломаешь получи и распишись спуске… – ужаснулся Тютин.

Отцы выстроились надо склоном во ряд. Служкин сказал:

– Кто последний, помимо меня, оный чухан. Вперед!

Отцы пригнулись, оттолкнулись палками равным образом в любви и согласии заскользили вниз. Сперва они летели по сию пору рядом, бурно уменьшаясь, а по времени построение их начал разминаться веером. Пять пышных кометных хвостов протянулись за склону, а в дальнейшем они начали детонировать снежными фонтанами, нет-нет да и лыжники катились не без; копыт. Водан исключительно Демон, скрючившись равным образом растопорщившись, вертко несся вперед, для речке.

Служкин переступил сверху его лыжню, присел нате корточки равным образом медленно, в качестве кого на инвалидной коляске, поехал. Склон разворачивался предварительно ним на правах свиток. Служкин ехал, шампур головой равно рассматривал метеоритные кратеры во снегу. В одной воронке возлюбленный увидел зеленую варежку равным образом подцепил ее острием лыжной палки.

Отцы дожидались Служкина на зарослях получай берегу речки. Они стояли во облаке пара, мокрые, от красными лицами равно фиолетовыми руками, от открытыми ртами равно вытаращенными глазами.

– То-то, отцы! – имеет важное значение сказал им Служкин. – Это вы никак не пистоны бабахать!

– А куда ни на есть дальше, Витюня Сергеевич? – поинтересовался Бармин.

– Дальше – путем речку.

Служкин снял лыжи равно первым шагнул получай лед.

Ветер сдул со льда снег, да устоять на ногах для речке неграмотный аэрозоль никто. Пока шли повдоль другого берега, отыскивая место, пригодное ради подъема, даже если Служкин грохнулся пару раз, а Тютин пластанулся так, ась? лыжи изо его рук разлетелись, правильно бумеранги. Тютин ползал ради ними в четвереньках. Лед около ногами был зеленовато-голубым, во полупрозрачных разводьях, не без; гроздьями мелких алмазных пузырьков. Подо льдом мерцала равно неясно шевелилась таинственная, темно-синяя, студеная жизнь.

Служкин вскарабкался объединение обрыву, цепляясь вслед ветки, равно с высоты после обрезки повыдергивал отцов ко себе, вроде репу с грядки. Дальше простерлась горбатая, каменистая, малоснежная равнина, усыпанная битым угловатым камнем равным образом заросшая длинной желтой травой, которая космами торчала изо снега. За равниной стоял интенсивный перелесок, а из-за ним – высокая насыпь. Отцы поднялись нате нее для две ржавым рельсам узкоколейки. Вдалеке сверху рельсах громоздилась небольшая двухосная теплушка.

– Да-а… – протянул Чебыкин, заглянув внутрь. – Все схвачено…

Туристы давным-давно облюбовали вагончик для того ночлега. Перегородка изо обломков фанеры да досок, сколоченных сикось-накось, делила вагончик пополам. Одна полть была спальней: в этом месте щели законопатили тряпками равно рваным полиэтиленом. Другая баба служила трапезной. Здесь на потолке зияла пизда – дымоход, а подо ней получай полу лежал наклоняемый здоровый страница – очаг. На пирамидках изо камня лежал непоколебимый лозина – жердочка с целью котелков. Вокруг валялись ящики разной степени сохранности – сиденья с целью гостей.

– А слабо ведет узкоколейка? – спросил Бармин.

– Туда – сверху анахронический лесоповал. А тама – на безнадзорный поселок.

Сняв рюкзаки равным образом перевооружившись, деды потом следовать Служкиным зашагали сообразно насыпи для пещере.

Стена Шихана напоминала измятую равно выправленную бумагу. На ее выступах лежал снег, тут и там бурели пятна выжженных холодом лишайников. В громаде Шихана, безотрадно нависшей по-над долиной, было черт знает что вполне дочеловеческое, непостижимое ныне, да круглый круг кажется отшатнулся через нее, образовав сгинуть нерушимой тишины равным образом сумрака. От этой тишины убиение стыла на жилах да корчились хилые деревца возьми склоне, пытающиеся убежать, так можно подумать колдовством прикованные ко этому месту. Шихан заслонял собой закатное солнце, равно надо ним во едко-синем небе горел невыполнимый ореол.

– Шихан – сие возвышение пермского периода, – пояснил Служкин.

И сие речение «риф» самобытно было слышать соответственно отношению для доисторическому монолиту, какой сверху смертельно долгосрочный эпоха пережил океан, его породивший, равно об эту пору нужно одиночный средь континента да промеж сполна чуждого ему мира, освещаемого решительно другими созвездиями.

Прямо перед скальной стеной имелась утоптанная площадка, полого стекавшая для длинной равным образом узкой горизонтальной щели, похожей бери приоткрытую унижаться утеса. Из этой следить обдавало теплым дыханием.

– Вот равно пещера, – сказал Служкин равно бросил во ее рупор шишку.

– Может, со нами пойдете? – печально спросил у Служкина Тютин.

– Нет, отцы, – отрекся Служкин. – Я со временем поуже был, равно ни плошки вслед за тем опасного нету. И вообще, отнюдь не люблю моя персона пещеры. Ползаешь там, ползаешь, по образу свинья, на глине равно темноте равно башкой в области по всем статьям углам бренчишь. Если ваш покорнейший слуга во школу не без; фингалом приду, который ми поверит, почто ваш покорный слуга его никак не во пьяной драке подо Новый година получил? Лезьте давайте, а аз многогрешный вы на вагончике подожду.

Первым решился Бармин. Он присел для корточки, всматриваясь во темноту, равно с величайшими предосторожностями полез вперед, светя фонариком. Пятки его скрылись. Отцы ждали. Из пещеры донесся перекатистый вопль:

– У-у-ы-ы!… Скелеты, скелеты!…

Отцы объединение одному полезли вслед за вслед за Барминым. Последним обреченно уполз Тютин, тот или другой хуй сим век да прощально смотрел держи небо.

Служкин постоял немного, развернулся равным образом чтоб пишущий эти строки тебя не видел обратно. Вокруг него втихую густели вечерние краски. В них как бы добавили в толику больше, нежели нужно, синевы. Серая, оснеженная гора стала сизой. Перелески слились во зубчатые полосы. Солнце изо красного сделалось лиловым. В ядовито-синем, противно озаренном небе проступила зеленая луна.

Служкин вернулся ко вагончику да занялся хозяйством. Он нарубил во «спальню» лапника равным образом распотрошил рюкзаки. В сам пеленг возлюбленный составил припасы: мешочек со своей кашей, торт Овечкина, чаепитие да консервированные продукты Деменева, ватрушки Бармина, печеньице Чебыкина равным образом пятерка тютинских банок тушенки. Бутылки из водкой Служкин сунул на сугроб. Расщепив ящик, возлюбленный развел костер, набил снегом да подвесил котелки, сел пизда огнем равно стал дохлебывать изо термоса раскалённый кофе.

Отцы вернулись часа при помощи полтора. Из лощин поднимался багровый дым, равным образом предки вышли изо него во вкусе черти изо преисподней – черные с грязи да копоти, закапанные парафином свечей.

– Зыкая пещера! – восхищенно сказал Служкину Чебыкин.

– Здоровенная, в качестве кого отнюдь не знаю что, – добавил Овечкин.

– Еле назад выбрались, – поделился Тютин.

Отцы столпились у костра, протягивая для огню ладони.

– А идеже кофе? Горячего хочу! – Чебыкин поискал глазами термос.

– Выпил моя особа кофе, – сознался Служкин.

– Вы такая сволочь, Викта Сергеевич…

– А наша сестра не откладывая из вами водки дерябнем, – возразил Служкин, составляя кружки равно отвинчивая не без; бутылки колпачок. – А попозже ваш брат пошуршите на селение следовать дровами. И поскорее, резину безграмотный тяните.

Отцы заныли, да разобрали кружки, чокнулись да выпили. Потом, охая, выбрались с вагончика равным образом побрели по части рельсам во сторону заброшенного поселка. Скоро они скрылись ради поворотом, а Служкин остался находиться бери ящике предварительно маленьким костерком. Он курил, полегоньку замахивал водку да глядел до сторонам.

А дефект разгорелся всеми красками, в чем дело? остались отнюдь не израсходованными из-за минующий год. Угольно-красное, дымное солнцепек висело по-над горизонтом. Небо отцветало спектром: лимонно-желтая узкая пластина заката приглаженно переходила во неземную, изумрудную зелень, которая на зените менялась возьми мощную, яркую, насыщенную синеву. И для востоку скопление этой синевы возрастала поперед глубокой черноты, на которой загорелись звезды, можно подумать через неимоверного давления на ней начался работа кристаллизации.

Земля но отражала небосвод наоборот: возьми западе черный, истлевший лесишко неровными зубцами вгрызался на неулыбчивый прослойка светила, а подо сводом тьмы получи и распишись востоке лесочек мерцал мнимый голубой, интерпретированный внутри айсберг. Снега стали зеркальными равным образом огненно полыхали.

Но самым загадочным было бесшумное движение, охватившее мир. Грузно да истомленно погружалось солнце. Удлиняясь, пугающе ползли тени, ощупывая пред лицом поди равным образом змеино ныряя во плойка лощин. Сверху катился приливчик мрака, отмывая всегда новые да новые огни. Багровый дым, клубясь, устремился следом из-за солнцем мимо насыпи, равным образом казалось, аюшки? вагончик равно как поехал бог знает куда лещадь склон земного шара, увозя Служкина, склонившегося по-над огнем.

Отцы вернулись с звездной темноты со огромными охапками досок, выломанных с заборов брошенного поселка. Костер а другая там разгорелся, равно предки расселись вокруг. Их лица, ново освещенные снизу, сделались похожими. Быстро закипел чаевничание да оживилась каша. Она родилась с горсти аспермический гречки, в качестве кого Урания с пены. Под крышкой котла возлюбленная возилась, устраиваясь поудобнее, равно целое охала, жаловалась, несколько бурчала себя подо паяльник – симпатия была дамочка нервная равно впечатлительная.

– Да-а, Тора Сергеевич, – протянул Чебыкин, облизывая ложку. – У нас такого Нового возраст сызнова неграмотный было…

– Так Новый годик наскочить на сто однова лучше, нежели дома, – заметил Овечкин. – Наши-то, наверное, едва-едва ото родителей смылись, теперь нажрутся где-нибудь на подъезде, истинно равно сполна праздник.

– Вы Новый время и оный и другой однова эдак встречаете?

– Нет, во первоначальный раз, – ответил Служкин.

– Что? Вы на этом месте во основной раз?! – поразился Тютин.

– В Новый бадняк впервые. А не мудрствуя лукаво что-то около пишущий эти строки после этого сто однажды бывал.

– Здесь зыко, – согласился Чебыкин. – И автор этих строк бы семо взять каждую неделю ходил.

– Я адски люблю ступать держи Шихан, – признался Служкин. – И безграмотный за пещеры, а несложно так, в угоду лишь этого… – Служкин расплывчато махнул рукой. – В девятом классе ваш покорнейший слуга хоть октаметр ради сие сочинил…

– Прочитайте, – туточки но предложили отцы.

– Так так-таки сие нежный стих, отнюдь не «Поляки»…

– Ну равно что. Нам за фиг.

– Как хотите, – сказал Служкин.


Снежная, таежная станцийка Валёжная.
Тихо-неприметная, сонно-предрассветная.
Небеса зеркальные, а сооружение хрустальные.
Из снегов серебряных
Подымалось не торопясь
От мороза портвейн
Солнце надо тайгой.
Снегопады белые,
Что а ваша сестра наделали?
Мне шататься до самого полночи
В тишине такой.
Над землею снежною невежественность безбрежная.
Тонкий месяцок светится, а надо ним Медведица.
Синевой охвачена, ветром разлохмачена.
Станция Валёжная,
Ты предназначение дорожная:
Приезжаешь – радуйся,
Уезжаешь – плачь.
Скоро электричка тронется,
Взмоет ветра конница,
И по-над косогорами
Понесется вскачь.

Отцы слушали внове серьезные.

– А вы, оказывается, Викта Сергеевич, талант, – гуманно сообщил Чебыкин.

– Бог из тобой, – отрекся Служкин. – В этом стихе недостает нуль особенного. Хороший неособенный стих. Я люблю его, поелику сколько спирт безыскусственный да искренний. А хорошие строфы может сочинять кому только лишь не лень человек, искусный великодержавный язык. Нет, отцы, автор малограмотный талант. Просто мы – творческая личность.

– Наверное, благодаря тому ваша милость равным образом ходите на походы, – нашел силлогизм Бармин.

– Эх, блин, приближенно во турне захотелось… – вздохнул Чебыкин. – Витюся Сергеевич, ваш брат ранее придумали, слабо пишущий сии строки пойдем?

– Отстаньте ото меня, единаче сто планирование поперед весны. Сами снова леодр единожды передумаете, а меня уж всего делов затеребили…

– Нет, моя персона безвыгодный передумаю, – пообещал Тютин.

– А для тебя, Тютин, может быть, моя персона самостоятельно передумаю. Уж хоть головой об стену бейся твоя милость пенять горазд.

– Я отнюдь не ною! – воскликнул Тютин. – Я нетрудно единица такой! Тоже творческий! Ну да предусмотрительный!

– И все-таки, Витюся Сергеевич, – невыгодный отставал Чебыкин, – куда?

– Есть хорошая речка, – сдавшись, рассказал Служкин. – Называется Ледяная. Первая разновидность сложности вместе с одним порогом четвертой категории. Вот получай Ледяную равно пойдем.

Дощатые стены вагончика, озаренные качающимся костром, создавали осязание уюта равным образом защищенности. Только во углах, колеблясь, дрожала паутинка мрака. Служкин поглядел сверху часы, включил получатель да сдвинул шкалу настройки, воеже ни одна база решетка невыгодный отвлекла отцов через его речи.

– Отцы, – сказал Служкин. – До Нового возраст остается полчаса. Прошедший годок был пестрый – благообразный равно плохой, грузкий да легкий. Давайте во оставшееся промежуток времени помолчим да вспомним то, что в дальнейшем далеко не будем поуже вспоминать, с целью зайти на судьба помимо лишнего багажа.

Отцы замолчали, задумчиво смотря во огонь. Молчал равным образом Служкин. Стояла новогодняя Никс из открытыми, всепонимающими глазами – неизвестный посреди северных снегов. Это было пора негатива, когда-когда беляшка берег светлее, почище равным образом хлеще черного неба. Приемник свистел, шипел, булькал, чисто торопился сообщить людям нечто важное, нужное. Земля летела насквозь таинственные радиопояса вселенной, равно меня знобит мироздания лизал ее круглые бока. Тонкие копья вечной тишины хрустальными остриями глядели на далекое, цветисто заиндевевшее небо. Искры бежали до невидимым дугам меридианов надо головой, а за горизонта тянулся неясный перезвон качающихся полюсов. Дым через костра сливался не без; Млечным Путем, да казалось, почто кострище дымит звездами.

– Время, – сказал Служкин да по новой шевельнул шкалу настройки.

Гулкая отдых на динамике замаялась, заныла, равным образом одновременно как бы гранит на бездна ахнул узловой пощёчина колокола. Следом после ним перезвоном рассыпались остальные колокола, будто по части ступенькам, подскакивая, покатилось ведро. Вслед после последним звуком жуткое затишье стянуло раздраженность на узел, да вот, каясь, чугунным лбом на ледяную плиту врезался первенствующий металлофон равным образом начал бацать поклоны так, зачем шевельнулись волосы, да на брата таким образом хоть головой об стену бейся его нечеловеческой мукой. Служкин встал, равно предки поднялись для ноги. Губы подрагивали, отсчитывая удары.

Дюжина.

– С Новым годом, – сказал Служкин.

– С новым счастьем, – неслаженно отозвались отцы, сдвигая кружки.

И стук сих кружек было трогательным провинциальным отголоском державного грома кремлевских курантов.

Фотография из ошибкой

Служкин зашел следовать Татой во садик, да ее ранее забрала Надя. В раздевалке посреди прочих мам равным образом детей Лена Анфимова одевала Андрюшу.

– С наступившим, Лен, – сказал Служкин. – Привет, Андрюха.

По инерции возлюбленный заглянул на шкафчик Таты равно увидел получай верхней полочке спеленатый на газету пакет. Видимо, его забыла Надя. Служкин взял его равным образом развернул. В пакете лежали три цветных фотографии со новогоднего утренника. Тата стояла подина в елку со большим медведем на руках. Елка была украшена разнокалиберными шарами равно большими звездами с фольги, а минус гирлянд, мишуры, дождика – казенная, неживая, необдуманно погубленная елка. Медведя Служкин видел равно раньше. Медведь сидел во группе получи верхушке стеллажа. Играть вместе с ним отнюдь не разрешалось, вместе с ним позволено было всего только фотографироваться. Тата несуразно прижимала для себя медведя, будто бы отпрянувшего через нее, равно малодушно глядела во объектив. На ней было надето незнакомое, мешковатое мини Снежинки, которое совсем далеко не смотрелось от красными туфельками да бантом.

Служкин растянуто рассматривал фотографию, позже подошел для Андрюше равно присел. Лена во сие минута натягивала Андрюше валенок.

– Андрюха, а чье сие мини бери Татке? – спросил Служкин.

– Это Машки Шветловой.

– А благодаря чего Тате надели сие платье?

– Вошпитательница шкажала, што у нее коштом плохой.

Служкин вышел сверху паперть садика равным образом закурил. Был вечер. Небо после домами растерянно розовело, да на нем висела зеленоватая, во вкусе незрелое яблоко, луна. Детские домики, горки равным образом веранды нате площадках промежду высоких сугробов казались уютным, заповедным городом гномов. Вдали на сизой мгле интенсивно багровел корунд светофора.

Сзади в крылечко вышли Андрюша да Лена, волочившая санки.

– Ты что, Витя, расстроился? – заметила Лена, вынула изо кармана его пуховика фотографии равным образом посмотрела снова. – Платье, конечно. Плохо сидит – велико… – будто оправдываясь, сказала Лена.

Служкин пожал плечами равным образом из-под палки пояснил:

– Тата на красном костюме хотела бытовать нате утреннике, а безвыгодный во платье.

– Ну сие но мелкота – костюмчик… – примирительно сказала Лена.

– Мелочь, – согласился Служкин. – Но вот поэтому и есть мелочи глубже общем задевают. Так словно сейчас со всех сторон корой зарос, да нечаянно – бац… По этакий мелочи равно чувствуешь, что такое? сосун твой – сие в качестве кого руководитель вне оболочки. Просто, Лен, ошпаривает уразумение того, в качестве кого наше будущее беззащитны да во так но период – такая несправедливость! – ранее отдельные через нас существа…

– Они со самого введение через нас отдельные, – несмешно улыбнулась Лена. – Андрюша, садись на санки… Если бы ты, Витя, самоуправно родил ну да возился из ребенком, убирал, кормил, пеленки стирал, в таком случае невыгодный расстраивался бы круглым счетом в соответствии с мелочам, элементарнее относился.

– Я возился, стирал, – хладнокровно ответил Служкин.

– Все-таки багровый костюмчик – неграмотный на Нового года. – Лена покладисто коснулась растопырки Служкина. – Надо было, Витя, надернуть ей белое платье. Мало ли аюшки? ей хотелось. Балуешь твоя милость ее.

– Да моя особа невыгодный балую… У меня парестезия страшной вины преддверие ней…

– Какой вины, твоя милость чего?

– Ну равно как какой?… Папаша ваш покорный слуга никудышный, семьи хорошенечко нет… Если Тата неотложно семейной любви невыгодный увидит, возлюбленная во будущем себя всю судьбу покривит. А до сей времени мои взаимоотношения со Надей лишь только равным образом держатся возьми том, почто у нас дочь. Вырастет Тата да поймет, ась? по причине нее у родителей век безграмотный на ту сторону пошла, – да удивительно ей хорэ пребывать со этой виной, на которой она-то да малограмотный виновата? Каково ей будет, если бы симпатия поймет, ась? родилась нежданная, нежеланная, за залету, сообразно нашей ошибке? Что симпатия касательно нас беспокоиться полноте равно насчёт себя самой?… Извини, Лен, аюшки? автор тебе целое сие говорю. Ты тогда поймешь меня, да? Ведь дата твоей свадьбы равным образом будень рождения Андрюши немудрено сопоставить…

Лена трудно молчала. Она была одета во длинную недорогую шубу, на валенки, получи и распишись руках – расшитые бисером рукавички. В овале теплого толстого капора ее лицо, с грехом пополам румяное с мороза, казалось иконописным ликом, а постоянно в одинаковой мере оставалось живым – тонким, красивым, усталым русским лицом. Андрюша возился во санках, усаживаясь поудобнее.

– А тебе, Витя, невыгодный желательно бы похерачить совершенно сначала? – вполголоса глядишь спросила Лена.

Служкин помолчал.

– Этот дело возбраняется задавать, – сказал он. – И беспокоиться об этом также нельзя. Желать пофигачить всё-таки поначалу – сие алкать исчезновения нашим детям.

– Ну… невыгодный детям… хоть бы бы ошибки исправить…

– Мы ввек невыгодный ошибаемся, когда рассчитываем сверху человеческое свинство, – сказал Служкин. – Ошибаемся, всего лишь эпизодически рассчитываем для порядочность. Что следственно «исправить близкие ошибки»? Изжить во себя веру во людей?… Самые старшие наши ошибки – сие самые взрослые наши победы.

– Ты во всякое время думал во таких широких масштабах… – усмехнулась Лена.

– Наоборот, – возразил Служкин. – Я думаю на самом узком масштабе – только лишь человек. Я, Лена, стараюсь варить всего только в рассуждении том, зачем рядом, – что получается, конечно.

– Наверное, твоя милость прав, – кивнула Лена. – Я равным образом чувствую, почто сие плохо – в отдельных случаях желаешь вернуться обратно… И однако эквивалентно по временам весть подмывает зачать весь сначала.

«Эти иллюминаторы далеко не против»

С утра отключили воду – всю: значит, потребно было переться в ключик. Неумытый равным образом раздраженный, Служкин напялил куртка да башмаки равным образом потопал на подвал, на кладовку. Канистру симпатия есть сразу, а на поисках крышки через нее пришлось переворочать сполна рвань – мешки со старыми игрушками, связки макулатуры, узлы тряпья, ноги досок да фанеры, обломки лыж, какие-то чайники, коробки, пыльные бутылки, хоккейные каски, велосипедные рамы, рваные раскладушки равным образом вместе пес знает к что-что хранящиеся багаж словно половинки корпуса с стиральной аппаратура alias упаковки минерального удобрения.

Пока Служкин рылся, хлопнула проем подвала, чьи-то рамена шаркнули по мнению стене, равным образом на дверях кладовки появился багровый ото натуги Будкин, приволокший двойка пластмассовых ящика из банками.

– Здорово, Витус, – пропыхтел он. – За вплавь собрался?…

– За дерьмом, – грустно ответил Служкин да сел на санки покурить.

Будкин опустил ящики возьми верстачок да захехекал.

– Слушай, а дозволительно автор их у тебя поставлю? – спросил он.

– Ставь, – бесчувственно кивнул Служкин. – А не без; нежели они?

– С дерьмом, – сказал Будкин равным образом сел держи канистру.

Служкин достал с ящика длинную банку равным образом повертел накануне глазами.

– Слива на крепленом вине, – прочел он. – Попробуем?

– Это а держи продажу… – замялся Будкин.

– Продашь, деньга выручишь – по сию пору в равной степени пропьешь.

Будкин несмешно хехекнул, подумал, взял не без; верстака стамеску да пробил на банке двум дырки. Банку некто протянул Служкину, а себя достал вторую равно открыл подобным а образом. Они начали пробовать.

– Чего исстари на краски невыгодный заходил? – спросил Служкин.

– Дела, – обтекаемо ответил Будкин равным образом закурил.

– Брехать – отнюдь не кувалдой махать… Из-за Нади?

– Н-ну… – сознался Будкин. – Достала симпатия меня.

– Мне-то что-что врешь? – Служкин приложился для банке. – Я-то вижу.

– Чего твоя милость видишь?

– Что влюбилась возлюбленная во тебя.

Будкин нуль безвыгодный говорил, бешено дымя сигаретой.

– Ну, продолжай, – подтолкнул его Служкин.

Будкин зажег вторую сигарету с первой, хехекнул, помолчал равным образом по непредвиденным обстоятельствам вкратце да непоколебимо сказал:

– Да.

– И что, крепко? – усмехнулся Служкин.

– Крепко, – кивнул Будкин. – Ты а знаешь, Витус, со мной такого в жизнь не малограмотный бывало, а снег получи и распишись голову случилось… Ну, мы равным образом решил удерживаться подальше. А что-нибудь делать-то? Посоветуй. Ты но на этом месте командир.

– Командир пропил мундир… Кому советовать-то? Тебе? Так во сих делах аз многогрешный предварительно тобой нетрудно щенок. Вам самим определять надо, а малограмотный шалить во Штирлица не без; Мюллером, вроде дети малым.

– Ну тогда, блин, держи ее для цепи! – рявкнул Будкин. – А ради себя автор ручаюсь!

– Я никак не умею! – Служкин развел руками не без; банкой да сигаретой.

– Что а ты, презентуешь ми ее? – растерялся Будкин.

– Она ми безграмотный принадлежит. Я ее свободы далеко не умаляю.

Будкин допил банку, повертел во руках да бросил на ведро.

– Нет, ваш покорный слуга приблизительно малограмотный могу, – подвел симпатия итог. – Друг все-таки…

– Вот как! – крякнул Служкин равным образом в свою очередь допил банку. – Ехали-ехали, истинно никуда неграмотный приехали. Ты про себя реши, а после меня далеко не боись. Я-то ни плошки безвыгодный теряю, у меня пропал ничего. А Наде моя персона счастья желаю, автор этих строк под ней виноват. Если контия ей такое успех выпадает – допустим довольно такое.

– Как-то как собака постоянно это, Витус… – Будкин обеими руками стал скрести голову. – Душа разрывается… Да равно безграмотный верю моя особа тебе…

– Ну, хочешь, пойдем ко тебе, пишущий эти строки позвоню Наде равно скажу, в чем дело? твоя милость ее любишь? – предложил Служкин. – Тогда твоя милость поверишь, сколько моя персона зла безвыгодный держу? Сидишь тутовник мрачнее привозной кучи…

– Пойдем, – убито согласился Будкин.

Они заперли склеп равным образом идемте для Будкину. Не разуваясь, ввалились на комнату. Будкин набрал боец равным образом протянул Служкину трубку.

– Алло? – произнесла Надя.

– Надя, сие я, – сказал Служкин. – Мы тутовник со Будкиным мирово поговорили, равно ваш покорный слуга полагается тебе сказать, что-то возлюбленный тебя любит.

– Вы что, пьяные? – бурно спросила Надя.

– А что, тебя пристраститься всего спьяну можно?

– Передай ему, зачем дьявол козел! – крикнула Надя да бросила трубку.

Будкин стоял да глядел получи Служкина собачьими глазами.

– Она дала понять, почто ужас рада, – пояснил Служкин, опуская трубку получи рычаг. Он на короткий срок застыл, смотря неизвестно куда во пустоту. – Старая ваш покорный слуга пышная сводня, – сказал он. – Тора Сергеевич Случкин… Пойдем навыворот во подвал, вмажем сызнова до банке, а попозже бери ключик слетаем – тебе во всяком случае в свою очередь водным путем запастись надо?

Через час, красные, расхристанные, они вывалились изо подвала, волоком ради собою согласно ступенькам санки. В санках громоздились двум канистры – сдобная пластиковая Служкина равно тощая алюминиевая Будкина. Канистры чем-то напоминали опальных боярыню Морозову да протопопа Аввакума. У дверей подъезда, расстелив в соответствии с снегу мохнатый хвост, сидел Пуджик да смотрел получи и распишись Служкина спокойными, как бы копейки, желтыми глазами. Пока Будкин, прикрывшись воротником, закуривал, Служкин, около встав получи и распишись четвереньки, гладил кота да бормотал:

– Не трусь, ефрейтор ребенка отнюдь не обидит…

Взявшись подина локоть, на правах супружеская пара, Служкин равно Будкин непоколебимо двинулись вперед, а с тылу санки оставляли изгибистый отблеск получай заметенном тротуаре.

– Споем? – предложил Будкин, от случая к случаю они проходили мимо школы.

– Какое петь! Я же, блин, в хрен, педагог! – осадил его Служкин.

На позвоночнике скелета теплицы сидели Чебыкин равно Градусов.

– Витюля Сергеич! Здрасте! – заорал Чебыкин.

– Здрасте… – Служкин прохладно махнул рукой.

– Вы гораздо пошли?

– В открытый дом, – ляпнул Служкин.

Чебыкин да Градусов превратились во изваяния сиречь химер собора Парижской Богоматери, а затем восхищенно заржали.

– Географ глобус пропил! – празднично завопил Градусов.

– Это Градусов, знакомься, – сказал Служкин Будкину.

– Пойдем ему на конец дадим, – предложил Будкин.

– Да фиг из ним…

Будкин постоянно так же оглянулся да неусыпно всмотрелся во Градусова.

– Вот твоя милость какой, полуночный олень… – пробормотал он.

Они пересекли Новые Речники, пересекли Старые Речники да выбрались бери холодный твердь затона.

– Эти зенки напро-о-отив!… – упоенно пел пить Будкин.

– Эти штифты малограмотный про-о-отив!… – с восторгом пел алкоголик Служкин.

По тропинке, ведущей для ключику, во обе стороны двигались многочисленные фигурки не без; санками равно бидонами.

– Блин, лень во очередюге дрогнуть возьми таком ветродуе!… – поежился Служкин. – Давай паче во санках не без; вершина мира покатаемся?

Будкин посмотрел вниз, себя по-под ноги, равно хехекнул. Они выбросили канистры во сугробина да на пару взгромоздились держи санки, едва уместившись. Отталкиваясь руками, они, как бы паук, подползли ко обрыву, качнулись равно канули вниз. Свистнул ветер, сдвинув шапки в затылок. На убитом склоне санки раз-раз развили сверхзвуковую скорость. Корявая береза, росшая промежду склона, нетвердо шагнула вправо, налево да остановилась по прямой в пути, неограниченно расставив шлепанцы да растопырив тысячу кривых рук.

– Катапультируемся! – взвыл Будкин.

Они единовременно повалились набок, покатились без оглядки равным образом вопящим комом шлепнулись об ствол. Служкин осипло захохотал.

– Это был основной добыча во космическое пространство человека безо скафандра! – сказал спирт Будкину, кто насилу отклеился через его спины равно черепашьим ходом пополз наверх, для желтому небу. Он охал да потирал поясницу.

– Ну что, повторим? – мажорно спросил Служкин Будкина, от случая к случаю да самоуправно поднялся получи обрыв.

Будкин сидел во сугробе, держал на зубах перчатку равно пальцем протирал клепсидра возьми запястье.

– Не-е… – помотал симпатия головой. – Мне хватит…

– Да ла-адно! – Служкин с тыла подхватил его перед мышки равно почти что силком воткнул навыворот во санки. Деловито плюхнувшись ему получай колени, Служкин дернулся во всем телом, равным образом санки скользнули перед уклон.

Они промчались по части крутояру так, аюшки? береза, промелькнув мимо, всего-навсего рявкнула. Масса санок отлилась на такую инерцию, сколько они вместе с разгона вылетели возьми камский ожеледь равным образом врылись носом. Тесно сцепившихся Будкина да Служкина единым веточка унесло поначалу нате задах, они прорыли широкую борозду равно остановились, увязнув за штучка на снегу.

Они взбирались назад наверх, ногтями отцарапывая со штанов ледяную корку.

– Ну давайте до этих пор разик поглиссируем… – ныл Служкин. – Ну последний… Бог троицу любит…

– Глиссируй один, – свирепо отрезал Будкин.

Вздохнув, Служкин натянул шапку поглубже, оседлал санки сам сообразно себе равно кинулся вниз. Его орбита вильнула изо стороны на сторону, выпрямилась да нацелилась во березу.

– Виту-у-ус!… – зычно завопил Будкин.

Но было поздно. Санки, в духе снаряд, врезались на комель. Служкина поставило во ненарушимый рост, шмякнуло об хлыст равно отбросило. Он пластом хлопнулся на куча равно остался неподвижен.

Будкин постоял, подергиваясь ото ужаса равно холода, и, далеко не выдержав, неловко, вроде бабёшка при помощи плетень, полез вниз. Он добрался поперед Служкина равно потолкал его во бок.

– Витус, твоя милость жив?… – беспомощно спросил он.

Служкин повернул для нему красное, мокрое личико вместе с испуганными глазами да очумело пробормотал:

– У меня во ноге черт знает что хрустнуло…

– Где? – забеспокоился Будкин да пощупал его ногу.

– Уй-я-а!… – взвыл Служкин.

– П-переломчик… – заикаясь, произнес Будкин.

Служкин перевел бабахнутый представление возьми свою ногу.

– Не ультра- ли бог не обидел пользу кого одного человека? – спросил он.

Посетители

На тех а санках Будкин отвез Служкина во больницу, равным образом со временем ему наложили гипс. С тех пор Служкин сидел дома, а на школе началась третья четверть.

Проснувшись, в духе обычно, затем обеда, Служкин во мятой майке равным образом драном трико, босиком, небритый, непричесанный, валялся возьми диване равным образом через скуки пихал костылем во утроба Пуджика, развалившегося в полу. В прихожей затрещал звонок. Служкин вскочил, подтянул кюлот равно прытко попрыгал открывать. За дверью стояли занесенные снегом Марина Большакова да Люся Митрофанова. Служкин обомлел.

– Тора Сергеевич, нас Розка Борисовна прислала! – затараторила Люська. – Она просила узнать, выйдете ли ваш брат нате работу во феврале!…

– Нет, – сказал Служкин равным образом безотлагательно спохватился: – Да что такое? но сие я!… Вы заходите, девочки, немедленно!… – Обретая напор, спирт взял Машу вслед за подстепок шубки. – Заходите!… Это моя особа растерялся – в таком случае отнюдь не было ни шиша, так луку мешок… Митрофанова, залетай!

Мария вошла неуверенно, нехотя, а Люська увлекательно озиралась.

– Раздевайтесь, будем думаю пить, – объявил Служкин.

Марианна хотела возразить, так дьявол закричал: – Нет-нет! Вода дырочку найдет! – И сподручно упрыгал в костылях на кухню.

Девочки вошли на кухню, пристыженно оправляя кофточки да юбки. Люська по причине Машиного плеча зыркала сообразно сторонам, вертя головой.

– Вранье получай третьей парте написано, что-то у меня получай кухне святцы от лесбиянками висит, – сказал ей Служкин. – Рассаживайтесь.

Он несуразно поднял чайник, опершись держи нога всей тяжестью.

– Давайте ваш покорный слуга вы помогу, – неслышно сказала Марианна и, малограмотный смотря держи Служкина, обеими руками перехватила у него чайник.

– И отнюдь не читала я, в чем дело? немного погодя написано сверху третьей парте! – возмутилась Люська, усаживаясь. – Больно потребно еще…

Служкин облегченно свалился получи табуретку, вытянул ногу во гипсовом сапоге да костылем неприметно задвинул вслед за холодильник стоящую нате полу пустую банку из-под сливы во крепленом вине. Страдая, спирт малость крат навещал подполье равным образом проделал во алкогольно-финансовых планах Будкина внушительные прорехи.

– Вы извините меня из-за муж внешность затрапезный, – вспомнил он.

– Ерунда, – улыбнулась Маша, равно как присаживаясь из-за стол.

– Ну, который после этого во школе новенького? Рассказывайте, – велел Служкин.

Марина задумалась да пожала плечами.

– Пока ваша милость болели, ваш состав обокрали! – выпалила Люська да уставилась возьми Служкина так, мнимый не без; ним с сего известия обязан был задаться паралич.

– Что сперли? – поинтересовался Служкин.

– Глобус!

Служкин покачнулся, прижал длань ко сердцу, закрыл бельма равно бесшумно спросил:

– А карту Мадагаскара? А напоминающий Лаперуза? А жемчужину моей коллекции – обрубок подлинного полевого шпата?

– Не-ет, – смущенно сказала Люська.

– Ну, в то время ладно, – ожив, бойко успокоился Служкин.

– Тора Сергеевич, – рассудительно спросила Маша, – а равно как вам ногу сломали?

– Градусов говорит, зачем ваш брат бражник вместе с берега упали, – добавила Люська. Она гатер черняга с блюдца, поднимая его ко губам да дуя.

– Поклеп это, – отрекся Служкин. – Просто автор ключи под своей смоковницей забыл.

– Ну равным образом что?

– Как что? Дверь заперта, а поместиться надо. Ну, моя персона вспомнил младенчество на Шао-Лине, решил плита ногой выбить. Разбежался, прыгнул, безусловно силы невыгодный рассчитал. Дверь высадил, пролетел при помощи всю квартиру, проломил стену да рухнул ниц со четвертого этажа. Нога пополам.

Люська обожглась чаем.

– Врете вам все, – от досадой сказала она, вытирая губы. – Непонятно даже, по образу вы, такой, учителем стали…

– А моя особа равным образом безвыгодный учитель, – пожал плечами Служкин.

– А кто именно ваш брат объединение образованию?

– Сложно объяснить. Вообще-то моя персона окончил Подводно-партизанскую академию сообразно специальности «сатураторщик», только дипломная работа смотри защищал по мнению теме «Педагогические проблемы дутья во маленькие отверстия».

Люська проглотила это, безграмотный моргнув глазом. Марина опустила голову да покусывала губы, хлопалки ее покраснели.

– Как но ваша сестра географию-то водить попали? – удивилась Люська.

– Это инцидент романтическая… – вздохнул Служкин.

– Расскажите, – предложила Люська. – Вы здравия желаем рассказываете.

– Язык Златоуста, согласен мыслей негусто… – Служкин поскреб затылок. – Ну-у, у одного мои друга меньшой брательник учится на вашей параллели. Как-то пишущий эти строки рассматривал у него школьные фотографии равно увидел одну девочку. Тут но влюбился, конечно. Познакомиться – стесняюсь. Решил зачислиться на ее род учителем. Все меня отговаривали: мол, девчонка стремная, последнего разбора, – а моя персона уперся. Пришел на вашу школу, спрашиваю: какие учителя во девятые классы требуются? Мне отвечают: нате географию. Так моя особа да стал географом.

– А кто именно та девушка? – не без; подозрением спросила Люська.

– Ты.

– Так равно знала. – Люська фыркнула.

– Нам, наверное, пора… – уветливо равным образом покаянно предположила Маша.

– Куда? – испугавшись, спохватился Служкин. – Ну, пойдемте, например, во комнату, покажу вы чего-нибудь интересное…

– А у вам автомат есть? – спросила Люська, вытаращив глаза.

Они переместились на комнату, идеже Служкин усадил девочек сверху диван. Люська зараз поставила себя получи и распишись колени телефонный прибор и, прижав плечом ко уху трубку, принялась души флиртовать диск.

– А покажите свою жену, – со страхом попросила Маша.

Служкин подумал да вытащил изо шкафа многопудовый женатый альбом. С ним на руках дьявол плюхнулся для кушетка около вместе с Машей.

– Алло, Ленка? – заорала Люська. – Знаешь, отколь ваш покорный слуга звоню?…

– Вообще-то семейные альбомы однообразны… – Служкин начал лишенный чего интереса перевертывать толстые страницы. – Невеста изо сдобного теста, суженный – получи свободе псих… Регистрация, цветы, кольца, тещин иудин поцелуй, прочий фигня… Ну, пьянка, естественно, обожратушки что во эпоха застоя… Свидетели наставляют во добродетели… Тамада надо столами реет… Короче, весь в качестве кого надо. А следом свадебное путешествие: новобрачная чета во туче дыма равным образом пара… Тут промежуток – бац! – да малолеток родился. Голыш вот всех видах, машинка сюсюкает, новобрачные родители… В общем, взглядывать нечего.

– Ну покажите домашние студенческие фотографии, – предложила Маша. – Времен Подводно-партизанской академии.

– Танька, ты? – орунья во сие сезон Люська. – А моя особа через Виктора Сергеича звоню!… Он ногу сломал!… С Машкой!…

Служкин достал остальной книга да начал являть прочие фотографии – маленькие, черно-белые, мутные. Он указывал пальцем получи и распишись незнакомые Маше лица – молодые, смеющиеся – равным образом рассказывал ради друзей, оживляясь равно улыбаясь воспоминаниям, а Марианна безотказно вглядывалась на снимки, крохотку нагибаясь надо альбомом равным образом сдувая от гляделки падающую челку.

– Что-то, Витюся Сергеевич, вас со всеми своими друзьями расстались, – к концу расчетливо заметила Маша.

– Ну да, – подумав, согласился Служкин да закрыл альбом. – Видишь ли, Маша… По-моему, нужно меняться, так чтобы поделаться человеком, равным образом нужно составлять неизменным, с тем держаться им. Я гляди каким был тогда, во университете, таким да остался сейчас… А друзья… Друзья переменились – вообще со временем, нераздельно из обстоятельствами… Одни бизнесом занялись, отдельные люди – спились. Кое-кто на столицу подался, а другие – аж ради океан. А автор этих строк за университета на флэт поехал. В Пермь, во глухую провинцию, сверху самый кромка географии. Ведь всегда да мы от тобой нечто ищем, равно однако несколько находим.

– А ваш брат нашли здесь, аюшки? искали?

– Видишь ли, Маша, во нежели парадокс… Находишь всего только тогда, если малограмотный знаешь, что-что ищешь. А понимаешь, ась? нашел, чаще общем исключительно тогда, когда-никогда поуже потерял.

Факты да выводы

Тата крошечку простыла равно сидела дома. Служкин держи кухне занимался четырьмя делами сразу: чистил картошку, жарил рыбу, следил ради Пуджиком да принимал посильное отношение во играх Таты. Пуджик задумчиво бродил до краю раковины равным образом делал вид, зачем его интересует всего только как никогда содержание мусорной банки, а вконец безвыгодный сковорода не без; минтаем. В сие минута на прихожей затрещал звонок.

Ругаясь, Служкин взгромоздился держи костыль, сунул Пуджика около мышку да езжай открывать. На пороге стояла Сашенька Рунева.

– Витя-а… – вместе с ужасом протянула она, увидев селенит равно костыль.

– Проходи, Сашенька, – велел Служкин равно упрыгал назад получи кухню.

Сашенька вошла во кухню да со страхом присела у стола.

– А автор этих строк через Будкина иду, – смущенно сказала она. – Будкин ми да сообщил, что-нибудь твоя милость ногу сломал, во гипсе лежишь… Как сие случилось?

– Упал, – лапидарно ответил Служкин.

– А ваш покорный слуга думала, твоя милость сильнее безграмотный хочешь видать меня вместе с тех пор, вроде узнал ради Колесникова… Не заходишь, безвыгодный звонишь…

– Он что, однако до текущий поры духмяный цветочек твоего сердца?

– Когда одиноко, аспидски хочется, так чтобы взять хоть кто-нибудь рядом был… – грустно пояснила Сашенька. – Я знаю, зачем возлюбленный дурак… Но возлюбленный завсегда окрест вертится, говорит, аюшки? любит, зовет замуж, обещает развестись…

– Это безвыгодный причина, с тем не без; ним спать.

– Я олигодон равным образом далеко не знаю, в качестве кого приблизительно получилось… Сама себя противна… И малограмотный нужно ми его, а безвыгодный могу остановиться…

– Лучше твоя милость его получи фиг пошли, – посоветовал Служкин.

– У меня отнюдь не выйдет, – не канает призналась Сашенька. – Я сейчас думала об этом. Да Колесников да безграмотный уйдет. Он сейчас у меня как бы на флэту себя чувствует, звонит равно говорит, аюшки? получи и распишись еда приготовить…

– Н-да-а… Ловко твоя милость Будкина кинула.

– Не шулер аз многогрешный его, аюшки? ты, Витенька!… – испугалась Саша. – Я его, может быть, хоть более люблю оттого, сколько сознаю, что плохо по мнению отношению для нему поступаю… Но будто ваш покорный слуга могла иначе? Ты но самовольно ми советовал развести любовника, дай тебе невыгодный мучиться.

– Я а да виноват, – мыкнул Служкин. – Когда аз многогрешный тебе советовал, Сашенька, дорогая, не во гнев будет сказано вслед за откровенность, пишущий эти строки имел во виду себя.

– Ви-итя!… – с мольбой произнесла Сашенька. – Разве у нас могут присутствовать связи лучше, нежели сейчас? Ты мои самый многоценный друг!…

Тут во комнате раздался рев, да немного погодя Тата вбежала во кухню вместе с куклой. У куклы с плеч торчали ноги, а чем ног были руки.

– Папа! Папа!… – захлебывалась Тата. – Это Будкин вчерашнего дня сломал!…

– О господи! – воскликнул Служкин, взял куклу, борзо оборвал перепутанные руки-ноги равным образом ввинтил их получи свое место. – На, держи, невыгодный плачь. Будкин придет – да мы вместе с тобой от ним ведь а самое сделаем.

Всхлипывая, Тата скептически осмотрела куклу и, успокоенная, пошла на комнату.

– Кстати, – вспомнил Служкин, – а равно как твоя милость у Будкина побывала?

– Можно ваш покорнейший слуга закурю? – спросила Сашенька, закурила равным образом задумчиво рассказала: – Знаешь, Витя, равно как в один из дней весть важно пообщались… Он меня коньяком угощал, смеялся, инда увольнять безвыгодный хотел… Но был подобный момент… Как бы сие сказать… Он спросил, вроде у меня состояние из Колесниковым, однако спросил так, как бы сие его маловато интересует, якобы у него самого вкушать кое-что равно поважнее… Мне показалось, зачем в самом деле приход Колесникова во моей жизни его куда уязвило да некто нынче маскируется… Хотя как-то раз мы видела его не без; учительницей с твоей школы… Как ее?…

– Кира, – безысходно подсказал Служкин, чистя картофелину.

– Вот, от Кирой видела… И спирт мнимый бы хочет во отместку явить мне, ась? связи из Кирой ему важнее, нежели взаимоотношения со мной. Что возлюбленный влюбился на нее. Но я-то знаю, что-нибудь дьявол удариться во что безграмотный умеет. Скажи мне, Витя, у Будкина вместе с этой Кирой что-нибудь есть?

– Нету, – ухмыльнулся Служкин. – Хотя возможно, что-то спирт со ней спит.

– Значит, некто все думает об мне, присест уже этак выделывается…

– Лучше бы, Сашенька, твоя милость по отношению ко всему никак не размышляла об этом, если бы у тебя плохо получается, – приветно посоветовал Служкин, серпантином срезая не без; картофелины шелуху.

– Ну объясни ми тогда! – приблизительно вместе с мольбой потребовала Саша.

– Как ваш покорнейший слуга могу приписать тебе, Сашенька, кабы твоя милость нисколько невыгодный хочешь знать? – вздохнул Служкин. – Я тебе еще тысячу крата предлагал опошлить ситуацию: твоя милость люби меня, а пишущий эти строки буду горячо тебя, равно целое короче хорошо.

– Почему а автор неграмотный хочу знать? – опечаленно сказала Сашенька. – Я хочу! Скажи ми правду – любую, мы выдержу. Что с годами у Будкина не без; Кирой?

Служкин исключительно махнул рукой.

– Я отнюдь не могу тебе передать факты, – начал измученно вносить ясность он, – поелику что такое? твоя милость их шиворот-навыворот истолкуешь. Я тебе даю разом пояснение – верное, вследствие чего который со стороны виднее. Но тебе его отнюдь не надо. Тебе нужны факты. Замкнутый круг, Сашенька. Ты во своей душе равно как во комнате лишенный чего окон равным образом дверей. Поэтому да привязанность твоя какая-то бессильная. Ты очнись. Свет малограмотный сходится клиновидный ни держи чем.

Сашенька молчала, потупив голову.

– Н-ну, с-скотина!… – против всякого чаяния закричал Служкин.

Пуджик удобно сидел на раковине умывальника надо двумя рыбьими хвостами, во вкусе победчик надо поверженными вражескими штандартами. Толстый, сытый, немигающий, спирт аспидски напоминал полярную сову.

«В томишко гробу твоя невеста…»

Надя равным образом Будкин ушли кататься нате лыжах, а Служкин пек блины. Большие блины у него рвались равно комкались, равным образом возлюбленный пек маленькие блинчики, которые называл «пятаками». Уже целая возвышение томных «пятаков» лежала на немаленький тарелке. По кухне плавал сочный кубовый чад. Тата сидела получи полу да напяливала туфельки утопично красивой кукле Барби, которая растопырила нате табуретке ноги, в качестве кого ножницы. Из подъезда донесся туканье лыж по части перилам, равным образом на калитка протрезвонили.

– Надя! – закричала Тата, вскочила да бросилась на прихожую.

Первым на квартиру вбежал Пуджик. Потом от лыжами вошла Надя – румяная да счастливая, а следом Будкин вместе с бутылкой проступок во кармане пуховика.

– Ну да, сверху лыжах они катались, – из сомнением сказал Служкин Будкину. – До ларька равно обратно.

– У тебя блины сгорят, – напомнила Надя.

Пока Надя равным образом Будкин переодевались равным образом связывали лыжи, Служкин допек «пятаки» равно вылил получи сковородку остатки теста изо кастрюли. Получилось неизвестно что чаятельно Австралии из Большим Барьерным рифом во придачу.

Яркий вплоть до изумления заход солнца горел по-над Речниками. В синей дымке с блинов земля его приобретал оранжевый оттенок. На столе на блюде, закатив глаза, лежали потные, сомлевшие, янтарные «пятаки». В сковородке широкой рукой лучилось расплавленное масло. Варенье во вазочке ото невообразимой лакомства стало быть целых лиловым. Чай приобрел густо-багровый, сироповый цвет. Даже есть на в чем дело? красиво посмотреть сметана стеснительно порозовела. Все расселись кругом стола. Будкин, причмокивая, одновременно схватил сам «пятак», положил его получи широкий, в духе лопата, язычище равным образом убрал во рот, как бы во печь. Хмыкнув, симпатия приценивающе пошевелил пальцем груду блинчиков.

– Чего таких мелких напек? – спросил он.

– Поварешку апатия из чего явствует мыть. Пипеткой воспользовался.

– Не лазь руками, – пресекла Будкина Надя, накладывая блинчики во блюдечко Тате. – Еще безвыгодный известно, идеже твоя милость ими ковырялся…

Пуджик, дожидаясь подачки, истомился плестись в обществе ножек стола равно табуреток, словно бы на лесу, прыгнул Наде нате колени равным образом враз сунул усы на ее тарелку вместе с «пятаками».

Надя стукнула его в соответствии с лбу:

– Брысь! Я тебе пред уходом полкило куриных шей скормила!

– Куриные шеи? – задумчиво переспросил Служкин. – У нас во школе во столовке завсегда харчо не без; куриными шеями. Я диву даюсь, откуда родом столько шей берется? То ли курицы в качестве кого жирафы, так ли многоголовые, по образу Горыныч… А может, нас с годами змеями кормят?… Пуджик-то что, дружно со вами в лыжах ходил?

– Нет, симпатия до подъездом откуда-то изо сугроба вылез.

– Не изо сугроба, а изо окна подвала, – поправил Надю Будкин.

– В подвале был способным бы равным образом мышей нажраться, – заметил Служкин. – Я слышал, некто в осеннее время не без; черным котом изо третьего подъезда пластался?

– Было дело, – серьезно подтвердил Будкин.

– То-то моя особа заметил, зачем годок отступать по сию пору молодые люди коты черные были, а сегодня серые пошли… Твой грех, Пуджик? Ты в эту пору на нашем подвале самый крутой?… Видел пишущий эти строки два дня назад с окна, равно как дьявол со своими мужиками во погреб в родных местах назло ходил. Бились, наверное, вместе с местными. – Служкин ногой повалил Пуджика нате павел равно повозил его объединение линолеуму туда-сюда.

– Надя, смотри, Пуджик умер!… – испугалась Тата.

– Не, теплый. – Служкин в который раз потрогал его ногой.

– Он разогревшийся ото солнца, – нерадостно сказал Будкин.

– На, ешь, – смилостивилась Надя да кинула Пуджику «пятак».

Пуджик вмиг ожил равно бросился для подачке.

– Кстати, – беспричинно хехекнул Будкин. – Опять крохотку отнюдь не забыл… Летом уже хотел подарить, так точно засунул во дессу равным образом встретить безвыгодный мог, всего накануне выкопал… – Он встал, ушел на прихожую равным образом вытащил с кармана пуховика кулечек. Из кулечка некто вынул красную детскую панамку да протянул Тате. – На, мелкая, носи. Я ее во Астрахани бери аттракционе выиграл, а куда-нибудь возлюбленная мне?

– Примерь-ка, Тата, – попросила Надя.

Тата глубоко взяла панамку, расправила, осмотрела, слезла со табуретки да стала просовывать шлепанцы во двум взрослые дырки про косичек.

– Это но панама! – ахнула Надя. – Она держи голову надевается!…

Тата покамест однажды раздражительно осмотрела панаму да порядочно возразила:

– Нормальные красные трусы!

Служкин, Будкин равным образом Надя покатились с хохота.

– Слышь, Будкин, – вытирая со губ сметану, сказал Служкин, – пишущий эти строки вспомнил историю ради трусы, наравне твоя милость Колесникова хотел расстрелять…

Будкин блаженно захехекал.

– Что, по-настоящему? – удивилась Надя.

– Еще на правах по-настоящему, – заверил Служкин. – Могу раззвонить эту историю, лишь симпатия длинная на правах собака.

– Валяй, – велел Будкин, а Надя хмыкнула.

– Было сие парение триста назад, – начал Служкин. – Родители наши отправились загорать получай юг, а нас со Будкиным забубенили во первопроходческий лагерь. В общем, они отдельный бадняк в такой мере поступали, да автор сих строк вместе с Будкиным еще привыкли высыпаться июльским заутро по-под звуки горна равно в области хлопалки на зубовный пасте. Мне если на то пошло треснуло двунадесять лет, а Будкину, соответственно, одиннадцать. Мы были на одном отряде «Чайка», Колесникову но исполнилось четырнадцать, равным образом некто угодил на самый старший пикет «Буревестник». И единаче необходимо добавить, ась? на те далекие годы Будкин безграмотный был таким разжиревшим равно самодовольным мастодонтом, как бы сейчас, а обратно – мелким, щуплым тушканчиком не без; большими равным образом грустными глазами да целый на кудрях. Еще симпатия был адски тихим, застенчивым равным образом задумчивым, а окончательно безвыгодный шумным, наглым равным образом тупым.

Вожатой во нашем отряде «Чайка» была студентка пединститута соответственно имени Маруня Николаевна. Девица полет двадцати от комсомольско-панельными склонностями, в качестве кого моя особа не долго думая понимаю. Ну, в таком случае принимать турпоходы, стройотряды, рододендрон получи сопках равным образом рельсы во тайге, костры после всякие, пора-по-бабам нате гитаре, равным образом безвыездно интересах того, с целью где-нибудь после буреломом ее прищемил весь в поту турик на болотниках или — или черный геолог со скальным молотком. И дружила наша Мария вместе с физруком, престарелым козлом, кто на придачу ко этому работал да сторожем, конюхом, электриком равным образом вместе во всем нате свете. Вот на Марью-то Будкин равным образом влюбился.

Он за единый вздох стал членом трех тысяч идиотских кружков, ходил получай всегда заседания совета отряда равно совета дружины, малевал убогие стенгазеты равным образом задним числом полдника таскал во столовку, идеже проводились репетиции самодеятельности, интересах Марьи ее гитару. Из-за сего пишущий эти строки очень осерчал нате Марью. Хрена ли? Я собираюсь важным да интересным делом заняться: ну, там, уехать бери пристань, в надежде проехаться получи и распишись речном трамвайчике, иначе говоря уродиться подсматривать на девичий туалет, либо — либо проникнуть из-за территорию лагеря во запустелый дом, где, сообразно слухам, на прошлую смену беглые зэки пионера держи галстуке повесили, – а сия влюбленная туша бродит вслед за Марьей, во вкусе пшеничная водка порох следовать алкоголиком, равно никуда со мной неграмотный хочет.

Конфликт но в обществе нами равным образом Колесом начался вместе с того, что такое? один раз автор ждали Марью от какого-то собрания равно ото неча свершать качались держи качелях. Тут мимо нас Колесников пылит. Его, видно, старшаки лишь что-то надрючили, чисто возлюбленный равным образом решил для нас отыграться. Подруливает равным образом ну-кася куражиться: салабоны, мол, сопляки, шкеты. Сразу, понятно, народ наросла: ждут, при случае меняться начнем. Я-то что, благоразумный человек, сижу, поплевываю, а Будкин завелся. Поспорил некто из Колесом, который с них для качелях «солнышко» прокрутит. Колесо посчитал, зачем таким образом возлюбленный во всех отношениях покажет, кто именно Чапай, а кто такой белогвардейцы, равно малограмотный знал, дурак, ась? Будкин во этом деле – большой мастер. Скок они и оный и другой получай качели равным образом давайте бродить с стороны во сторону. Раскачались уже наполовину, ажно больше, всего только галстуки пионерские трещат. И здесь у Колеса ягодицы резаться начала. Он решил произвести вид, ась? сорвался, а бери самом деле – спрыгнуть. Ну равным образом стартовал. А нужно пояснить, который на нашу столовку со пристани весь провизия физрук возил для лошади, равным образом сполна число сия растопка кобыла беспризорная шлялась по мнению лагерю равным образом гадила повсюду. И чисто летел Колесо по мнению небу, летел, планировал для земле безусловно равным образом завяз на куче навоза. Лежит во нем пластом да дымится, что литой «мессершмит».

У нас у всех со смеху только-только пупы далеко не развязались. Будкин со качелей рухнул. Мария шелковица в паперть вышла да едва-едва неграмотный родила. Колесников подымается поголовно грязно-зеленый равно плачет ото злости. Мария его двумя пальцами после плечо взяла, шнобель зажала равно повела посредством целый союз во баню – а самоё ржет, загибается.

После сего Колесо нате Марью равным образом озлобилось.

Прошло дня два. Сидим автор один раз со Будкиным во палате, на дурака играем. Момент напряженный: Будкин на беспристрастный присест остается. Значит, шествовать ему во палату для девочкам да высказываться свежую новость, почто некто – чухан. А дом наша нате первом этаже была. Тут во окне Колесников равно засветился. «Хочешь, – говорит, – Шуткин, Марьин корень, для Марью расскажу что-то? Когда, – говорит, – Марья-то меня на баню водила, затем качелей, мылись-то я вместе. И Мария в свой черед голая была, неужели неуклонно все кроме трусов. И пишущий эти строки ее щупал повсеместно да дергал, идеже хотелося. Слово пацана!»

Будкин с таких известий мертвец стал, вроде холодильник, равным образом одеревенел. Я говорю: докажи. Колесо немедленно выхватывает какую-то тряпицу равно себя получи башку напяливает. Мы глядим – верно чтоб нам сдохнуть! – сие равно что правда семейные трусы Марьины с купальника! «Тогда да снял у нее», – хвалится Колесо. В ведь минута ты да я от Будкиным на сих делах, разумеется, неграмотный смыслили ни бельмеса. Нам равным образом во голову неграмотный могло прийти, что-то подобного бытовать невыгодный может. А шелковица равно доказательства налицо: парилка была, стыдливые вот. Мы из Будкиным молчим. Ну, покривлялось Колесо вместе с трусами возьми макушке – коэффициент полезного действия ноль. Будкин уже, почитай, бери часть свете, а я-то Колесу получай фиг нужен? Снял Колесо штаны со башки равным образом ушел.

Я говорю Будкину: врет некто все, неграмотный верь. Будкин нуль далеко не ответил. Остался во беспристрастный в один из дней дураком, езжай во палату для девочкам, сказал им, зачем дьявол – чухан, просто где-то сказал, безо чувства. Только ты да я вернулись ко себе, ещё мордоворот колесниковская во иллюминатор въезжает. «Хотите, заново бери семейники поглядеть? Идите, – говорит, – сверху площадку, идеже линейки проводят, моя персона их вслед за тем возьми флагшток повесил. Вечером держи линейке их сполна блок увидит».

Двинулись наш брат туда. Точно. Полощутся плавки подо облаками, только лишь серпа равным образом молота бери них малограмотный хватает. Попробовали наша сестра вторгнуться согласно шесту да скинуть их – малограмотный получается. Тут равно горнило получи и распишись сисситий трубит. Война, на правах говорится, войной, а ланч соответственно расписанию.

После обеда слабый час. По правде говоря, автор ради трусы-то да забыл сверху сыт желудок. Ну равным образом что, в чем дело? поголовно союз их увидит? Мария но на них рассекала сверху пляже, цельный фракция их равным образом что-то около видел. Пусть висят, никак не жалко. Я равно вздремнул. Глаза раскупориваю – Будкина нет. И вона что такое? спирт сделал.

Он уходи ко домику дирекции равно от форточку влез на комнату физрука, у которого, во вкусе у сторожа, имелась одностволка. Пользоваться ружьем Будкин умел: у него благодетель охотник, у себя безвыездно стены во оленьих рогах, менструация в четвереньках ползают. Взял Будкин ружье, эврика коробку патронов, вылез навыворот равно пошагал сквозь вполне лагерь. Самое интересное, что-то симпатия далеко не прятался, а ни одна собака хоть безвыгодный спросил: благодаря чего сие первооткрыватель Будкин с отряда «Чайка» ходит в соответствии с территории равно как басмач Абдулла? Уж безграмотный комсомольца ли Колесникова с отряда «Буревестник» некто решил допустить на распыл?

Поднял Будкин Колесо вместе с постельки да почти дулом привел получай площадку. Колесо через страху со всех сторон описалось да обкакалось равным образом одновременно раскололось. Не ходило оно вместе с Марьей ни на какую баню да невыгодный пойдет, отнюдь не просите, а семейные трусы у Марьи прямо-таки стырило. Эта дурочка свое дессу постирала да получай батарее сушила, а Колесников зашел ко ней на комнату небось наравне после книжкой, ага равным образом тяпнул.

Тогда Будкин велел Колесу карабкаться для флагшток да срывать трусы. Колесо равно туточки раскисло. Трусы повесил один человек Сифон изо второго отряда – особь жутко ловкое равным образом под безграмотный отличающееся ни умом, ни обликом через примата.

«Раз через тебя суммарно никакого толку нет, что-то около моя особа тебя пристрелю, ибо аюшки? твоя милость паскуда», – сказал Колесу Будкин, разломил пэтээр да вставил патрон. Колесо вроде увидел это, приблизительно со визгом во кусты ломанулся равным образом улетел, будто спекулянт со десятого этажа.

Будкин же, оставшись один, решил сшибить не слыша под из себя ног верхушку шеста не без; трусами. Встал держи пение да начал глава вслед патроном садить до флагштоку. Тут получи и распишись канонаду со воем равным образом слетелись вожатые.

Три дня Будкин лещадь стражей просидел, непостоянно его мамусенька вместе с югов педали во обратную сторону крутила. Будкина с лагеря выперли. Хорошо еще, зачем кости Колесникова неграмотный послужил отягчающим обстоятельством.

Надя скептически качала головой равно смеялась. Будкин слушал благосклонно, хехекал равно пил вино.

– Ты сколько же, его нате самом деле хотел застрелить? – спросила Надя.

– И застрелил бы, – подтвердил Будкин. – Такое капитал было. Только дьявол побежал, а на спину просить некрасиво.

Служкин равно Будкин, разгоряченные детскими воспоминаниями равным образом вином, затеяли спор.

– Я звал тебя, Витус, в некоторых случаях ради ружьем пошел! – оправдывался Будкин. – Только твоя милость спал!…

– Хотел – разбудил бы! – Служкин во негодовании даже если стукнул гипсом об пол. – Ты меня ввек кидаешь равно накалываешь!

– Когда сие автор этих строк тебя кидал равно накалывал?!

– Да всю дорогу! Помнишь, например, пишущий сии строки ходили бери рельсы около поездом денюжка плющить? Я брал праздничный рубль, а твоя милость – простой, а затем твоя милость выше- взял себе, а личный подсунул мне!

– Так они уж вничью невыгодный отличались доброжелатель ото друга!

– И постоянно равно!… А в отдельных случаях ваш покорнейший слуга нашел стрелы от бомбочками в конце равным образом отдал их тебе получай хранение, твоя милость их взял так точно поменял Насосу держи солдатиков-викингов, а ми сказал, почто стрелы у тебя священник отнял! Я до этого времени знаю, всегда помню! И мой желтого Чапая твоя милость стырил, а ми подсунул своего вместе с отломанной саблей – скажешь, невыгодный было такого?

– Ну было, начинай равным образом что? Когда держи санках следовать помойную машину цеплялись, твоя милость а раздолбал мои санки на лепешку – ваш покорнейший слуга но невыгодный пикнул!

– Так пишущий эти строки неграмотный специально, а твоя милость специально!

Надя хохотала, слушая данный спор, да Тата как и смеялась. Ей было радостно, почто мамусенька что-то около довольна, почто папаня вместе с Будкиным где-то смехотворно ругаются.

Вечером, эпизодически Будкин ушел домой, Надя стала омывать посуду, а Служкин уложил Тату на постелька да достал книжку Пушкина, с тем боготворить ей сказку. Он выбрал «Спящую красавицу». Надя управилась из посудой, а Служкин всё-таки снова читал.

– Закругляйтесь, – велела Надя. – Я всхрапнуть хочу. Мне мир мешает.

– А твоя милость гаси его, – предложил Служкин. – Я ниже по памяти помню.

– Глупости какие… – пробурчала Надя да погасила свет.

Она легла, а Служкин, сидя получи и распишись полу неподалёку кроватки, читал дальше.

Королевич спасенный Богом искал свою царевну. Он расспрашивал по части ней феб – свет далеко не знало. Он расспрашивал месяцочек – равно месячишко также далеко не знал. Он спросил у ветра.

– Постой, – читал на темноте Служкин, –


Отвечает заверть буйный.
Там из-за речкой тихоструйной
Есть высокая гора,
В ней глубокая нора;
В праздник норе, умереть и невыгодный встать тьме печальной,
Гроб качается прозрачный
На цепях в ряду столбов.
Не вероятно ничьих следов
Вкруг того пустого места,
В томишко гробу твоя невеста.

Служкин остановился. Тата спала равно дышала ровно. Надя закуталась на одеяло, отвернулась ко стенке равно плакала.

Служкин сел получи шконцы равным образом погладил ее.

– Ну, Наденька, невыгодный плачь, – попросил он. – Ну перетерпи… Я фактически в свою очередь разрываюсь ото любви…

– К кому? – еле слышно равно гнусаво спросила Надя. – К себе?

– Почему а – ко себе?… К тебе… К Таточке… К Будкину… К Пушкину.

Бетономешалка

В середине февраля Будкин возил Служкина в обозревание во травмопункт. Он пожелтел через выкуренных сигарет, непостоянно ждал Служкина так через хирурга, ведь из рентгена, околачиваясь по части коридорам больницы на толпе перепуганных детей, побитых старух да похмельных мужиков. Наконец спирт дождался, ругаясь, погрузил Служкина во машину равным образом повез домой.

Погода стояла снежная, студеная да пасмурная. Дорога сообразно ступицу колес была завалена серо-бурой валом снега, смешанного от грязью. Перелопачиваемая автомобилями, буква мешанина ездила не так еще плохо в соответствии с черному, обледенелому асфальту. На автобусных остановках мерзли толпы, да вслед за сотню метров по них по обочины сиротливо торчали, протянув руки, голосующие.

Будкин вдруг затормозил. Девушка во парке перебралась посредством куча из прослойками сажи равным образом открыла переднюю дверцу.

– Привет, – сказала она. – До города тож домой?

– А несравненно хочешь, – ответил Будкин. – С коллегой поздоровайся.

Девушка оглянулась. Это была госпожа Валерьевна.

– А, сие ты… – как придется сказала она, увидев Служкина.

– Только поначалу ты да я его на дом забросим, – предупредил Будкин.

У подъезда некто выволок Служкина с машины, повесил себя нате шею равно попер к истоку сообразно лестнице. Кириена позади несла будкинскую шапку.

– Я позвоню, а ваша милость ноне мокко попейте, – предложил Будкин, сбрасывая Служкина на прихожей, да прошел во комнату ко телефону.

– Проходи получай кухню, – минорно сказал Служкин Кире. – Кофе там. Можешь неграмотный разуваться. У меня последняя стержень в колеснице малограмотный разувается…

– Алё, Дашенька? – раздался гик Будкина. – Босса позови.

– Что-то твоя милость ныне квёлый, – расстегивая парку равно усаживаясь во кухне нате табуретку, заметила Кира. – Без обычных своих подначек…

– Подначки во заначке, – заторможенно отшутился Служкин, в книга числе чайник.

– Ничего у тебя дома, уютно.

– А а твоя милость хотела? Чтобы у меня сверху окне решеточка была равным образом возьми мокрых бетонных стенах гвоздем было выцарапано «Долой самодержавие!»?

– Разогреваешься, – хмыкнула Кира. – Как нога?

– В больнице сказали, что-то бегло сверху передовую.

– Как так например твоя милость ее сломал-то? – Кирия глянула нате гипс.

– Пьяный катался со горки нате санках да врезался во березу.

Кируся сардонически сморщилась.

– В общем, ми нравится, – подумав, сказала она, – зачем твоя милость далеко не строишь с себя супермена. Однако ерничество твое унизительно.

– Я отнюдь не ерничаю. Спроси у Будкина: что-то около равным образом было.

– Что-то у тебя на правах ни история, что-то около анекдот, равным образом куда ни глянь твоя милость придурком выглядишь.

Служкин закурил равным образом придвинул чиркалки Кире.

– Любой прикол – сие драма. Или хоть трагедия. Только рассказанная мужественным человеком.

– Ну-у, твоя милость себя на фальцете ценишь!… – сказала Кира. – А впрочем, чему туточки удивляться? Твое ерничество равно ну что такое? ж через твоей гордыни.

– Вот инда как? – принужденно изумился Служкин.

– Ну да, – умиротворенно подтвердила Кира, стряхивая пепел. – С одной стороны, твоя милость сим самоуничижением маскируешь гордыню, по образу лимонщик маскируется дырявыми башмаками. А от второй стороны, тем самым твоя милость равно выдаешь себя из головой.

– Каким сие образом?

– Своей уверенностью во том, что-то тебя по-серьезному последняя чулочная игла в колеснице безграмотный воспримет следовать балбеса, каким твоя милость себя выставляешь.

– Я отнюдь не выставляю, – возразил Служкин. – Я рассказываю правду. Только занимательно рассказываю.

– Для тебя принципы правды да неправды неприемлемы, в качестве кого про романа. Твои маски этак срослись от тобой, что-нибудь поуже составляют единое целое. Даже слово-то сие – «маски» – невыгодный подходит. Тут сейчас никак не маска, а какая-то пластическая процедура сверху душе. Одно непонятно: с целью что тебе сие нужно? Не вижу цели, которой дозволено добиться, производя дурацкое впечатление.

– Могу тебе указать миллиончик таких целей. Начиная из того, что-нибудь хочу выделиться изо массы, кончая тем, что-нибудь со мной таким полегче жить. Впрочем, буде твоя милость помнишь классиков, «всякое изящные искусства: музыка лишено цели». Так в чем дело? возможен проект «в снег мир во вкусе во копеечку».

– Не знаю касаясь искусства равно отнюдь не помню классиков, однако таким выпендриванием тебе сносно далеко не добиться. Сколько ни прикидывайся дураком, ввек не иголка кто-нибудь тупее тебя, приблизительно что такое? сим невыгодный выделишься. И другим не без; тобой пробывать свободно никак не будет, в силу того что что-нибудь твоя милость бояться грузкий человек. Не обольщайся получи нынешний счет.

– Отцы думают иначе.

– Отцы – сие твои школьники изо девятого «бэ», да? Глупо вычислять решающим положение четырнадцатилетних сопляков, которые ни плошки во жизни безграмотный видели, безвыгодный понимают равным образом вероятно не ли поймут. Конечно, для центральный лицезрение твоя милость податливый: мягкий, необидчивый, возможный получи и распишись подъем, коммуникабельный… Но твоя милость похож бери бетономешалку: хозяйничать ее легко, а не без; места невыгодный сдвинешь, да в глубине – бетон.

– Ты изо меня просто-напросто какую-то демоническую фигура сделала, – усмехнулся Служкин. – Страшнее беса посредине леса. А какое на общем-то тебе мастерство вплоть до меня? Я тебе невыгодный мешаю. Чего твоя милость заявляешься семо равно начинаешь меня получи и распишись близкие парафафы разлагать?

госпожа свободно засмеялась.

– Не знаю, – чистосердечно призналась она. – Такое видишь твоя милость у меня горячка вызываешь – поковыряться во твоем грязном белье. Чужая уязвимость, а значит, чужие тайны, у меня вызывают циничное жажда проверить их получи заборе. Только в кои веки находятся люди, имеющие тайну по-настоящему. Гордись: ты, для примеру, чудный скотина к моей охоты.

– Может, твоя милость во меня влюбилась, а? – предположил Служкин.

– Ну как можно! – открестилась Кира. – Твоя самонадежность меня изумляет! Ты мне, конечно, интересен. Если бы моя особа что касается тебе слышала с кого-то другого, ведь твоя милость был бы притягателен. Может, если на то пошло бы ваш покорнейший слуга да влюбилась на тебя – заочно. Но при случае собственными глазами смотри совершенно это, – симпатия пренебрежительно обвела Служкина сигаретой, – так несложно занимание какое-то.

Из комнаты, хехекая, вышел Будкин.

– От него равным образом таково уж летят клочки до закоулочкам, – сказал он. – Хватит, Кира. Ехать пора.

– Ты подслушивал! – печально воскликнул Служкин. – Ах ты, Будкин, вульгарная твоя милость саблезубая каналья! – Он поднял костыль, приладил его ко плечу, прицелился во Будкина равным образом выстрелил: – Бах!

– Мимо, – хехекнув, ответил Будкин.

Термометр от фонарями

Будкин открыл Служкину калитка завернутый, во вкусе на тогу, на ватное одеяло, точно бы римский дворянин на далекой северной провинции.

– Ты что-что на такую рань? – удивился он.

– Хороша рань, аз многогрешный уж три урока отдубасил…

В ванной у Будкина шумела вода, кто-нибудь плескался.

– Ты, ась? ли, со временем моешься? – разуваясь, спросил Служкин.

– Я, – хехекнул Будкин, возвращаясь бери распадающийся диван.

– Вечно у тебя фатера всякими шлюхами вокзальными набита… – проворчал Служкин, минуя во комнату да плюхаясь во кресло.

– Ты аюшки? экий свирепый? – радостно спросил Будкин, закуривая.

– Объелся репой, вона да свирепый…

Тут на ванной замолкла вода, лязгнул шпингалет, равно во комнату где-то нечаянно вошла сисястая женщина на одних трусиках. Увидев обомлевшего Служкина, симпатия покраснела ото злости да прошипела:

– Предупреждать надо, новобрачные люди!…

Она раздраженно сгребла со стула груду своих тряпок, выбежала изо комнаты да вновь заперлась во ванной.

– Это который следовать сон изо публичного заведения?…

– А-а… – Будкин тускло махнул рукой. – Вчера неинтересно стало, автор решил покататься. Она попросила подвезти… Вот прежде утра равно возил.

Служкин не проронив слова покачал головой. Они курили равно ждали девицу, да девица, выйдя с ванной, отнюдь не заглянула на комнату, бегло оделась во прихожей равным образом вылетела во подъезд, бахнув дверью.

– Может, возлюбленная твое фамильное иней унесла? – задумчиво предположил Служкин. – Или годичный репертуар хозяйственного мыла?… А твоя милость до сей времени лежишь, в качестве кого чинарик на писсуаре.

– Ладно, встаю, – закряхтел Будкин да ступень за ступенью поднялся. – О! – сказал симпатия равным образом взял со стула кружевной черноголовый лифчик. – Еще один!… Хочешь, Витус, покажу тебе свою коллекцию забытых лифчиков? Там равно через Киры имеется…

– Могу тебе по кучи вечор сызнова равным образом Надин принести, – уныло ответил Служкин. – Или поуже есть?

– Как тебя, Витус, уже суша носит? – на сердцах заметил Будкин и, тучнее запахивая одеяло, побрел изо комнаты. – Пойдем на кухню мокко пить… Эта Света – тож по образу ее? – пустоголов согрела…

– На Свете счастья нет… – пробормотал Служкин.

В кухне симпатия сел вслед верстак равно трудно замолчал.

– Что, вторично тебя сегодняшний день ученики надраили? – испытующе спросил Будкин, одной рукой разливая кофе, а остальной придерживая одеяльце бери груди.

– До жемчужного отлива, – кивнул Служкин.

Уже целую неделю спирт ходил сверху работу. Первый но урок, тот или другой ему поставили, оказался уроком во девятом «В». Служкин сам по себе далее признал, что, сидя во гипсе, возлюбленный небольшое число утратил смак реальности, а отчего явился получи занятие далеко не как бы Мелёша Пугачев во Белогорскую крепость, а по образу разночинец, совершающий «хождение во народ». И племя далеко не подкачал.

По служкинским меркам, задача проходил достаточно мирно. Но сие потому, сколько самое костяк Служкин просмотрел до этих пор на начале. Дело во том, аюшки? во его кабинете на его неприбытие вела уроки Кирена Валерьевна. Она равным образом оставила получай учительском столе целую стопу тетрадей шестиклассников. Проходя мимо, Градусов метко да постепенно стащил эту стопу, а попозже раздал тетради своим присным. Присные равно помалкивали круглый урок, разрисовывая тетради самыми погаными гадостями.

На перемене Градусов приближенно а скрытно положил стопу обратно. Следующим уроком у Служкина зияло «окно», спирт решил обуять кондуит равным образом ненароком столкнул тетради в пол. Тетради упали, рассыпались, раскрылись – тут-то Служкин равно узрел художества.

Плача жгучими слезами бешенства да бессилия, Служкин листал изгаженные тетрадки. В творчестве зондер-команды нашли отблеск интимные забавы ни только лишь его самого, только равным образом лишь педколлектива школы. Однообразные рисунки равно однообразные матерные подписи ничем, за исключением глупого да глумливого похабства, удивить безграмотный могли.

Но неожиданно средь прочей дряни Служкин наткнулся получи и распишись единый серия графических работ, фешенебельно наименованный «Ночные эпопея Географа». Такие а похабные согласно содержанию, сии рисунки были сделаны уверенной равно легкой рукой. Кроме того, во них отнюдь не было равнодушного издевательства – наоборот, они были полны едкого да беспощадного ехидства, допустим равным образом недоброго, зато точного да во меру. Рассматривая сии рисунки безраздельно вслед за другим, Служкин нечаянно фыркнул, а затем затрясся, смеясь, да даже если схватил себя ради личико – что-то около велико было портретное сходство. Почерк подписей малограмотный оставлял сомнений: сие рисовал самовольно музыкант Градусов.

Однако от изгаженными тетрадками потребно было черт знает что решать. Вздыхая равным образом морщась, Служкин для перемене побрел для Кире. Кира, узнав, на нежели дело, символически отнюдь не вцепилась Служкину ногтями на лицо. «Разбирайся из завучем сам, идиот!» – прошипела она. От Угрозы Борисовны Служкин вышел со спиральной завивкой, из оловянными глазами равным образом блуждающей улыбкой олигофрена.

Но Угроза взялась ради деятельность профессионально. Она за единый вздох а пошла равным образом вышибла разум с Градусова равно присных, отняла у них портфели равным образом оставила всего дневники, во которых написала родителям гневное предложение бери вечернюю навстречу не без; Виктором Сергеевичем, с намерением победитель Сергеевич поведал об успехах их чад. Присные перед вечера были разогнаны по части домам, а Градусов оставлен на кабинете географии деять уборку.

И во Служкин со Градусовым остались на кабинете единолично получи и распишись один. В углу громоздилась возвышенность конфискованных портфелей. После своего триумфа – добытого, правда, чужими руками – Служкин сделался великодушен, а позднее созерцания гравюр спирт еще никак не был способным глядеть на Градусове всего только волосатого троглодита. И Служкин решил потолковать со Градусовым согласно душам, в качестве кого из другом: мол, как но не грех равно получи и распишись фиг нужно?

Градусов весть соболезнующе отнесся ко служкинскому порыву. Он смущенно вздыхал, сопел, краснел, шмыгал носом равно неотчетливо бормотал: «Дак че… Все балуются…» Он был весть жалок – маленький, рыжий, длинноносый Градусов. Служкин равно непосредственно растрогался, хоть решил помочь Градусову во приборке, вышвырнуть мусор. Когда но возлюбленный вернулся на кабинет, так сортир был пуст. Градусов по сию пору конфискованные портфели выбросил на окно, перед которым караулили присные, а лично сбежал.

Уже при помощи часы Служкин совокупно со Будкиным сидел во подвале да нажирался сливой во крепленом вине.

– Ну во вкусе но позволяется этакий свиньей быть, а? – взывал Служкин.

– Да плюнь ты, Витус, – хехекал на противоречие Будкин. – Придуши их, равно как свиней, несомненно да все.

– Не могу я, по образу твоя милость далеко не понимаешь! Я человека ищу, всю живот ищу – человека на другом человеке, на себе, на человечестве, не насчет частностей человека!… Так что такое? а мне, Будкин, делать? Я по причине них инда сам по себе человеком случаться никак не могу – видишь сижу после этого пьяный, а обещал Татке книжку почитать!… Ну что такое? делать-то? Доброта их невыгодный пробивает, лоб широк никак не пробивает, шутки неграмотный пробивают, ажно казнь – равно так неграмотный пробивает!… Ну нежели их пробить, Будкин?…

– Чем черепа пробивают, – хехекал Будкин.

И смотри теперь, возьми кухне, при случае Будкин угадал, аюшки? зондер-команда опять двадцать пять проскакала объединение Служкину, во вкусе татаромонгольская конница, Служкин начал изливать завершение своей новой схватки.

– Я нынче не насчет частностей неграмотный знал, зачем ми со Градусовым делать. Бога молил, чтоб они проспали – круглым счетом нет, всей стаей, вплоть до последней макаки пришли. Сели позади бери домашние пальмы равным образом нуте на игра в карты резаться. Только да слышно: «Дама! Валет! Бито!» Ну, ваш покорнейший слуга налетел бери них, что «Варяг» сверху японскую эскадру. Градусов через меня прыгнуть равно после разный полоса убежал. Стоит там, непосредственно трусит, а виду далеко не подает.

А автор этих строк все, озверел, чуть-чуть Градусова увидел, альпака по части всему телу полезла. «Третий ряд! – ору. – Встать равным образом отлучиться во сторону, а в таком случае глотки выдергивать начну!» Смотрю: неспешно потекли, меня наравне трансформаторную будку обходят. Остался Градусов один. Сзади – стена, впереди – цепь парт, а следовать ними – я. А идеже аз многогрешный – со временем посылайте вслед плотником. Заметался Градусов по стены. По роже видно, по образу у него извилина топиться начали. Кинулся ваш покорнейший слуга по ряда равно давайте со грохотом парты ко стене припечатывать: бах! бах! бах! Школа, наверное, с ударов из фундамента соскочила. Градусов на пристанище брызнул, а ваш покорный слуга вдогон ради ним безвыездно парты во стенку вбил, не считая последней, вслед за которой возлюбленный стоял.

У Градусова с ужаса пусть даже на черепе зажужжало. Он ручонки близкие куцые выставил, в качестве кого каратист, равным образом визжит: «Чего, размахиваться будем, да?!» Брюс Ли, блин, недоклеенный. Я как бы захохочу в виде Мефистофелю, хоть самолично только-только со страху безграмотный помер. Сцапал моя особа Градусова, выволок изо угла вследствие парты, протащил в области полу равно пинком вслед дверка вышиб. Дверь закрываю, оборачиваюсь ко классу, говорю: «Конец фильма». И вижу – у всех лупилки словно бы микрокалькуляторы: высчитывают, поперед каких пределов меня ввергать вновь можно.

Ну, ладно. Урок чаятельно в будущем поехал. Все сидят безделица контуженные. Я им хоть сколько-нибудь впрягаю ради Ямало-Ненецкий округ: о! – говорю, – Ямало-Ненецкий округ! О! А вопрос у меня был первый, в таком случае убирать получай улице – темнотища. И вона говорю я, говорю, равно глядишь – хряпс! – сверкание погас. Что после черт! Все загалдели. Я сверху ощупь портун нашел, вывалился на коридор, после этого нашарил сортировальный щит, перебросил шнобель – огонь зажегся.

Талдычу ужотко за инерции, равным образом внезапно снова – бэмс! – сверкание погас. И после дверью слышно: цоп-цоп-цоп – черт-те где ото рубильника сматывается. Тут медянка зондер-команду прорвало по-настоящему. Девки визжат, пацанов до башкам пеналами лупят, пацаны орут, девок после соски хватают, учебники вот весь стороны полетели. Пока автор давно щита добрался, бог знает кто сейчас швабрики обугливать начал. Включил аз многогрешный освещение – безвыездно равно как вместе с марафона, насилу дышат, языки вываливаются.

Дошло до самого меня, что-нибудь неграмотный иным способом на правах Градусов туточки покушение строит. Хорошо, диктую дальше, а сам, однако, дверца во кабинетик приоткрыл равным образом краем штифты секу. И точно! Минут после отлично крадется мимо какая-то низкорослая, носатая силуэт – да шмыг ко щиту! Я рванулся для выходу, а сверкание – чпок! – равно погас. Я со токмо разгона что налечу в парту, согласен в качестве кого получай девку какую-то хлопнусь! Все, думаю, Градусов. То, почто прежде было, – сие преамбула. А без дальних разговоров тебе довольно амбула. Включил ваш покорнейший слуга свет, запер дверь, дай тебе с кабинета ни один человек далеко не выбежал, а самовластно у лестницы вслед за домиком на коридоре притаился. Жду. Знаю: Градусов придет.

Минут пятью прошло, тараньки мои для темноте привыкли, да видишь слышу, для лестнице тихо-тихо: цо-о-оп, цо-о-оп, цо-о-оп… И представь, Будкин, фантастическую картину: тьма, коридор, дверной папироса с грехом пополам белеет, да через него медленно-медленно выезжает необъятный Градусовский нос, что крейсер «Аврора» по поводу Зимнего дворца. Я дотерпел, все еще вполне то и в магазине вылезет да отверстие появится, да в духе засадил на текущий зеницы своим кулачищем: бабамс!! Градусова можно подумать волной смыло, только лишь награду носа у косяка сапожищи его мелькнули. Укатился спирт наверх до лестнице, что-то около чрез три пролета вскочил для циркули да дунул дальше… И из первого этажа донеслось поперед меня, на правах дьявол заревел: «У-ы-ы-ы!…»

Служкин замолчал, вертя во пальцах незажженную сигарету.

– Так ему да надо, – с довольным видом хехекнул Будкин.

– А ми его несуразно несчастно стало… – сказал Служкин.

– Ладно, Витус, – помолчав, изнеможденно произнес Будкин. – Это литоринх слишком. Пускай твой Термометр от фонарями походит. Может, разглядит чего…

– А твоя милость из каких мест знаешь, зачем у него один, бленда сделано был поперед меня?

Будкин открыл рот, закрыл глотка равным образом начал ожесточенно чухаться подо одеялом, можно подумать его одолевали блохи.

– Э-э… – промямлил он.

– Ну, давай, колись, – хмурно поторопил Служкин.

– Понимаешь, Витус… – из трудом начал Будкин, вытащил с одеяла руку равным образом принялся скрести голову. – Ты ми рассказал для те рисунки, начинай равно это… В общем, на первый день недели моя особа его невзначай увидел получи и распишись улице – помнишь, твоя милость ми его однова показывал? – ну-ка и… вмочил. Предупредил: будешь до этого времени выкаблучиваться – инвалидом сделаю.

Служкин безрадостно кивал головой, кивал да предисловий засмеялся:

– Не шибко, видать, возлюбленный тебя испужался, когда теперь снова…

Будкин мученически сморщился равно сразу как и захехекал.

– А я, Витус, того… Забыл ему сказать, для каком уроке воспрещается выпендриваться…


…У Будкина Витька просидел, наверное, целешенький час. Они сыграли во шахматы, пообедали, паки сыграли на шатранг равно решительно прокисли.

– Пойдем во баню подсматривать? – в конечном счете предложил Будкину Витька.

Робкий Будкин медленно мялся, да Витька его уломал. Они оделись равно вышли с дома. На улице сделано стояли сумерки. Витька равно Будкин далеко не впопыхах пошагали для бане.

По дороге Витька заглянул сверху стройку, идеже подобрал длинную, крепкую палку. Потом у школы они свернули бери обратный двор. Там стоял беспорядок из макулатурой равно инвентарем интересах субботников равным образом громоздились кучи металлолома. Витька направился ко куче своего класса да принялся со грохотом равно скрежетом выволакивать от того места железную бочку.

– Давай отличается как небо через земли у «бэшников» возьмем, – остановил его Будкин.

Они выкатили как следует такую а бочку изо кучи восьмого «Б», насадили ее нате палку да понесли.

– Хорошо во Америке, у них порнографию показывают… – сказал Витька. – А у нас неравно зашубят, эдак суммарно убьют…

Будкин далеко не ответил. Витька весь думал, думал равным образом разозлился.

– Интересно, Витус, – глядишь сказал Будкин, – а чисто рядом коммунизме наравне будет: также невозможно получай голых смотреть?

– При коммунизме психология склифосовский другая, – злобно ответил Витька. – Тебе равным образом самому неграмотный захочется.

Будкин равно как задумался.

Они дошли поперед бани равным образом направились ко крылу, во котором находилось женское отделение. Окна его светились на сгустившемся мраке. Под ними у стены проходила узкая тропинка. Витька равно Будкин, осмотревшись, поставили дальше бочку и, помогая кореш другу, вскарабкались наверх.

Сквозь конденсор доносился голоса равно банные вздохи. Стекло было закрашено синей краской, же на краске один человек процарапал небольшое окошечко. Витька позволил Будкину взглядывать первым. Будкин прилип для стеклу да долго замолчал.

– Оба!… – неожиданно боязливо зашептал он. – Комарова!…

– Пусти позырить… – засуетился Витька.

Они завозились, меняясь местами, качая бочку равно цепляясь из-за жестяной карниз. Наконец Витька приник для окошечку, ожидая, почто безотлагательно на пороге ним распахнется мир, абсолютный захватывающих тайн. Но из-за потным стеклом клубился пар, двигались какие-то неясные тени, да Витька ни аза никак не понял.

И туточки постоянно иллюминатор сразу вздрогнуло.

С тихим воем Будкин улетел вниз. Витька остолбенел.

Окно случайно открылось. Прямо получи Витьку во клубах брат вылезло чье-то лик – овальное, большое, красное, не без; длинными, тонкими, черными с воды волосами, прилипшими ко лбу да щекам.

– Служкин!… – потрясенно сказала женщина.

Витька отпрянул.

Из оконного проема вылетела сторона да отвесила ему пощечину.

Витька неграмотный успел осознать, что такое? делает.

– Гаденыш! – сказала женщина, равным образом после этого Витька плюнул ей на лицо.

Обрушив бочку, симпатия слетел следом из-за Будкиным. Вдвоем они бросились бежать. Они бежали минут пять, все еще безграмотный заскочили на какой-то подъезд.

– Узнала?… – дрожа через удушья, спросил Будкин. – Кто это?…

– Дура какая-то… – ответил Витька.

Он лишь без дальних слов понял, сколько ради отроковица открыла окно.

Окно открыла Чекушка.

Пусть Будкин плачет

Надя равно Таточка уж спали, а Служкину поперек середыша корпеть получай кухне со книжкой, равно возлюбленный решил снижаться во гости. Например, ко Ветке.

Дымя сигаретой, дьявол брел объединение голубым тротуарам изогнутой улочки Старых Речников. Редкие фонари, точно бы фруктовые деревья, пискляво цвели середь сугробов. Вдали, вслед за снежными тополями равным образом крышами, ради печными трубами, скворечниками равно лодками в сараях, фиктивно белели сложенные гармошкой пласты многоэтажек. Небо по-над ними было не так исцарапано зигзагами созвездий.

Дверь открыл Колесников и, увидев Служкина, вмиг выпихал его получай площадку да выбежал сам.

– Слушай, Витек! – просветленно зашептал он. – Выручи, вишь приближенно надо!… – Он ладонью лихорадочно отрезал себя голову.

– А на нежели дело?… – неохотно поддался Служкин.

– Мне, понимаешь, полагается с дому получи и распишись нокаут смыться!… Ты скажи, сколько тебе Будкин звонил, который его нате мосту ГАИ остановило да машину возьми стоянку отправило – надо, в надежде моя особа приехал выручать! – Колесников выдал эту версию из ходу, видно, заготовил заранее.

– Да ну-кася тебя… – скорчился Служкин.

– Витек, неужли во вкусе братана прошу, в духе хам мужика!…

С кислой миной вослед следовать ним Служкин вошел на прихожую. Ветка выглянула из кухни, увидела Служкина, завизжала да кинулась целовать.

– Да слезь твоя милость от меня!… – отбивался Служкин. – Ветка, малограмотный ори, труд есть! Мне всего зачем Будкин звонил. Его для мосту милиция остановила равным образом машину отняла. Он просит, с тем Вовка его отмазал.

– Прямо сейчас? – удивилась Ветка. – А завтра-то нельзя?

– Завтра будут ранее вторые календарные день стоянки, – бойко сочинил Служкин. – А сие репликация платы.

– А ась? дьявол нам далеко не позвонил? – сомнительно спросила Ветка.

– Говорит, звонил, так точно малограмотный дым дозвониться.

– Да, блин… – сказала Ветка равным образом грустно посмотрела получай Колесникова. – Это надолго?

– На всю ночь… – безотрадно ответил Колесников равным образом повесил голову.

– Поедешь?

– Надо. – Колесников горестно вздохнул. – А ведь спирт визжать будет…

– Ну, ладно, – понуро согласилась Ветка равно пошла получай кухню, а оттоле крикнула: – А ты, Витька, раздевайся, проходи.

Колесников просиял равно показал Служкину свернутый живоглот вместе с оттопыренным большим пальцем. Служкин скривился да показал ему свернутый живодер вместе с оттопыренными большим пальцем равным образом мизинцем. Колесников укорительно развел руками, дескать, по отношению нежели речь! Служкин с расстановкой раздевался, а Колесников спешно одевался.

– Ну, пишущий эти строки поехал! – крикнул дьявол на квартиру, нахлобучивая шапку.

– Будешь со Будкиным бахаться – вишь ты с меня передай, – сказал Служкин, равно Колесников, шурупящий усмехнувшись, снисходительно похлопал его за плечу.

Колесников выскочил из-за дверь, а Служкин направился на кухню.

Ветка размашисто нахлестала чаю на двум чашки.

– Витька, а твоя милость правду сказал относительно Будкина? – спросила она.

– А что, ваш покорнейший слуга во чем-то прокололся? – затревожился Служкин.

– Да нет… Просто во новейший месяцочек Колесников еще кто разок на хазе далеко не ночует. Самое подозрительное, ась? у него спокон века надежная отмазка имеется. Я контия подумывала, никак не завел ли спирт себя любовницу? Девки знакомые говорили, что такое? видели его со какой-то бабой…

– Может, подследственная? – рыхло предположил Служкин.

– Иди ты, – фыркнула Ветка.

– А буде да любовница, почто твоя милость сделаешь?

– У-ух! – зашумела Ветка. – Я ему тут-то устрою тарарам! Всю рожу расцарапаю, посуду перебью!

– И что-нибудь позже тарарама?

– Ну-у… возьму не без; него слово, что-нибудь лишше отнюдь не повторится, равно далее пребывать будем. Шурупу-то папаша какой-никакой, а нужен.

– А когда повторится?

– Тогда разведусь. Только в первую очередь другого папу найду, хорошего равным образом со квартирой. А доколе обыскивать буду, Колесникову всю долгоденствие отравлю.

– Сурово… А вслед за меня твоя милость замуж бы пошла?

– Ты что, ми ультиматум делаешь? – заподозрила Ветка.

– Просто выясняю, гожусь мы вновь во женихи другими словами поуже нет.

– Конечно, пошла бы. Ты особа веселый, легкий, лишенный чего проблем.

– Чего но вперед невыгодный шла, при случае звал?

– Молодая была, дура.

– А безотлагательно старуха равно мудрая?

– А в тот же миг невеста равным образом мудрая, – уязвленно поправила Ветка. – Чего твоя милость разговор-то об этом затеял? Ты, случайно, Колесникова безвыгодный к сего отослал? Может, твоя милость Будкина подговорил, ради симпатия его позвал? Колесников свалит, а твоя милость тутовник со мной держи целую Никта останешься, а? Ты получи такое способен.

Служкин крякнул.

– А по образу тебе лишше нравится? – спросил он.

– Да литоринх кризис миновал так, нежели некто бы ко любовнице пошел.

– Ага, тебе, значит, дозволено изменять, а ему нельзя? Тебе орден, а ему в соответствии с морде? – Служкин по-будкински захехекал. – Сама-то вничью безвыгодный кризис миновал его. Тоже ему панты приставила прежде второго этажа.

– Да невыгодный на часть дело, Витька! – возмутилась Ветка. – Мы но люд современные, свободные! Главное – отнюдь не то, зачем изменяет, а в качестве кого относится! Я сроду людей неграмотный смешиваю: Колесников – сие завсегда Колесников, твоя милость – во всякое время ты. А интересах него постоянно бабы одинаковы, едва бы цирлы раздвигали! Для него что-нибудь я, почто какая-нибудь бланкетка – одно равным образом в таком случае же! Вся да разница, ась? моя особа даю постоянно да бесплатно!

– Эк твоя милость его разделала… – хмыкнул Служкин. – На фиг в этом случае тебе не без; ним таким жить?

– А зачем делать-то? Вляпалась, вона равным образом сижу! Ты замуж никак не берешь, а прочие вничью отнюдь не полегче Колесникова.

– Уф, Ветка, неужто равным образом загрузила твоя милость меня, – вздохнул Служкин.

– Ладно, что такое? молоть языком попусту, – согласилась Ветка. – Шуруп спит, сносно малограмотный знает. Ты найтать будешь?

– Господь вместе с тобой!… – ужаснулся Служкин.

– Тогда автор во ванну минут сверху десять, а твоя милость подожди.

Ветка улетела на прихожую, заперла дверца да скрылась на ванной. Слышно было, что зашлепали соответственно полу ее босые ноги, следом зашипел душ. Служкин закурил, выключил на кухне мир равно подошел для окну.

Отсюда мазово был виден огулом затон. Ярко хорошо освещенный прожекторами, некто лежал средь тьмы равно как остров. Корабли загадочными кристаллами были вморожены на зеркало уродливо белого льда. Было в во всех отношениях этом несколько космическое: все амврозия слепящего света на океане черноты равно в отдалении линия мелких звездочек – фонарей нате дамбе, – словно бы отложенный во сторону украинный протока спиральной галактики. Шум человек напоминал художественный свист вселенского эфира.

Но крик умолк, плита ванной скрипнула, равно Ветка вышла.

– Бросай сигарету, – тихонько велела она. – Пойдем во комнату.

В комнате Служкин сел в диван, а Ветка хлопнулась рядом, прижавшись ко нему. Служкин обнял ее.

– Ну, никак не думал, невыгодный гадал… – пробормотал возлюбленный да принялся христосоваться Ветку на губы.

Ветка поддавалась не без; жаром да энергией. Служкин расстегнул поверху донизу пуговицы ее халата, положил руку получи ее накалённый живот, долго повел ладонью в высоту да взял, что грушу, тяжелую да крупную грудка Ветки. И тута кайфовый входной двери заелозил ключ.

– Колесников вернулся! – негромкий крикнула Ветка, слетела не без; дивана равным образом вводные положения задорно застегиваться.

– Великий знахарь изгадил сортир, – насквозь зубы, едва-едва неграмотный зарычав, сказал Служкин, встал, ушел сверху кухню, включил огонь равно злобно обрушился получай табуретку.

Ветка отщелкнула собачку, да Колесников наконец-то вошел.

– Чего закрылась-то возьми сто оборотов? – раздосадованно спросил он, разуваясь. – Чего тут, украдут тебя, в чем дело? ли?… Служкин ушел?

– Нет, получи и распишись кухне сидит, – ответила Ветка и, подумав, добавила: – Курит.

Служкин беспрекословно вытащил сигарету да закурил. Мягко шагая во одних носках, Колесников прошел получай кухню равно поставил пизда Служкиным для харчи бутылку водки.

– Обломала симпатия меня, – понизив голос сказал Колесников. – Насовсем равно всегда выгнала. Сейчас не без; горя вдребезги будем.

Ветка появилась во дверях кухни.

– Ты что-что вернулся-то? – спросила она.

– Автобуса целый век малограмотный было. Холодно ждать.

– На улице – недочет два…

– Минус неудовлетворительно – жара, который ли, по-твоему?! – рявкнул Колесников.

– А твоя милость говорил, Будкин всхлипывать будет… – решительно робко, за инерции сказала Ветка.

– Да убивец со ним, – махнул рукой Колесников. – Пускай плачет.

Сосна нате цыпочках

Когда красная профессура ввалилась во кабинет, возлюбленная увидела Служкина, на пуховике равно шапке сидящего вслед за своим столом да качающегося в стуле. Изо рта у него торчала незажженная сигарета.

– Это у вас, Викторка Сергеевич, новая ухватка занятие вести? – иронически спросил Старков. – Может, нам из-за пивом сбегать?

– В учебнике какая вопрос сего урока у нас обозначена?

– Основное деяние нашего района, – подсказала Митрофанова.

– В скобочках – поселка, деревни, – добавил Старков.

– А какое центр акция нашего района, поселка, деревни?

– Ликероводочный! – крикнули двоечники Безматерных да Безденежных равным образом заржали.

– Судоремонтный завод, – сказала Марина Большакова.

– Вот наш брат да пойдем в ту же минуту получи экскурсию воззриться затон.

Красная профессура взвыла через восторга.

– А позволительно сумки не без; собой взять? – спросили девочки. – У нас данный задание последний, наш брат позже зараз восвояси пойдем!

– Можно, – согласился Служкин, – да выкладывайте ми слово…

– Даем, даем! – крикунья красная профессура.

– …дайте ми слово, что такое? невыгодный будете рассыпаться да будете стараясь отнюдь не отойти в сторону ни слова быть настороже то, который автор расскажу ради каботаж получи и распишись Каме.

После звонка, портик держи крыльце, Служкин пересчитал девятиклассников, толпившихся у ворот школы, равно как цска прежде заездом, в области головам.

– Так, два ранее сбежали, – сказал он. – Зашибись. Пойдемте.

Гомонящей один за одним они перетекли Новые Речники, перелесок, шоссе, Грачевник, Старые Речники да вышли держи прибрежье затона. День выдался смотрит волком – завершающий число февраля, новейший с утра до ночи зимы. Снег около громоздился Гималаями, а по-над ними тускло блестели окна вторых этажей черных, бревенчатых бараков. Их огромные ватные крыши сурово насупились, свесив в соответствии с углам кинжалы сосулек.

– Куда теперь? – с настроением спросила красная профессура.

– Вон ко пирушка скамейке. – Служкин указал сигаретой.

Профессура рванула ко скамейке, бросив негасимый школьный клич: «Кто конечный – оный дурак!» Но поблизости со скамейкой, оказывается, начиналась неплохо укатанная горка, кругом которой валялись куски фанеры равно оргалита. Когда Служкин дошагал поперед скамейки, кой-кто с пацанов ранее укатился со кручи, а прочие ловили визжащих девчонок да в свой черед спускали их вниз. Люська Митрофанова, хлюпая носом, собирала втоптанные во снежище тетрадки да учебники с своего пакета. Служкин сердито внедрился на суету вблизи горки.

– Э-эй! – заорал он. – Ну-ка, безвыездно ко мне! Веселиться дальше будем!

Но нате Служкина ни один человек отнюдь не обратил внимания, вроде держи шумящее по-под ветром дерево. Пацаны ржали, девчонки вопили ему:

– Витюся Сергеич, скажите им, чтоб малограмотный толкались, а-а-а!…

– Живо поднимайтесь! Всем в соответствии с прогулу влеплю! – грозил Служкин.

На него налетела хохочущая Марианна Большакова да укрылась после ним ото Старкова, какой несся в области пятам. Старков метнулся мимо правого кармана Служкина – Марина вынырнула из-под левого локтя. Старков побежал повдоль живота – Марина спряталась следовать капюшоном. Несколько обалдевший Служкин напоследях ухватил Старкова следовать шиворот.

– А урок?! – не помня себя спросил он.

– Блин, точно! – спохватился Старков. – Пойду наших позову!…

Через одну секунду бери спине двоечника Безматерных спирт сейчас летел из горки. Служкин бездарно обернулся ко Маше.

– Что ж сие такое? – спросил он. – А в духе но мореплавание держи Каме?

Раскрасневшаяся Маша, улыбаясь, покаянно пожала плечами.

Служкин обескураженно развернулся, поплелся ко скамейке, сел, закурил равно стал взглядывать сверху затон. И снова непосредственно составленные во затоне корабли напомнили ему город. Служкин смотрел держи надменные, аристократические дворцы лайнеров, бери спальные кварталы однотипных пассажирских теплоходов, в сходные из длинными заводскими цехами туши самоходок-сухогрузов равно барж, получи вокзалы дебаркадеров да брандвахт, в трущобы мелких катеров, держи новостройки земснарядов, возьми башни буксиров-толкачей по мнению окраинам, держи ухоженные пригороды «метеоров» равно «ракет». Мачты вздымались по образу антенны, в качестве кого фонарные столбы, а строп был как троллейбусные провода.

Рядом со Служкиным нате скамейку присела Маша.

– А что, Витюня Сергеевич, – нерешительно спросила она, – вас бог нужно разглашать относительно сие судоходство?

Служкин, безвыгодный смотря держи нее, пожал плечами.

– Ну, расскажите мне, – вздохнув, согласилась Маша.

– Урок чтобы тебя одной? – удивился Служкин. – Ладно уж… Иди летай со Старковым. Я переживу.

– Расскажите, – повторила Мария и, улыбаясь, поглядела ему во глаза. – Я но вижу, равно как вас самому хочется…

– Ну сколько ж… – Служкин скептически хмыкнул, откинулся обратно да дольче потянулся. – Ладно, слушай…

И дьявол начал рассказывать, кучеряво поглядывая бери Машу, а Марина слушала, задумчиво улыбаясь, да смотрела в затон, во котором начиналась весна. Здесь ранее пожелтел льда повдоль берега, равно насквозь него проступила вода, а посередь кораблей угрожающе потемнели тракторные дороги, наезженные вслед зиму. С крыш теплоходов экипажи большими фанерными лопатами сбрасывали снег, очищая квадраты небесно-синей краски. Под кормой самоходок чернели вырубленные пешнями проруби в целях винтов. Трюмы барж глядишь ясно освещались электросваркой. На толкачах гулко скалывали вода из задранных буферов. И весь корабли были увешаны гирляндами сосулек, наросших на недавнюю оттепель.

Служкин увлекся своим рассказом, раскраснелся, расстегнул пуховик, стал прутиком чудить получи снегу схемы. Марина слушала его в одно красота время покаянно равным образом на совесть рассматривала кривые чертежи получи сугробе. Красная профессура веселилась у горки, неграмотный замечая служкинских дерзаний, равным образом когда-никогда Служкин иссяк, бравурно закричала:

– Викта Сергеевич, а допускается на хазу идти? Время уже!…

Марианна сидела задумчивая, молчаливая. Служкин равным образом помолчал, сыскоса изучая свою снеговую графику, после встал да начал давать пенделя сугроб, хороня ее.

– Идти-то допускается alias нет?… – неграмотный унималась профессура.

Служкин двинулся ко девятиклассникам, распихал толчею у горки, вынул изо рук заснеженного двоечника Безматерных фанерку.

– В детстве, – весомо сказал он, – я называли сие – «кардонка». Вы круглый занятие мочало чесали, а кататься сверху кардонках в такой мере да отнюдь не научились. Теперь смотрите: пишущий эти строки показываю вы верховный пилотаж. Одно выступление, равным образом только лишь на нашем цирке!

– О-о!… – восхищенно застонал девятый «А». – Геогр… Виктуся Сергеевич пилотирование показывает!…

Служкин отошел назад, разбежался равно прыгнул, прижав кардонку ко животу. Грянувшись держи лед, возлюбленный растопырил пакши да ноги, на правах «кукурузник», да не без; криком: «Всем двойки следовать уро-о!…» – исчез внизу во туче снежной пыли.

Присугробившись, Служкин вместе с трудом поднялся получай ноги, оглянулся равно увидел, равно как на высоте одна после видоизмененный исчезают спины уходящих восвояси девятиклассников. Служкин начал во всех подробностях отряхиваться. Кромка берега опустела. И беспричинно свысока донесся крик:

– Виктуся Сергеевич, ваш брат перчатки забыли!…

Над обрывом стояла Марина да махала по-над головой его перчатками.

– Маша, невыгодный уходи! – против всякого чаяния закричал Служкин.

Мария опустила перчатки.

– Не уходи! – заново крикнул Служкин.

– Я жду вас, Витюся Сергеевич, – нетрудно ответила Маша.

– Маша, ну-кася прогуляемся! – орал Служкин. – Как как бы у нас свидание!… Я тебе сосну бери цыпочках покажу!…

– Давайте, – засмеялась Маша. – Поднимайтесь.

Но Служкин паче чаяния развернулся и, разгребая руками сугробы, двинулся для ледяному полю затона. Пропахав в обществе старым дощатым пирсом да ржавой кормой полузатопленной баржи, Служкин выбрался возьми свободное пространство. Волоча ноги, симпатия побрел уйди с берега по части застругам. И со кручи Маше было видно, в качестве кого канал его взрытых следов, ломаясь, складывается получи плоскости затона на огромные буквищи: «МАША».

Потом Служкин, задыхаясь, поднялся наверх, подал Маше руку, равно они пошагали согласно широкой тропинке, объединение самой верхотуре, равно рядом, внизу равным образом засим в ширину – давно свинцовых полос у горизонта – разлеталась равным образом гудела нереально-просторная полесье реки. Тонкие вертикали сосен в отдалении особенно насущно давали пережить титанический количество пространства, в области околице которого тянулась тропа.

– Смотри, – сказал Служкин. – Практической надобности во этой тропе нет, а люд всё-таки так же ходят. Почему?

Марианна молчала, никак не отвечая.

– Тора Сергеевич, – напоследок спросила она, – а отонудуже вас знаете безвыездно сие насчет пароходы, что ми рассказывали?

– Как тебе объяснить? – Служкин усмехнулся равно пожал плечами. – Мы что-то бы во одном районе живем равным образом по образу примерно бы во разных мирах… Здесь у меня все прошло детство. Это в целях вы – тех, который приехал жительствовать во новостройки, – «Речники» несущественный звук, залив что-то заводского склада, а домишки сии – бараки. Для нас но по всем статьям сим мiровая начинался, а продолжался симпатия – Камой… И оттого Кама, затончик – про меня можно представить бы мандала чего-то… Живем автор сих строк промеж континента, а на этом месте сразу ощущаешь себя получи и распишись самом краю земли, как нате каком-нибудь мысе Доброй Надежды… Конечно, во детстве ты да я ни аза сего малограмотный понимали, так однако `иначе да малограмотный считали бы Каму главной улицей жизни. И во нашей жизни всегда было связано вместе с этой рекой, в духе во вашей жизни – из автобусной остановкой… Я малограмотный экая досада говорю?

Марина уныло улыбнулась да промолчала. Они черепашьим ходом шли мимо косых заборов, поленниц, сараев, зарослей вербы, старых купеческих дач подина высокими корабельными соснами.

– И вишь вместе с детства у меня ко рекам такое отношение, какое, наверное, сначала былое ко иконам. В природе, ми кажется, повсюду разлито чувство, так только лишь во реках содержится мысль… Ты самочки безвыгодный ощущаешь этого, Маш?

– Я всего ничего видела рек, – ответила Маша. – Здесь да мы вместе с тобой живем исключительно двоечка года, а вначале жили во городе, идеже безличный реки малограмотный было. Мама из папой каждое летига возили меня возьми море… Вот ваша сестра говорили относительно реки, равно пишущий эти строки вспомнила, зачем ми раз как-то самобытно было видать серам – столько воды, равно никуда невыгодный течет…

Служкин век молчал.

– Одна изо самых любимых моих рек – голубой нил Ледяная в севере, – рассказал он. – Весной аз многогрешный тама во круиз собираюсь из пацанами с девятого «бэ». Слышала об этом?

– Рассказывали, – кивнула Маша.

– Хочется мне, в надежде до сего поры кто-нибудь почувствовал сие – соль реки… «Бэшники» беспричинно душу ми разбередили своими сборами, аюшки? у меня относительно Ледяную даже если полиметр своевольно собой сочинился. Хочешь, прочитаю?

– Конечно.

– Раньше сообразно Ледяной шел сплав получи барках, везли не без; горных заводов всякую продукцию… И видишь нынешний октаметр – как бы бы распев сплавщиков…

– Да ваша милость отнюдь не объясняйте, вам читайте, ваш покорный слуга пойму…

Служкин беспробудно вздохнул, огляделся в соответствии с сторонам равным образом начал:


Дальний путь. Серый не перестает надо росстанью.
Как-нибудь беды перемелются.
Ледяной створами да верстами
Успокой душу мою грешницу.
Здесь Ермак со Каменного Пояса
Вел ватаг удалую вольницу.
Будет корысть – Господу помолимся.
Эй, браток, твоя милость возьми не без; собой нас.
Черный плес. Черти закемарили.
Вешних слез белые промоины
На бойцах, который встают изо тальника,
Подлецов кровушкой напоены.
Плыли тогда струги истинно коломенки.
Старый искуситель тешил душу чертову.
Что но вы, судьи правда законники,
Нас, живых, записали во мертвые?
О скалу бились барки вдребезги.
Шли ко дну, безграмотный расставшись от веслами.
Но, сбежав с постылой крепости,
Вновь бери сплав да мы вместе с тобой выходим веснами.
Под веслом омуты качаются.
Понесло – верно братки всё-таки выдюжит.
Ничего во мире невыгодный кончается.
Проживем: вымочит – приблизительно высушит.
Ветхий часовня бери угоре ветреном…
Рваный след сверху валунной пристани…
И буй поднебесье предрассветное
Палых звезд осыпает искрами.
В города уходить малограмотный хочется.
Навсегда сказать прости – без затей ли?
Нам от тобой дарят одиночество
Ледяной голубые росстани.

Марина задумчиво глядела себя перед ноги.

– Что такое – росстани? – в конечном счете спросила она.

– Ну, перекрестки, распутья… Там, идеже дороги расстаются.

– Я невыгодный знала, ась? ваша сестра равным образом серьезные строфы пишете.

– Я безвыгодный пишу, Машенька. Я сочиняю. Изредка.

– Почему а безвыгодный пишете? – удивилась Маша.

– Ну-у… – Служкин замялся. – Мне кажется, черкать – сие грех. Писательство – греховное занятие. Доверишь листу – невыгодный донесешь Христу. Поэтому какой-либо бы великой ни была литература, возлюбленная спокон века всего лишь учила, же вовеки далеко не воспитывала. В предпочтение с жизни. Можешь подарить эту тезис Розе Борисовне.

– А близ нежели туточки она? – можно представить бы аж обиделась Маша.

– Как близ чем? Она но у вы литературу ведет.

– А-а…

Служкин равно Марина подошли ко старой сосне у самого обрыва.

– А гляди нынче посмотри, – велел Служкин, указывая пальцем.

Вешние воды, дожди равным образом дуновение вынесли почву из-под сосны, равно возлюбленная стояла, приподнявшись получи и распишись мощных, узловатых корнях. Одни истоки перпендикулярно ввинчивались на землю, а другие, извиваясь, во вкусе змеиные кудряшки Горгоны, амфитеатром торчали на пустоте.

– Ух ты! – ахнула Маша, присаживаясь держи корточки, так чтобы заметить получше. – Это да кушать ваша пиния для цыпочках? А моя особа столько присест была там, внизу, получи и распишись пляже, да отроду далеко не замечала!…

Служкин подошел для сосне да похлопал ее объединение стволу.

– Давай обойдем ее не без; пирушка стороны? – предложил он.

Марианна поднялась, подошла ко нему равно заглянула вниз.

– А далеко не опасно? – бесхитростно спросила она.

– Смертельно опасно, – ответил Служкин. – Но твоя милость делай, наравне я.

Он обнял сосну, прижался для ней грудью равно животом равно до корням засеменил около ствола. Марина засмеялась, также обняла хлыст равным образом мужественно стала пренебрегать сообразно корням потом вслед за Служкиным, смотря на клиф чрез плечо.

Служкин остановился получи полпути, да Маша, дойдя перед него, в свой черед замерла. Они стояли по-над пропастью, Служкин обнимал сосновый ствол, равным образом Марианна обнимала сосновый ствол. В тишине было слышно, в духе сосенка малость поскрипывает, да там надо головами мягко покачивались темно-зеленые, ветхие лапы кроны.

Марина настоятельно смотрела неизвестно куда вниз, неизвестно куда к черту бери рога объединение нечувствительный Каме. На висках ее равным образом сверху розовых ото мороза скулах проступили яблочно-бледные, нервные пятна.

– Викторка Сергеевич, – неслышно сказала Маша, – наш брат не без; вами упадем…

Последние холода

Седьмого марта на детском садике устраивали мороз на гордость Восьмого марта. Служкин пришел одинокий – Надя безвыгодный смогла.

Небольшой комната бери втором этаже садика был ранее заполнен бабками да мамами на шубах. Поскольку мест безграмотный хватало, воспитатель отправила Служкина, наравне единственного пришедшего держи представление папу, ради скамейкой. Служкин приволок скамейку – длинную, во вкусе пожарная лестница, – равным образом поставил ее так, чтоб оттяпнуть ею зрительскую дробь зала. Он первым уселся держи эту скамейку равно оглянулся, разыскивая взглядом Лену Анфимову. Лена стояла у стенки посредь тех, кому безвыгодный нагорело места. Служкин махнул ей рукой. Здороваясь со знакомыми, Лена пробралась после сплошь заставленные круг равно села подле со Служкиным.

– Привет, – сказал Служкин. – С праздником тебя. И кстати, не без; прошедшим среди бела дня рождения.

– Ты даже если помнишь? – улыбнулась польщенная Лена.

– Конечно, у меня отличная память, – похвастался Служкин. – К тому но по сию пору записано.

– Как у тебя дела? – спросила Лена, спуская получай закорки шаль.

– Да этак себе. Как обычно. Горе со щами, везет вместе с прыщами.

– Ты литоринх расскажи, – засмеялась Лена.

– Рассказывать долго, особенно разве учесть, в чем дело? нечего. Вроде хуйня одна, а может статься равно лопатой далеко не перекидаешь. Ногу вона сломал.

– Поэтому тебя целый век отнюдь не было видно, да? Я хотела у Нади спросить, так точно постеснялась, очень возлюбленная у тебя строгая…

– Дорогие наши мамы! – произнесла воспитательница, выгоняя во комната табунок детишек равно выстраивая их. – И дорогостоящий папа, – добавила она, посмотрев получи Служкина.

Женщины во зале в одном строю засмеялись.

– Это муж папа, Витя! – крикнула Тата.

– Сегодня ваши мальцы приготовили вы доклад да подарки!

– Й-и!… – ради форхэнд взвизгнула, как бы лошадь, музруководительница так, почто Служкин вздрогнул, равно ударила в области клавишам.

Детишки равно мадам не вместе запели. Точнее, спервоначалу запела воспитательница, после начали нерешительно прибиваться дети. Мамы, растрогавшись, притихли, только лишь на углу какая-то бабуленька бубнила: «Раньше чал было двадцать семь копеек, сайка белая головка – восемнадцать, сайка черная – четырнадцать…»

Утренник начался. Дети единодушно ревностно читали стихи, погромче всех из выражением крикунья воспитательница. Потом песнопения стали дешифрировать поодиночке: кто именно серебристо тараторил, который неубедительно мычал. Воспитательница вполголоса сверху сполна неф подсказывала плетение словес забывчивым. Андрюша рассказал свое рубай глядючи во пол, только почто не беззвучно. Лена смущенно пожаловалась Служкину:

– Он на дому важно читал, а в людях стесняется…

Тата равным образом еле-еле слышно тоненько прочла:


Весенний празднество отрадный пришел пока ко нам,
И красочно светит солнышко в целях наших добрых мам.

В стихах в свой черед упоминались «весенние деньки», «звонкая капель» равным образом прочее, который выдавало детсадовскую самопальность сих опусов.

– Значит, Витя, твоя милость невыгодный знаешь насчет двенадцатое число? – на полутонах спросила Лена.

– А аюшки? было двенадцатого? Драка другими словами революция?

– Ирида Антоновна умерла.

– Чекушка?…

Служкин протяжно молчал, глядя, в духе цирк да и только танцуют мелюзга подина барабанные аккорды изношенного форхэнд – парами, не без; приседаниями, уперев щипанцы на бока.

– Нет, моя особа отнюдь не знал, – сказал Служкин. – Я вместе ее со временем школы невыгодный видел… Чем возлюбленная занималась в пенсии?…

– Летом получи и распишись даче копалась, получай рынке рассаду продавала.

– Ну равным образом ну… – Служкин покачал головой. – А мы для ней хоть на месяцы малограмотный ходил… Слышал, сколько наши собирались, а малограмотный пошел… Виноват пишущий эти строки предварительно ней…

– Да совершенно да мы от тобой виноваты, – заметила Лена. – Чего уже там…


…Дверь открылась, равно сплетни оборвались, безошибочно выключили магнитофон. Вошла Чекушка. Лицо у нее было на красных пятнах. Ничего неграмотный говоря, возлюбленная села после стол. Класс замер, ожидая худшего.

– Ребята, – сказала Чекушка, обводя парты блестящими глазами. – Вчера умер Лёха Ильич Брежнев.

В дойки у Витьки точно бы черт знает что бахнуло. Скамейка поплыла из-под зада. И враз зашумела кровь, заколотилось сердце. Целую минуту, малограмотный поддерживаемая ничем, во классе стояла тишина.

Чекушка достала покрывало да кончиком прикоснулась ко уголку глаза. Вздох прошел объединение рядам.

– Уроков безвыгодный будет, – бесшумно сказала Чекушка. – В стране объявлен трехдневный траур. Тихонечко собирайте портфели равным образом ступайте домой. В одиннадцать короче митинг. Приходите на парадной форме.

Никто невыгодный пошевелился. Только сызнова чрез постой глуховатый Сметанин шепоточком спросил у своей соседки Ларисы Самойловой, что такое? стряслось, да напряжённость разрядилось. Класс защелкал замками портфелей, забренчал пеналами, захлопал учебниками.

– Мальчики, кто именно сознательный, – попросила Чекушка. – Останьтесь помочь прибрать актовый зал. А Лену Анфимову ждут на совете дружины.

С болтающимся портфелем во руке Витька на числе последних вышел на коридор. Из всех классов ко раздевалкам валили школьники. Витька встал для окну да в полном молчании глядел, в духе старшеклассники да младшеклассники грозно равно одинаково конфузливо проходят повдоль портретов правительства получи стене. К самому первому, пододвинув стремянку, вместе с молотком да черной ленточкой влез физрук Дроздов. В губах симпатия держал обойные гвоздики. Около учительской тесной группой стояли учителя из журналами равно сумками.

И тутовник Витьке отсюда следует страшно. Тут возлюбленный безотчетно почувствовал, во вкусе черная пустота, разъедая, растекается по-над страной равно постоянно зло, что-нибудь до тех пор было здорово сковано равным образом связано, освободилось равным образом сейчас токмо выжидает.

Отправляться ко дворам ему никак не хотелось. Неуютно было в родных местах одному не без; этакий тревогой на душе. Минут чирик дьявол сидел держи подоконнике, болтая ногами равным образом размышляя в рассуждении жизни. Потом дьявол увидел, что такое? в соответствии с пустому коридору отлично Чекушка, равным образом спрыгнул, беспричинно вроде находиться нате подоконниках безвыгодный разрешалось.

Чекушка отперла дверка кабинета, увидела Витьку равным образом позвала:

– Витя, подойди сюда.

Витька взял должность министра да поплелся для ней.

– Зайди, – попросила она.

Витька вошел на кабинет. Чекушка закрыла дверь, поставила свою сумку для стол, поправила блажь равным образом присела получай краешек парты. При неофициальных разговорах возлюбленная век садилась получи парту.

– Почему на флэт никак не идешь? – поинтересовалась она. – Родители паки во командировке?

– Ну, – вяло подтвердил Витька.

– Да-а… – вздохнула Чекушка. – Самые трудные дни, когда-никогда весь семя должны состоять вместе, твоя милость остался минус самых близких людей… Ну, ничего, фактически друзья, наверное, помогают?

– Ну, – смутно согласился Витька.

Чекушка отвернулась ко окну.

– Смотри, ажно чудная какая… Все-таки никак не аляповатый куверта умер. А нате на седьмом месте ноября, помнишь, какое свет было? Он тут сделано ожесточенно расслабленный возьми трибуне стоял… – Она вновь вздохнула. – Не хочется, Витя, дабы равно ваша отрочество начиналась не без; тяжелых времен…

Витька молчал.

– Мы со ребятами с «творческой группы» решили принять пир памяти относительно Леониде Ильиче, – поделилась Чекушка, да Витьку кольнула ревность, что-то его с «творческой группы» выперли. – И знаешь, Витя… Мы подумали да решили, что такое? нет смысла тебе без участия обстоятельства сидеть. – Чекушка улыбнулась, да Витька также преданно скривился. – Возвращайся-ка твоя милость ко нам. Сейчас безграмотный пора пользу кого мелких ссор.

– Ну, – кивнул Витька.

Ему из чего можно заключить приятно, что-нибудь его безденежье ощущается в такой мере остро.

– У тебя однако кушать магнитофон? – спросила Чекушка.

– Есть.

– На вечере памяти должна грохотать траурная музыка. Вот автор этих строк взяла изрядно пластинок у Павла Ивановича, а твоя милость на хазе посмотри, послушай, что такое? лучше, равным образом перепиши в пленку некоторый марш. Он да склифосовский греметь держи нашем вечере памяти, хорошо?

– Хорошо, – сказал Витька.

Разобравшись от Чекушкой, Витька сделай так во спортзал. На времена разнообразных митингов равным образом линеек физкультурный трапезная превращался на актовый. Сейчас дьявол был до этих пор пуст. Витька завернул на раздевалку. Там сидели, дожидаясь собрания, Клюкин, Тухметдинов, Стариков с «бэ»-класса, Забуга, ботан Сметанин, единаче кто-то, кого Витька неграмотный разглядел. Но самое главное, тутовник был равно выдающийся Витькин кореш – Будкин: мелкий, кудрявый, глазастый, по-девчоночьи видный равным образом в силу того что весть застенчивый.

– Витус, твоя милость теперь на родине будешь? – спросил он.

– Буду, а что?

– Хочешь скопировать «АББу»? Мне гора привез. И «Чингисхан» тоже.

– Тащи, – весело согласился Витька.

– У нас, от случая к случаю сказали, что-то Набережные Челны умер, бабы этак выли в уроке, – сказал Стариков изо «бэ»-класса.

– У нас также Чекушка ревела, – сказал Клюкин.

– Набережные Челны бы совершенно в одинаковой степени поспешно умер, – произнес Забуга. – Он поуже говорил-то фигово, на правах унитаз.

– За него до этого времени каждому свой знаток говорил. Когда Набережные Челны умер, его расстреляли.

– Ага, симпатия умер-то вчера…

– Всем только лишь сказали, который вчера, а получи самом деле пяточек дней ранее прошло.

– Ага, пятеро дней, некто бы уж сгнил.

– Чего гнить-то, холодно…

– Он, в духе умер, с него мгновенно мумию сделали, вроде с Ленина, дай тебе на Мавзолей положить. А позже передумали. Я «Голос Америки» слушал.

– А идеже его похоронят?

– Их всех хоронят близ Кремлевской стены. Только Сталина поначалу на Мавзолей положили.

– Интересно, несравнимо всё-таки медали Брежнева денут?

– Жене оставят. Или во могилу бросят.

– Выкопать бы…

– Там во вкусе похоронят, при помощи до некоторой степени дней целое инкогнито достают да держи секретном правительственном майдан закапывают. Ночью затем танки дежурят, так чтобы миздрюшка отнюдь не увидел. У меня братуха рассказывал, симпатия затем служил.

– А у меня брата изо колонии выпустят, ежели хорэ помилование, – сообщил Тухлый.

– Только присутствие Брежневе расположение навели, целое да развалится.

– Да каковой порядок… У меня батя говорит, что-нибудь всегда пьют.

– Брежнев-то своевольно синь порох равным образом никак не делал.

– Коммунисты делали.

– Много они тебе сделали?

– Да литоринх покрупнее твоего. Посмотрел бы я, равно как твоя милость немедленно бы во Америке возьми заводе работал. Да твоя милость бы немного погодя заключая негром родился.

– Сам твоя милость негр, козел!…

– К Брежневу в обряд стейтсовый глава исполнительной власти приезжает. К Ленину да в таком случае никак не приезжал.

– Подумаешь.

– Вот равным образом подумаешь. К тебе-то получи могилу ни один человек отнюдь не придет, лишь ваш покорный слуга приду – знаешь зачем?

Витька поднял шапку равно кинул во спорщиков, чтоб отнюдь не подрались.

– Чуханка! – крикнул он. – Если следовать пяточек секунд далеко не передашь, вечная чухня будешь!

Дверь на раздевалку который раз открылась, равно вошел Вовка Колесников с десятого «А». Вместе от Леночкой Анфимовой спирт состоял во звене барабанщиков равным образом неотложно был во парадной форме – во отутюженных брюках, во белой нейлоновой рубашке не без; комсомольским значком равно во пионерском галстуке.

– Рота, подъем! – крикнул он. – Линейка не откладывая начнется! Спички у кого есть?

Витька полез на сборник да подал Колесникову коробок.

– Молодец, Витек, подсекаешь, – похвалил Колесников.

Классы многоголовым прямоугольником выстроились по-под стен спортзала. На стенах торчали баскетбольные корзины равно шведские лестницы. На окнах с сквозняка тихонько позванивали решетки. В белом свете облачного дня блестел крашеный пол. На нем сплетались да расплетались изогнутые очерк волейбольной разметки. Там, идеже получи стене красовалась цель чтобы метания мячиков с разноцветных концентрических кругов, висел ни дать ни взять Брежнева.

Витька, в качестве кого всегда, пробился на центральный ряд, идеже оказывались одни девочки. Под образ Брежнева изо пионерской комнаты уж принесли специальную скамейку от дырками. В дырки вставлялись знамена. Перед скамейкой стояли учителя да начальница Тамбова.

– Ребята!

Раньше директорша вечно говорила «Товарищи!». Но однова получи и распишись линейке на тишине затем сего языкоблудие Витька больно крикливо пробурчал: «Тамбовский волк-волчище тебе товарищ…» За сие Витькиных родителей вызвали бери педсовет. Тамбова на дальнейшем сменила «товарищей» держи «ребят», а старшеклассники начали приветствовать из Витькой.

– Советское правительство, – черепашьим ходом говорила директриса, чисто получай диктанте, – коммунистическая союз равным образом целый совковый племя понесли тяжелую утрату. Вчера скончался… Леонид… Ильич… Брежнев… Траурный радиомитинг объявляю открытым.

– К выносу знамени, – заливисто отчеканила начальник совета дружины, симпатия но старшая пионервожатая, Наташа Чернова, – пионерской организации! Борющейся после имеет право трепать прозвище Василия Ивановича Чапаева! Смирно! Равнение получи и распишись знамя!

Гремел вращающийся марш, равно во зальце внесли знамя. Расставив локти, перехватив полотнище, ручка держал Колесников – ныне крутой да недоступный. Впереди да за спиной него, подняв шуршалки на пионерском салюте, шагали Лена Анфимова равным образом Люба Артемова. Руки их были на белых перчатках, сматываем удочки – на белых чулках, на волосах – белые банты, а чрез плечо – алые ленты. Все трое, они шагали во ногу, отбивая шаг. Витька смотрел, наравне приближается Леночка, в духе возлюбленная свербит носок, что держи ней разлетается короткая юбка, наравне чрез рубашку просвечивает лифчик, равно как во отблеске тяжелого знаменного бархата мурло ее становится нежно-розовым равно красивым вдвойне.

Четко поворачиваясь, знаменная серия в соответствии с периметру обошла комната равно заняла, свое место.

– Вольно! – скомандовала старшая пионервожатая. – В отличие памяти!… О Леониде Ильиче!… Брежневе!… Объявляется!… Минута!… Молчания!… Смирно!… Флаги склонить!…

Барабаны опять затрещали. Маленькие флаги каждого класса поехали вниз, распускаясь поперед самого пола. Некоторое времена длилась тишина.

– Вольно, – сказала Чернова.

– Ребята, – заново выступила директриса. – Вся наша владение замерла с горя. Ушел изо жизни исключительный человек. Со всех сторон Советского Союза во Москву…

«Начинается…» – со скукой подумал Витька.

Домой за митинга дьявол возвращался вместе с Будкиным. На улице было хмуро, сумеречно с тяжелых туч по-над городом. То равно деятельность с окон доносилась траурная музыка. Она но играла за трансляции получи заводе, долетая накануне слуха неровными волнами.

– Не знаешь, закачаешься почем согласно телику похороны? – спросил Витька.

– Не-а. Что, впериться будешь?

Витька пожал плечами.

– Историческое эпизод ведь, – сказал он. – Даже правитель стэйтовский приезжает…

– Интересно, на века ли?… – против всякого чаяния задумался Будкин.

– Не знаю. А что?

– Так… Пока спирт здесь, они атомную войну-то безграмотный начнут… – тихонько сказал Будкин.

Расставшись вместе с Будкиным у подъезда, Витька поднялся ко себе. Школьную форму некто расстелил получи родительской кровати – беспричинно некто делал всегда, в отдельных случаях отец с матерью были на командировке.

На душе было куда тоскливо. За окном тянулся невыразительный день. Витька перебрал пластинки – нет, переключать приставка равным образом безграмотный хотелось. По телевизору показывали симфонический концерт. По радиовещание играла музыка.

Он уходи для книжному шкафу равно остановился, уткнувшись лбом на стекло. Собрания сочинений симпатия находил фантастически скучными. На прочих корешках спирт задерживался, хотя отвергал их нераздельно следовать другим. Наконец, отодвинув стекло, симпатия достал книжку на блестящей обложке, лег получи пол, положив ее под собой, равно стал читать. Книга называлась: «Л.И. Брежнев. Малая земля. Целина. Возрождение».

Витька читал ее давно половины пятого, а ко пяти собрался равным образом езжай во школу.

В Чекушкином кабинете поуже толпились одноклассники. Витька еле-еле вошел, вмиг но был подозван ко учительскому столу равно получил напрягай ради то, что-то сызнова неграмотный переписал бери кассетник траурные марши. Впрочем, живо его неудовольствие отступила получи другой план. Витька сел возьми заднюю парту – сейчас безграмотный изгой, однако до данный поры да никак не правомочный хер «творческой группы», хотя бы какие тама могут бытовать права, Витька отнюдь не знал, – да спевка началась. Витька молчал равно наблюдал. Ему отчего-то безвыездно итак без меры интересно.

Чекушка громоздилась после соседней партой. Взмыленная «творческая группа» стояла у доски. Витька глядел в страдания своих одноклассников, да сочувствия безвыгодный испытывал. Одноклассники читали тексты – кто именно снова по мнению бумажке, кто именно поуже наизусть, сбивались, краснели, повторяли трепотня сообразно нескольку единожды со разными интонациями, сопели, отворачивались ко окну, менялись местами, принимали независимые позы, упрямились да злились. Чекушка в свою очередь злилась: в таком случае молчала, в глубине сердца кипя рядом виде такого надругательства надо ее сценарием, в таком случае ругалась, покрываясь пятнами, блестя глазами равным образом швыряя получи харчи искусанную ручку, ведь махала рукой равно говорила – ровно бы самочки себя – что-то никуда безграмотный годится, а в таком случае успокаивалась равно смотрела без участия замечаний.


Витька как со неба свалился почувствовал нарастание симпатии ко Чекушке. Она получай глазах у всех творила, созидала новое, воплощала во житьё-бытьё особенный талант, а документация у нее был крайне неподатлив – Витька сие пять знал. В действиях Чекушки спирт внезапно ощутил правоту, а во реакции своих одноклассников – привычную лень, консерватизм равным образом глупость.

Витька размышлял об во всех отношениях этом, временно шел вместе с репетиции домой. Но помаленьку ноябрьский заверть равно осенняя свежесть вынесли с его головы совершенно умные мысли.

Дома Витька засел из-за шарманка снимать копию траурные марши. Это отчего-то отняло хватит беда сколько времени. Витьке ранее порядком наскучили заунывные завывания, да здесь на регулы пришел Будкин.

– Я, Витус, принес «АББу» равным образом «Чингисхан», – сказал он, вешая бери собачка куртку.

Витька обрадовался равно в фошка руки не без; Будкиным вместе с новым рвением уселся ради магнитофон. Пока перематывались кассеты, Будкин рассказывал, сколько его предки привезли ему с Москвы джинсы.

– Фиг ли ваша сестра чокнулись держи сих джинсах? – негативно пробурчал Витька.

– Джинсы-то – зыко, – нерешительно пояснил Будкин, смущенно хлопая девчоночьими ресницами.

– И никак не зыко ни фига. Штаны да штаны.

– Это у нас штаны, а во Америке – джинсы, – вздохнул Будкин. – Я бы да наши трузера носил, буде бы они нормальные были. А что-то около – маманюшка заставляет американские. Что я, родину продам, разве их поношу?

– Обидно просто, – сказал Витька, которого малограмотный заставляли перемещать американские штаны. – Они нас покупают следовать сии тряпки, ну да да все…

– Не покупают ни фига, – упрямился Будкин. – Вот когда бы, Витус, меня, например, ЦРУ вербовало тож шантажировало, таково автор вернее бы у нас на тюрьму сел, а малограмотный сдался бы, вона так.

Будкин, видно, огорчился вслед домашние новые джинсы, а может, да вслед родину. Он не говоря ни слова досидел, в эту пору Витька записал себя «Маны-маны», а дальше ушел. Витьке стало быть неловко, который спирт загон друга, который-нибудь целое так же никак не был грешен во том, который мамулечка купила ему вражескую одежку.

На вытекающий дата Витька отнюдь не успел проснуться, вроде вспомнил, который ему потребно во школу, да вдобавок ко девяти. Усилием воли спирт вытолкнул себя изо сна равным образом схватил хронофор – было помимо четверти одиннадцать.

С донельзя стучащим сердцем дьявол заметался по мнению квартире, отыскивая вещи. Вещи обнаруживались нисколько безвыгодный там, идеже некто их оставлял. Сунув во мешок кассету вместе с траурными маршами, Витька вылетел бери лестницу, захлопнул дверца равно скатился вниз.

Он проспал никак не всего генеральную репетицию, хотя да всю уборку зала. При одной мысли по части Чекушке грудь его замирала да леденела. Он домчался поперед школы, наверное, ни разу отнюдь не переведя дух.

Перед актовым залом, ожидая, толпился народ. Растолкав всех, Витька пробился для дверям. Едва дьявол вошел, мгновенно увидел Чекушку, стоявшую близко не без; директрисой Тамбовой. Рослая Чекушка возвышалась по-над залом, и, разговаривая, невыгодный сводила со входа блестящих глаз. Лицо ее было бесстрастно, а импульсивно румянилось. Чекушка мигом заметила Витьку. Секунду симпатия поверху всех голов смотрела нате него, да Витька насилу безграмотный затлел. Но после Чекушка отвернулась, будто сильнее никак не желала смотреть такого типа гадости.

Витька знал, который единаче после высшая оценка секунд Чекушка заново уставится для него равно вот взоре ее хорошенького понемножку читаться, что такое? чтобы нужного картина симпатия согласна нате якшанье инда от дерьмом, подобным Служкину, да чувствам своим воли малограмотный даст. И все еще длились сии пятью секунд форы, Витька успел распихнуть кого-то изо сидевших пизда ним бери скамейках, втиснулся в обществе ними равным образом утонул во ребячьем море, скрывшись с полина зрения Чекушки. Пригнувшись, некто достал кассету, сунул ее кому-то впереди равно сказал:

– Передай Чекушке, черт вместе с ним ставит, на правах стоит, вторая сторона.

Кассета пошла объединение рядам. Витька слышал, вроде повторяют его слова, равно наконец-то увидел, равно как кассету протягивают на грабки Чекушке.

Тут Тамбова вышла возьми сцену равным образом сказала:

– Ребята! Тихо! Тихо. Сейчас писательский дискотека «Бригантина» восьмого «а» класса покажет нам свою композицию, посвященную памяти безо времени ушедшего через нас Леонида Ильича Брежнева. Везде тишина. Просим сверху сцену!…

Она зааплодировала, да огульно зала захлопал.

Витька расслабился. Он уж знал, в чем дело? полноте дальше, равным образом сие его невыгодный особенно интересовало. Размышляя, ась? бы прилгнуть Чекушке оборона свое опоздание, возлюбленный глядел получи Леночку Анфимову равным образом мимоходом следил следовать ходом действия.

Вот запрос ко зрителям, гляди стихотворение, начинают ради биографию Брежнева, снова-здорово стихи, ещё раз биография, высказывания сотрудников, зачитывают страницы книги, биография… Время шло, драматизм на зале рассеялось. На задних рядах зашептались, направляющая линия наклонила голову для соседке. Одна Чекушка у сцены сидела ради столиком от магнитофоном целиком и полностью неподвижно. Она наблюдала вслед выступающими, вместе из тем контролируя равным образом являя собой прообраз внимания. Витька окончательно отвлекся, равным образом его одернули, от случая к случаю Леночка Анфимова равным образом Петров начали говорить:

– Смерть – логический счет жизни человека, какой всю энергию отдал делу народа.

– Но, опричь смерти, вновь да награда тех, во чьих сердцах возлюбленный остался водиться навсегда.

– Тех, который продолжает его дело.

– Нас от вами, ребята.

– Почтим кэш Леонида Ильича Брежнева минутой молчания.

Зал зашумел, вставая, равно затих. Чекушка нажала кнопку магнитофона, подключенного ко большим динамикам. И первая тон сызнова всего вылетела, да Чекушка до этих пор токмо оправляла получи и распишись заду платье, собираясь исключить обрезки в области швам, в духе Витька целое понял. Вместо траурного марша, из самой середины, вместе с самого крамольного места динамики вынесли бери всё зальце свист, звон, чередование равно «маны-маны» шведского ансамбля «АББА».

Витька перепрыгнул скамейку равным образом побежал ко выходу. Спросонья некто перепутал кассеты, однако чувствовать угрызения совести было поздно.


Утренник заканчивался. Воспитательница снова-здорово построила детишек.

– А сейчас, дорогие мамы, – объявила она, – ребята подарят вы подарки, которые они самочки смастерили!

Другая детоводительница бегло раздала детьми аппликации, читая фамилии авторов получай обратной стороне картонок.

– Ну, в чем дело? но ваш брат стоите? – подзадорила возлюбленная детишек. – Бегите, дарите мамам…

Дети сорвались из места равно кинулись вследствие зал. Мамы нате задних рядах привстали, протягивая шуршики надо плечами сидевших. Тата равно как помчалась для папе, да во толпе ее толкнули, равно возлюбленная шлепнулась для пол. Чья-то масёл наступила получай ее аппликацию. Тата на скорую руку подняла разорванную картонку равно заревела.

Служкин подбежал ко ней, обнял равно унес бери скамейку.

– По… порвали!… – плакала Тата, утыкаясь носом ему на грудь.

– Ну в чем дело? ты, что-то ты… – бормотал Служкин, поглаживая ее по части спинке да расправляя измятый картон. – Ничего страшного… Мама равно такому подарку куда обрадуется, честное слово!… Ну, хочешь, автор сих строк не без; тобой нынче новую аппликацию склеим?…

Банты щекотали напряженные скулы Служкина.

– Товарищи мамы! – крикнула фребеличка на галдящий зал. – Ведите детей во группу, без дальних разговоров у них полноте перекурка да безгласный час!

В раздевалке своей группы Тата – от опухшими глазами да красным носом – стащила из себя праздничное платьишко равно сказала:

– Папа, пусть себе после мной нонче Надя придет…

– Мы вкупе придем, – пообещал Служкин. – И получай санках на дом поедем.

Отправив Тату обедать, Служкин вышел держи крылечко равным образом закурил, поджидая Лену. Лена появилась никак не скоро. Она вела Андрюшу.

– Проводить вас? – спросил Служкин.

Втроем они с расстановкой почесали для воротам садика.

– А у Чекасиной для похоронах наши были? – спросил Служкин.

– Были, под все. Поживают нормально… Девчонки наши около всегда замужем, вдобавок Наташи да Алки, у всех дети, у кого инда двое. Про мальчишек безвыгодный знаю: на перчатках были, отнюдь не видно, который вместе с кольцами, а опрашивать моя особа постеснялась. Знаю, Васильев равным образом Соколов женились, а Петров пусть даже расплодиться успел. Дергаченко на аспирантуре, Васька военный, Сережка на милиции. Галимуллин – коммерсант, приманка киоски имеет, гигантский венец привез, аппаратура достал…

– А Фундамент хотя получи Лебедевой женился?

– Правда. А Лисовский возьми Коньковой изо «бэ»-класса.

– А Ветка была?

– Нет, ее как и безвыгодный было.

– То-то возлюбленная ми ни аза безвыгодный говорила, – заметил Служкин.

В конце февраля прошла оттепель, а не долго думая вновь навалились морозы да непогода. На улице мела метель. В небе, на белом дыму шевелилось бледно-желтое солнце. Было слышно, в духе крупка хлещет сообразно стеклам окон. Вдали, изгибаясь, повдоль витрин магазина скользили снежные столбы.

– А твоя милость хозяйка как? – к концу поинтересовался Служкин.

– Трудно, Витя, – прямо-таки ответила Лена. – Оля у меня заболела. Свекор самую малость со Нового возраст приостановиться малограмотный может, постоянно поддатый вследствие день… Мужу незаинтересованный месячишко зарплату отнюдь не платят, обещают по отношению ко всему выслать во пожизненный ассигнование помимо содержания. Он аж в дата рождения ми синь порох безграмотный подарил – денег нет. Только сверху зарплату свекрови равным образом живем… Андрюшу гляди забрала, вследствие чего что-то пока на садике дети подарки изменять будут, а моя особа после него далеко не заплатила. Вот равно увожу, дабы далеко не видел, неграмотный ревел…

Служкин беспробудно затягивался сигаретой, молчал.

– А я, Витя, вновь беременная, – внезапно вместе с веселостью отчаянья добавила Лена. – Мы из мужем совершенно одинаково решили рожать третьего. Мне пока что мальчика хочется…

Служкин однако в одинаковой мере молчал, с расстановкой да во всю ширь ступая близко от Леной. Лена, видно, смутилась своей откровенности да неквалифицированно перевела собеседование сверху другую тему:

– Весны архи хочется, надоели сии морозы… В ростепель некогда махом расслабились, а шелковица вдругорядь стужа… Ладно уж, одну каплю поперед весны остается, это, наверное, последние холода, да морана пройдет…

– Воистину пройдет, – сказал Служкин.

Хочешь таблица – малограмотный готовься для войне

У Служкина был несущественный урок, да некто проверял листочки вместе с самостоятельной «вэ»-класса. Служкину без малейшего отлагательства требовались оценки, воеже пропереть четвертные, вследствие чего спирт малограмотный углублялся на сущность предмета, а действовал сильнее экономично – по части вдохновению. Он смотрел фамилию и, неграмотный читая, зараз ставил оценку. И что-то около ясно, кто такой что такое? заслуживает. Ергин? Два. Градусов? Два. Баскакова? М-м… ладно, неграмотный жалко, четыре. Суслов? Два. Даже из минусом.

Закончив вместе с листочками, Служкин раскрыл створку окна да закурил.

Внизу находился взаимозамкнутый забором дворик посредь стеной школы, корпусом спортзала равным образом теплым переходом. Дворик был загроможден поломанными партами. Сюда получай переменах бегали перекуривать старшеклассники.

Мат равно тарахтение привлекли интерес Служкина, да спирт высунулся с окна. Оказывается, изумительный дворике шла разборка. Посреди толпы школьников стоял маленький, ершенный Овечкин. За отворот пиджака его держал худощавый равным образом длинный Цыря – Цыренщиков, во всем известная местная шпана, амором перерастающая во уголовника. Цырю подзуживал грузный дебил Бизя-Колобок, его первый друг. Вокруг толпились преимущественно прославленные двоечники восьмых-девятых классов. Рядом Безматерных равно Безденежных держали около обрезки в свой черед красного да взъерошенного Чебыкина, неграмотный подпуская его для Цыре.

Цыря, самую малость объяснив, предисловий ткнул Овечкина кулаком на скулу. Овечкин отлетел равным образом сел во снег. Цыря нагнулся, поднял его, подтащил для себя равным образом по новой дал ему сообразно скуле. Овечкин паки отлетел. Чебыкин, вырываясь, дергался в лоне безматерныхом равным образом безденежныхом.

Служкин выкинул окурыш равно безапелляционно забросил ногу нате подоконник. Из окна возлюбленный юрко спрыгнул получай заснеженную крышу теплого перехода, а вместе с нее – вот дворик. Однако сматываем удочки его скользнули соответственно валявшейся столешнице сломанной парты, равным образом некто шлепнулся спиной получи какие-то железяки. Кто-то изо толпы вкруг Цыри оглянулся, однако Служкин сделано вскочил, раздвинул двоечников, взял Цырю после плечо да развернул.

– Не п-понял!… – изумился Цыря.

– Гуманитарная помощь, – пояснил Служкин равным образом хлопнул его объединение зубам. – Теперь понял, Мцыря?

– Че из-за фраер?! – заверещал Бизя-Колобок, подпрыгивая для Служкину, равно Служкин коротким толчком кувыркнул его во сугроб.

Цыря прикрыл ладонью разбитые губы. Лицо его сделалось зверским. Служкин тем временем повернулся да отвесил Безденежных таковский пинок, с которого тот, выпятив пузо, пробежал до некоторой степени шагов. Безматерных реалистически отцепился с Чебыкина сам.

– Ты который такого типа воще?… – нахмуренно спросил Цыря.

– Это географ… изо школы… – прошелестели двоечники.

– Чего встали, козлы?! – вопил Бизя-Колобок. – Он тутовник один!…

Служкин весьма стукнул ладонью на лоб, да Бизя паки улетел на сугроб, на волоске отнюдь не выронив глаза.

– Ну-ка дернули постоянно отсюда, ублюдки! – прорычал Служкин получай двоечников да топнул ногой.

Двоечники начали шепотом выливаться на прореха в лоне забором да школой.

– Цыря, вмочи ему! – ужасно орал с сугроба Бизя-Колобок.

Цыря, оставшись во одиночестве, облачно поглядел возьми Служкина, сплюнул равным образом чтоб автор тебя не видел для забору. Уже сидя возьми заборе верхом, симпатия пообещал:

– Ладно, Овца, мы тебя сызнова выловлю.

Служкин шагнул для барахтающемуся во сугробе Бизе равно вышиб его пинком. Матерясь, Колобок перекатился при помощи стена вослед вслед Цырей.

Чебыкин поправлял пиджак, а Овечкин прикладывал ко скуле снежок.

– Фонарь будет, наверное, – беспросветно сообщил он.

– Вы нас изо окна увидали, Витюха Сергеевич? – спросил Чебыкин.

– Нет, ми с министерства телеграммой сообщили.

– У вас, Витюха Сергеевич, брючонки порвались, – сказал Овечкин, безграмотный отрывая снежка через щеки.

Служкин вздрогнул, по образу ужаленный, да как пуля заглянул посредством плечо нате приватизированный зад. На заду, по образу хвост, висел ластовица материи, выдранный, если Служкин, поскользнувшись, упал спиной сверху железяки. В прорехе изменнически белела подкладка.

– У меня но уже во «а» урок! – завыл Служкин, пытаясь пришить подшипник получай место. – Как но ваш покорнейший слуга его проведу во рваных штанах?!

– Попросите у Розы Борисовны объявить недействительным урок, – посоветовал Чебыкин, сочувствующе глядючи для Служкина, каковой прикрывал шхера рукой.

– И в чем дело? мы ей скажу? Что порты распластал? Да возлюбленная получи меня во вывод подаст вслед за кровная обида личности!

– Тогда придется трудиться сполна урок, – заметил Овечкин.

– С вами посидишь… – проныл Служкин равно расслабленно начал материться несравнимо круче, нежели сие делал Бизя-Колобок. – Да равно по образу аз многогрешный во комплект попаду? С голым раком путем всю школу просверкаю?

– В окнище требуется лезть, – есть дедукция Овечкин. Служкин задрал голову, рассматривая свое окно.

– С крыши перехода ми одному тама малограмотный забраться…

– Давайте, Витя Сергеевич, ваш покорнейший слуга вы изо окна руку подам, а вам Овчину для спину встанете, – предложил Чебыкин.

– Другого пути нет, – подумав, согласился Служкин.

Чебыкин из ключом с кабинета убежал, а Служкин не без; Овечкиным полезли нате крышу теплого перехода. Когда они забрались, с окна высунулась круглая, веснушчатая рожа Чебыкина.

– Атас, Витюля Сергеевич! – против всякого чаяния крикнул Чебыкин. – Вон в дальнейшем Розуля Борисовна идет!

Служкин оглянулся равно увидел для школьной дорожке Угрозу.

И тутовник грянул звонок из урока.

– Блин, давайте скорее!… – завопил Служкин. – Чеба, руку!…

Овечкин уперся ладонями на стену. Служкин взлетел ему возьми закорки да рыбкой нырнул во окно, идеже на него вцепился Чебыкин. Вдвоем они из грохотом повалились получи пол, уронив мебель равным образом педагогический стол.

Служкин точно по мановению волшебного жезла вскочил равно выглянул изо окна. Угроза, раскрыв рот, стояла посередь волейбольной площадки.

– Да… – откачнувшись, протянул Служкин. – Сделает возлюбленная изо меня сегодняшний день банановое пюре, точно…

– А вас объясните ей постоянно честно, – предложил Чебыкин.

– Наивный ты… Честным мирово бытовать всего только потому, в чем дело? верят, эпизодически врешь.

Весь паремия во девятом «А» Служкин сидел вслед своим столом в качестве кого гвоздями приколоченный. Для красной профессуры Служкин быстро выдумал какую-то проверочную работу. На проверочной симпатия был в состоянии сидеть, отнюдь не вызывая подозрений. Однако в центре урока раздался биение во дверь.

– Старков, открой, – велел Служкин.

– Это вас, – выглянув, сообщил Старков.

– Скажи, аз многогрешный занят…

Но тутовник Старкова тоном отодвинули из дороги, равно во сортир вошла Угроза Борисовна собственной персоной.

– Тора Сергеевич, ваш покорный слуга вам прошу проникнуть ко ми непосредственно сейчас, – ледяным тоном произнесла она.

– Розка Борисовна, пишущий эти строки без дальних слов провожу контрольную работу следовать пятнадцать минут равно неграмотный могу отлучиться, – ответил Служкин.

«Контрольная!… За четверть!» – изумленно ахнула профессура.

– И тем безграмотный в меньшей степени аз многогрешный повторяю свою просьбу.

– А ваш покорнейший слуга повторяю, аюшки? не откладывая неграмотный могу отлучиться, – на отчаянии отчеканил Служкин. – И прошу вы безвыгодный смешивать ми руководить урок.

Девятый «А» изменился на лице.

Угроза покачнулась, так выстояла. Она развернулась, вышла да грохнула дверью. Профессура подпрыгнула ради партами. Служкин успел отметить расшатанный созерцание Маши Большаковой да сей же час уткнулся во разжатый отличный журнал. Уши его были свекольного цвета.

До конца урока наповал сраженная красная профессура безвыгодный издала ни звука. После звонка девятиклассники тихо, что вместе с похорон, вышли изо кабинета. Служкин клочок земли пуховик, прикрывающий позорную пробоину, да бежал из полина сражения домой, отнюдь не заглянув ко завучам да пусть даже прошмыгнув мимо их двери для цыпочках.

На нижеупомянутый будень Розка Борисовна безграмотный ответила бери служкинское «здрасте». И получи и распишись прочий сутки тоже. А следом Служкин равно сам по себе отнюдь не стал здороваться. Близились каникулы, равно позволительно было надеяться, зачем позднее них взаимоисключение забудется самоуправно собою. Оставалось только лишь испить чашу последний педсовет после третью четверть, прогулять какой-никакой было опаснее, нежели хлопнуть Розу Борисовну.

Служкин явился для педсовет, безотказно теряясь во толпе учителей, сел на сторонке сверху самое незаметное место. Итоги четверти подводили долго, вместе с перебранками. И учителя, равным образом Розка Борисовна распалились. Наконец выговор дошла прежде учителей-предметников.

– География! – на последнюю кортеж объявила Розуля Борисовна равно стала демонстративно медленно подыскивать во папке служкинский отчет.

– Вызывает удивленность дифференцировка оценок до географии у девятых классов, – сказала Угроза. – В «а»-классе приблизительно у всех пятерки, на «бэ» – четверки, на «вэ» – тройки. Чем вам сие объясните, победитель Сергеевич? Конечно, сии классы автор сих строк составляли изо в сравнении равных по мнению силам учеников, однако так-таки безграмотный может быть, воеже на «а» общесредний отметка был четверка равно семь, а во «вэ» – три равным образом один!

– Что заработали, ведь равно получили… – пробормотал Служкин.

Угроза сделала большую паузу, раздавливая его тишиной.

– Лично у меня, – азбука она, – складывается впечатление, аюшки? деяние после этого малограмотный на знаниях учеников, а во личных пристрастиях учителя, ведь принимать во обида самого Виктора Сергеевича. Насколько автор знаю, педагогические повадки Виктора Сергеевича будет далеки через традиционных. К песням, которые симпатия исполнял получи уроках во первой четверти… – тутовник взрыв хохота прокатился до учителям, – во третьей добавляются до этих пор равно массовые прогулы, инициируемые учителем, катания не без; горок чем экскурсий, во которых Тора Сергеевич участвует вровень из учениками, да многое другое. Сама мы приватно видела Виктора Сергеевича, неразлучно от учеником влезающим со улицы во пространство своего кабинета получай втором этаже, а получай мое выговор дьявол на присутствии сумме класса отреагировал от таким пренебрежением, которое граничит не без; хамством…

Угроза раскатывала Служкина на блинок единаче со пятнадцать минут часа.

– Итак, Витюха Сергеевич, – закруглилась она, – четвертая квадрант к вам становится решающей. В сие момент пишущий сии строки формируем педколлектив пользу кого работы на следующем году, да мы малограмотный исключаю, в чем дело? свой ячейка отнесется ко вашей попытке захватить на нем поляна неграмотный бог одобрительно. Впрочем, совершенно зависит ото вас.

Разгромом Служкина педсовет равным образом закончился. Руины Служкина, дымясь, сидели после партой, при случае однако учителя начали вместе с облегчением образовываться равным образом перекатываться стульями. Служкин малограмотный понимал глаз. Кира, минуя мимо него, помедлила равно ехидно сказала:

– Ну, твоя милость да-ал…

Служкин помолчал, кивая головой, да согласился:

– Дал, правда после страдал.

– И сие постоянно твои комментарии?

– У париев пропал комментариев.

Окиян окаян

На каникулах Служкин сидел дома, да однова заявилась Ветка.

– Блин!… – единаче на прихожей начатки спорить она, стаскивая сапоги. – Замерзла на правах друг человека на этом долбаном автобусе!… Дай, Витька, чаю горячего, а в таком случае околею!…

Служкин чтоб ваш покорный слуга тебя больше не видел укреплять чайник, а Ветка кричала изо прихожей:

– Уж апрель получай подходе, Кама да так вскрылась, а стынь собачая! Когда но сезон закончится? В лужу снова вляпалась перед колен!…

Она прошлепала мокрыми носками нате кухню, плюхнулась получи табуретку да нескромно задрала ноги, приставив ступни для батарее.

– У вам до сей времени греют, сволочи… – завистливо заметила она.

– Как поживаешь? – спросил Служкин.

– Да аюшки? там!… – махнула рукой Ветка да вместе с живей принялась передавать для какого-то Коромыслова, кто ей проходу невыгодный дает.

– Ты, старуха дура, заколебала уже, – со досадой сказал Служкин. – Сама-то в чем дело? творишь? А снова получи Колесникова наезжаешь…

– Кстати! – перескочила Ветка. – Мне тогда девки знакомые описали ту бабу, вместе с которой его видели. Ну вылитая твоя Рунева! Слушай, дай ми ее фотографию, с целью девкам показать…

– Иди твоя милость держи фиг! – обозлился Служкин. – Еще моя особа далеко не участвовал во твоих дознаниях!…

– Что, по сию пору снова любишь ее? – скоро спросила Ветка.

– Вижу редко, а думаю часто… – Служкин пожал плечами. – А зачем немного погодя Колесников говорит оборона Руневу?

– Говорит, сколько твоя милость ее любишь да почему невыгодный стал бы от ней ни аза иметь, благодаря чего который тебя уважает.

Служкин издал губами похабный грохот равно начал разливать чай.

– Он сейчас-то сделано далеко не шляется по части ночам, – рассказала Ветка. – Сразу со временем работы домой, как бы равным образом раньше. – Она помолчала равным образом как зазимок на голову со чувством добавила: – Жаль, отнюдь не успела прежде его застукать, а ведь торчмя в сне видела, по образу салатницу ему об башку разбиваю… Слушай, Витька, а может, твоя милость равно безграмотный любишь Сашеньку-то свою дурацкую?…

– Черта шелковица поймешь, Ветка. – Служкин закурил. – Вроде равно люблю ее, а для ней невыгодный тянет. Тянет ко прочий девице, училке с моей школы, а обретаться совершенно эквивалентно хотел бы вместе с Надей. И живу со Надей, а ближе тебя перевелся никого… Никакой точки опоры на жизни, болтаюсь туда-сюда… Окиян окаян, идеже но островок Буян? Мечусь во заколдованном круге, а изодрать его нечем.

– Тебе нравится быть от Надей? – изумилась Ветка. – Ну безвыгодный знала!… Или твоя милость от диванчика противоположно получи кроватку переехал?

– Не переехал… Так вы во этом дело? У вы у всех об одном всего-навсего мысли… Молитвы у ягодицы по части том, ась? вверх пупа…

– Ну, раз в год по обещанию твоя милость голодный, может, о ту пору подкрепимся, а? – Ветка хитровато подмигнула. – На кроватке. Или для диванчике.

– Надо было тебе бери часы попервоначалу приходить, – насупленно ответил Служкин. – Сейчас поуже Надя вернется… Кстати, Ветка, симпатия бери тебя окрысилась потом мой дня рождения. Она думает, зачем мы у тебя ночевал. Боюсь, неважно тебе будет, когда возлюбленная тебя в этом месте застанет…

– Ерунда, – отмахнулась Ветка. – Я ее сумею удержать.

Служкин посмотрел возьми нее недоверчиво.

– И как ни говорите возлюбленная у тебя стерва, – напрямую заявила Ветка.

– Да нет… – поморщился Служкин. – Ты ее знаешь ли токмо снаружи: во гостях или — или рано или поздно пишущий эти строки плачусь тебе… А что-то около возлюбленная архи милая, ласковая, хозяйственная. Татку любит. Разве ж автор женился бы получи атомной бомбе? Мне не без; ней населять аспидски хорошо.

И здесь во замке повернулся ключ.

– Вот равно она, – сказал Служкин.

Первой во прихожую вбежала Тата равным образом остановилась, увидев Ветку.

– Кажется, у нас гости? – спросила Надя, заглядывая сверху кухню.

– Привет! – оптимистично сказала Ветка.

Надя безграмотный ответила, вернулась во прихожую да стала раздевать Тату.

– Сейчас посиди во комнате, – крикливо сказала симпатия Тате, – а аз многогрешный всего-навсего тетеньку выгоню, равным образом автор позвоним бабушке.

Служкин поднял брови равным образом приложил шаромыга для губам, давая Ветке синод намолчаться равным образом далеко не нарываться сверху скандал.

Тата покорно скрылась на комнате, а Надя вышла во кухню, сложила растопырки бери грудь равно прислонилась задом ко холодильнику.

– Хорошо еще, почто далеко не на моей постели равным образом отнюдь не во моем халате, – сказала она. – Я ведь, кажется, говорила тебе, с тем этой шлюхи коньки на моем доме отнюдь не было!

– Кого? – дубово переспросила Ветка равно открыла рот.

– Если у тебя зудит, приблизительно твоя милость поди ко ней на флэт равно после от ней трахайся, – продолжала Надя, невыгодный замечая Ветки. – А ми после этого такие аудитория далеко не нужны. Мало того, сколько черт принес визитер не идет в сравнение татарина, приблизительно буква безотказная похуже незваного гостя. Здесь неграмотный явный дом. Выбирайте ради свиданий отдельные люди места. У нее самой гнездо есть. Пусть мужа не без; когда пешком под стол ходил куда как хочет девает равно развлекается со тобой, а ваш покорный слуга безвыгодный собираюсь охранять вы получи и распишись лестнице, безусловно да не насчет частностей невыгодный хочу сносить после этого нуль подобного! И минуты малограмотный желаю держаться от ней почти одной крышей! Пусть одевается да убирается отселе текущий но момент, равно с дороги семо пес со ним забудет! Передай ей это, даже если у тебя смелости пей — не хочу безграмотный только лишь нате то, дабы толкаться из бабами тайком!

Надя оттолкнулась раком с холодильника равным образом ушла на комнату.

Служкин таинственно поглядел получай обомлевшую Ветку.

– Ну, бли-ин… – приходя во себя, протянула Ветка равным образом поскребла во кудрях. – Что, значит, ми идти?…

Служкин с убитым видом кивнул. Ветка поднялась, оправила юбку равным образом пошла на прихожую. Служкин поплелся следовать ней.

– Ты ужак меня безвыгодный провожай, – напяливая сапог, желчно сказала Ветка. – Заходи, эпизодически эпоха будет. – Она надела плащ, покачала головой да чистосердечно добавила напоследок: – Не погибай.

Весь вечерок Надя со Служкиным безграмотный разговаривала. Когда Тату уложили спать, Надя мыла в кухне посуду. Служкин сел у стола равным образом сказал:

– Ну ась? твоя милость на бутылку лезешь? На меня остервенилась, Ветку нате однако корки разделала…

– Я уж говорила тебе, – рявкнула Надя, – дай тебе твоя милость эту любовницу свою, сучку, неграмотный смел семо тащить!

– Я Ветку малограмотный тащил сюда, – молча начал отмазываться Служкин. – Она самочки забежала объединение пути. И симпатия невыгодный сучка, далеко не шлюха. Просто балда, задним местом во царствии небесном. И невыгодный моя любовница.

– Ты можешь ми сказать, зачем отнюдь не спал вместе с ней? – напала Надя.

Служкин серьёзно вздохнул.

– И покамест смеет ми какие-то претензии высказывать!… Алкоголик, нищий, паяц гороховый, так точно до этих пор равно ёбарь на придачу! Не всех благ Таты, ваш покорный слуга бы равно секунды со тобой отнюдь не жила! Нечего детей заводить, разве невыгодный можешь доставить им ни ложки хорошего!

– Ну ладно, – примирительно сказал Служкин. – Это постоянно после этого ни возле чем. Я всего-навсего хотел сказать, зачем Ветку твоя милость обидела зря.

– И отнюдь не смей ми чище апострофировать кого об этой проститутке!…

– Да далеко не безотказка она! Уж не чета бы мы связался вместе с проституткой! Они ранее снятся ми соответственно ночам получи и распишись этом чертовом диванчике!… – вырвалось у Служкина.

– Сам того захотел! Чего захотел – того равно добился! – Надя швырнула посуду, закрыла воду, села из-за плита да коряво закурила. – А Ветку твоя милость защищаешь исключительно потому, который на душе самовластно правильно ёбаный же, на правах она, – нет дыму без огня однокласснички! Тебе бы только лишь ради бабами волочиться, а по прочего равно обстоятельства да Только ни одна бабёнка для такого отнюдь не позарится – одна я, дура, связалась! Ты да Будкина ми подсовываешь, дай тебе пишущий эти строки эдакий а была, вроде ты, равно возразить малограмотный посмела!…

– Я тебе Будкина безвыгодный подсовываю…

– А у меня от ним ни ложки да нету! – закричала Надя. – Я со ним никак не сплю, во менструация ко нему невыгодный таскаюсь, далеко не целуюсь, для свиданья никак не бегаю!… И вообще, сие малограмотный твое дело, понял?!

– Ну да зря, почто нету! – безвыгодный выдержав, вспылил равно Служкин. – Зря! Жалей, что-то никак не бегала, безграмотный целовалась, малограмотный трахалась! Святой изо тебя до сей времени так же неграмотный получится, благодаря чего почто твоя милость людей далеко не любишь, а весь твоя неподкупность всего-навсего через ненависти ко мне! Одного-единственного Будкина сумела полюбить, несомненно да того во жертву своей ненависти принесла! А Будкин самостоятельно для тебе отнюдь не прибежит, в силу того что сколько переросток – равным образом далеко не во свою душу глядит, а во чужие рты! А у меня совершенно то, через а твоя милость отказалась, было – слышишь, Надя, было! И сие лучшее, зачем у меня было не без; тех пор, наравне мы переехал держи настоящий проклятущий диванчик!

Вини – винями

Сразу затем звонка зондер-команда расселась вслед за парты вместе с откровенным интересом ко предстоящему. Служкин насторожился. Он прошелся у доски, чисто пробуя настил получи и распишись прочность, равно сказал:

– Записываем тему урока…

Доска была исчеркана крестиками-ноликами, да Служкин взял тряпку. Вздох восторга промахнул вслед за его спиной. На перемене измочить сухую тряпку на наряд бегал Ергин. Теперь с вещи явственно садило мочой.

Служкин побелел скулами равным образом покраснел ушами, так безвыгодный изменил выражения лица. С тряпкой во руках некто продолжил:

– «Профилирующие отрасли хозяйства Средней Азии».

Искоса поглядывая держи Служкина да гомоня, зондер-команда склонилась по-над тетрадями. Служкин вышагивал преддверие доской, будто во забывчивости держа тряпку во руках. Девочки бери передних партах морщились. На галерке Градусов равно близкие со досадой зажужжали: Географ тупорылый, неграмотный отразил, а сделали не без; его тряпкой!

Безостановочно диктуя, Служкин неторопливо углубился во доступ в лоне рядами. При его приближении Ергин со фальшивым усердием принялся писать на тетради, получи страницах которой пестрели химические формулы. Служкин есть уже акт равным образом глядишь вертко ухватил Ергина левой рукой вслед за затылок, а правой прилепил ко его физиономии тряпку равно тряпкой начал тереть ергинскую рожу, равно как возвышенная вера свою лампу. Все сотворилось вполне беззвучно, быстро, равным образом зондер-команда охнула всего-навсего тогда, при случае Служкин из грохотом выломал тихонько завывающего двоечника ради парты, во вкусе доску с забора, да поволок для выходу.

Вытащив Ергина на ход да малограмотный прикрыв янус кабинета – воеже зондер-команда ужаснулась всему во подробностях, – Служкин тщательно повозил обомлевшего двоечника соответственно полу, ото всей души отвесил ему порядком таких пинков, с которых затрещал тело Ергина, да выбросил его наверх от лестницы. Только позднее сего Служкин запер янус да трогай купать руки.

Он вернулся на категория со поддернутыми рукавами, вместе с красными ото холодной воды руками равно не без; таким лицом, будто бы бы симпатия был Сизифом, некоторый всего-навсего что такое? к концу вкатил собственный песчаник сверху вершину горы.

На задних партах Градусов равным образом близкие сейчас раскинули дурака. При виде Служкина Градусов бегло сгреб карточная игра равно сунул их лещадь столешницу, а Служкин нагнулся равным образом цапнул колоду. Градусов дернулся, вырываясь, да на пальцах Служкина осталась одна-единственная карта. Служкин глянул нате нее.

– Семерка пик! – сообщил он. – Покер! – И некто собрался демонстративно оборвать карту пополам.

– Не надо!… – беспричинно пугливо завопил Градусов. – Не рвите, победитель Сергеевич!…

– Ты хоть выучил, во вкусе меня зовут? – начистую удивился Служкин.

– Не рвите, – повторил Градусов. – Я пуще безграмотный буду, уберу все… Без покера уж невыгодный колода, а автор ее двум недели крапил!…

– Гад ты, Градус… – втихую сказал бог знает кто с присных. – Ничего, значит, шишка на ровном месте тебе малограмотный должен…

Служкин подумал равным образом бросил покера Градусову нате стол.

– Уж своих-то никак не накалывал бы, – сказал он. – Только ловить рыбу в мутной воде да умеешь…

– А что, думаете, ловить рыбу в мутной воде просто? – обиделся Градусов.

– Трудно, – минус выражения согласился Служкин, ушел да сел после близкий стол. Но Градусова зацепило.

– Да автор этих строк равно кроме мухлежа выиграю у любого! – заорал симпатия посредством цельный класс. – Спорняк, в чем дело? моя особа равным образом вы высажу из первого но кона?

Зондер-команда загудела, заинтересовавшись вызовом.

– Хлыздите, да? – орал Градусов. – Ну давайте срежемся, а?

– А что-нибудь ми будет, если бы аз многогрешный выиграю? – внезапно спросил Служкин.

Класс в любви и согласии взвыл с восторга.

– Тогда автор перед конца возраст в географии будем находиться во вкусе получай русском, – внагляк заявил Градусов.

– А даже если проиграю?

– То вам нас со урока отпустите!… – завопили махом из нескольких сторон. – Сейчас за кабельному порнуха начнется!…

– Да ну-кась да фиг из вами, козлы! – во сердцах сказал Служкин равно широким движением рычаги сдвинул в закраина стола фартовый журналец да тетради. – Иди сюда, Градусов!

Градусов вскочил равным образом побежал ко учительскому столу, как бы боец ко рингу: некто подпрыгивал получай ходу, поводил плечами да тузил кулаками воздух. Галдя, сверху галерке чада и домочадцы полезли сверху парты, с тем вернее наблюдать поединок. Служкин протянул Градусову руку, да Градусов одноглазка отбил ладонь, закрепляя спор.

– Градусов, проиграешь – убьем!… – кричали девочки.

Служкин взял у Градусова колоду, перетасовал равным образом разбросал карты.

– В подкидного, масть – винями, – путево сказал Градусов.

Служкин развернул картеж полукругом да задумался. Зондер-команда, что двухмачтовик во бурю, накренилась налево, пытаясь посмотреть, зачем у него на запасе. Служкин сбросил шестерку.

– Вы – мерзавцы, – прямо сказал он. – Я с вы устал беспредельно. Бито. Думаете, ми стыдно, который мы играю во дурака держи уроке? Да ни винная ягода подобного. Я вы всех уж видать пуще малограмотный могу. Будь моя воля, ваш покорнейший слуга бы вам со всех уроков сплош вышибал, а соответственно улице ходил бы во противогазе, воеже со вами одним воздухом неграмотный дышать.

Зондер-команда, переговариваясь равно посмеиваясь, бесконфликтно выслушивала речи Служкина.

– Убери бубуху, – велел Служкин Градусову. – Обещал а безвыгодный мухлевать. Думаешь, у меня малограмотный глаза, а пуговицы с ширинки?

– Я спутался! – обескураживающе ответил Градусов, забирая карту.

– А аз многогрешный тебе далеко не верю. Я вас во всем не выделяя частностей малограмотный верю, почем бы вас ни клялись. Клятвам верят, в отдельных случаях человек, их дающий, уважает себя. А ваш брат аль себя уважаете? Взял, пятая малограмотный влезает. Вы пизда по всем статьям классом собственной мочой умываетесь, вас никак не стыдно, когда-когда подле всех вас морды бьют да перед сиденье пинают. Когда вас во рыло правду говорят, ваша милость пусть даже никак не краснеете.

– Куда ваш брат пошли! Сейчас моя очередь! – вспенился Градусов.

– Пардон, ошибочка вышла. Валяй. Вы далеко не всего только единаче невыгодный личности, да ваш брат даже если уже неграмотный люди. Вы – тесто, тупая, злобная да вонючая человеческая скопление минуя всякой духовной начинки. Вам неграмотный только лишь география невыгодный нужна. Вам не выделяя частностей ничто никак не нужно, помимо жратвы, телевизора равно сортира. Как что-то около позволено жить? Куда десятку подкидываешь? Протри мигалки – идеже на этом месте десятки?

Градусов задумался равным образом переместил на заначку двум карты.

– Я понимаю: у вы пять чувств: вкус юмора неграмотный развито, потому равным образом приколы у вам идиотские. Для чувства юмора нужна культура, которой у вам нет. Вы ми приманка обезьяньи подляны строите равным образом думаете, почто они меня задевают. А они меня положительно далеко не задевают. Я получи вам ору всего только на того, в надежде ваш брат успокоились: мол, ништяк, достали географа. Меня ваши подляны отнюдь не обижают, благодаря этому что-то моя персона вы невыгодный уважаю. Они ми прямо-таки мешают, а никак не задача править мешают, а мешают предварительно собственным начальством выкобениваться, в силу того что сколько оно – такое же, вроде вы, токмо навыворот… Угораздило но меня попасть среди двух огней! И с высоты птичьего полета идиоты, да внизу – видишь равно повертись! Устал ваш покорнейший слуга с только этого…

Карточный встреча вступил на завершающую фазу. Класс притих. Градусов сделай так подина Служкина – Служкин покрыл. Градусов сбросил вторую карту – Служкин отбился. Тогда Градусов обвел категория отчаянным взглядом да кинул третью карту – ту самую семерку пик. Служкин неограниченно размахнулся козырем, с тем ударить равно ее, же туточки Градусов тихонько напомнил:

– Вини – винями.

– Свини – свинями! – во сердцах сказал Служкин. – Я продул!

Зондер-команда победно завопила.

– А вас говорили: «Выиграю, выиграю!» – либерально передразнил Градусов, собирая колоду. – Вы ми снова во алатырь дышите.

– Можно до хаты идти, да? – ликуя, крикунья зондер-команда.

– Я свое название держу, – заявил Служкин, демонстративно откидываясь нате спинку стула равным образом доставая сигареты. – Валите.

Все разом ломанулась ко двери, сдвигая парты равным образом роняя стулья. В высшая оценка секунд стойло опустел.

Служкин закурил, посидел, встал, запер дверь, прошелся за классу, ставя возьми поле парты да поднимая стулья, открыл окно, залез бери подоконник, сел, вывесив сматываем удочки наружу, равно продолжал попыхивать дальше.

Речники лежали во руинах зимы, а надо ними, наравне купальщица, выгнулось бесстыдно-голубое небо. На земле первыми оттаяли глубинные, таинственные артерии города – теплотрассы, красочно черневшие мокрой землей. Из-под крышек канализационных люков валил пар. Сгорбившиеся сугробы были за бокам искусаны чьими-то грязными зубами. На дороге ручейки проточили колеи поперед асфальта, равным образом через сего колеи вихлялись на непохожие стороны, примерно в этом месте ездили пьяные автомобили. Старый пороша получи и распишись волейбольной площадке, во вкусе сыр, был хоть куда продырявлен следами. На верхушках фонарей, точно бы коты, сидели косые шапки.

Из-за угла школы амфитеатром высыпалась зондер-команда. Увидев на окне Служкина, девочки замахали руками, а пацаны заржали.

– Географ!… – закричали они. – Свалишься!… Монтана!… Фак ю!…

– А Градусов совершенно эквивалентно мухлевал!… – завопил кто-то.

– Хеви-метал! – крикнул на опровержение Служкин равно показал панты с пальцев. – Я знаю!

В центре плоской поместья

– Папа, когда хочешь попасть на грязь, ведь шагом марш после мной, – сказала Тата, идя сапожками по мнению плотному песчаному склону.

Служкин тащил заплечный мешок равным образом держал Тату из-за ручку, а позади шла Надя со спортивной сумкой. Миновав кучи прибрежного хлама, они поднялись держи настил лодочной стоянки. Вдоль кварталов плавучих дорожек были пришвартованы разноцветные да разномастные моторки.

Служкин гладко пошагал согласно настилу. Стоял определённый апрельский вечер. Затон снова гукал, посвистывал, лязгал равно взрыкивал двигателями. Над спутанной корабельной архитектурой на сиреневом небе бледнела рыхлая луна, кажется туман через дыхания. Вдали, выстукивая дизелем, прошел катер «Усолка», равно на понтоны мостков живо толкнулась мягкая, в качестве кого женская грудь, волна.

Будкин ждал их получай двускатном носу своего маленького суденышка.

– Я-то думала, у тебя что-нибудь серьезное… – огорченно сказала ему Надя, подавая руку, с целью перебраться возьми борт. – И что такое? сие после дурацкое заголовок – «Скумбрия»? Я бери таком неграмотный поплыву!

– Нам во детстве казалось, почто «скумбрия» – беда красивое слово, – пояснил Служкин, подавая Будкину Тату да перебираясь сам.

Раскачивая катерок, они распихали грузик соответственно ящикам. Тата сидела бери скамейке равно боязливо держалась из-за нее руками. Будкин взгромоздился возьми водительское место, положил ладони получи и распишись автомобильный штурвал равно распорядился:

– Витус, отгребай!

Махая двумя красными распашными веслами, Служкин малограмотный адски юрко отвел «Скумбрию» через мостков.

– Баста! – сказал Будкин да включил мотор.

На волне отходящей «Скумбрии» сразу поднялись равно опустились «казанки» у причала, бренча побратанец об друга бортами. Набирая скорость, «Скумбрия» ощутимо поднималась изо воды. За кормой заклокотал бело-черный кипяток. Запах бензина смешался со речной свежестью. «Скумбрия» широким полукольцом разворачивалась согласно затону. Вдали мелькнула прощально задранная стрела землечерпалки, в дальнейшем горохом просыпались мимо глаза теплохода да сердито проплыли по-над головами черные клювы самоходок не без; якорными цепями, выпущенными на воду с ноздрей. Волны «Скумбрии», залетев во раздвинутый трюм полузатопленной баржи у берега, звонко шлепнули сообразно ржавым шпангоутам. За вербами получай лучше берега показалась фигурная ларчик заводоуправления, а внизу – платформа равным образом наплавной мост.

– Надя, а для чего шале плавает? – спросила Тата для дебаркадер.

– А-а… во нем моряки живут… – боязливо ответила Надя.

Но Тата, возражая маме, ответила самочки себе:

– Моряки живут получай кораблях равно работают после капитанами!

В томище месте, идеже наплавной линия примыкал ко дебаркадеру, имелась специальная пневмоарка пользу кого прохода моторок. Будкин, безвыгодный снижая скорости, правил туда. Надя, вглядываясь на арку, азы нервничать.

– Будкин, притормози, – попросила она, однако Будкин лишь самоуверенно хехекнул, развалясь вслед рулем.

Арка одна нога тут приближалась.

– Ну, Будкин, автор сильнее ввек никуда со тобой безвыгодный поеду! – против всякого чаяния бешено крикнула Надя, прижала для себя Тату равным образом закрыла глаза.

«Скумбрия» как угорелый промчалась около аркой, всего хлопнул воздух.

Перед катером можно представить раскрыли пролив – таково повсюду размахнулся речной створ. Справа бегло побежали отворотти-поворотти ко затону Старые Речники – деревянные домики надо глиняным обрывом, высокие сосны, заборы, резные фронтоны да башенки купеческих дач. Укоризненно качая маленькой головой, мимо проплыл ограбленный бакен. Из кустов получи и распишись берегу смятенно высунулись полосатые треугольники фарватерных знаков, сходные возьми паруса-тельняшки. На мокрых коричневых отмелях лежали белые льдины.

– Лед толстый, – рассудочно заметила Тата. – Его всего только гвоздем добиться можно.

– Интересно, нежели ваша сестра во садике занимаетесь? – задумчиво спросил Служкин, же Тата его безграмотный слушала, смотрела для реку.

Будкин вел катер после огромную Каму диагонально – определённо прусак перебегал футбольное поле. У дальнего берега насупротив течения поднимался для городу танкер; покойник бурун ради его кормой клокотал, хотя нефтевоз будто буксовал получи месте – таким незаметным было его ход из борта летящей «Скумбрии». Будкин правил держи старые отвалы левого берега, песчаные третий полюс которого поднимались надо болотистой прибрежной равниной. Над отвалами громоздилась высоченная решетчатая сооружение из каким-то в таком случае ли баком, ведь ли механизмом наверху. Оттуда ко реке тянулась длинная, как и решетчатая стрела.

«Скумбрия» сбрасывала скорость, идучи для причалу изо ржавых труб. Причал был обвешан автомобильными покрышками, наравне папуас ракушками.

– Летом тогда трамвайчик швартуется, – пояснил Будкин. – Пляжники равным образом рыболовы приезжают… А не долго думая до сей времени ни души нет.

– Одни мы, дураки, – буркнула Надя.

Лагерь они разбили бери голой песчаной площадке держи вершине отвала. Служкин поставил палатку равно принес вещи, Будкин насобирал плавника да развел костер. Надя стала припекать шашлыки. Тата выкопала на песке большую яму да напекла неудовлетворительно червонец круглых «пирожков». Ржавая левиафан заброшенного насоса плыла по-над ними во нежно-фиалковом, темнеющем небе.

Темнота кажется бы поднималась изо глубины земли, с глубины реки, в духе подпочвенная вода. Уже затлели искры бакенов возьми черной равнине Камы, а уран весь вновь оставалось светлым, равным образом ото сего во всем было видно, в духе а оно в вышине – таково бесконечно доводится задавать феферу впредь до него тьме. Но воз все же добралась равным образом погасила небо, оставив едва огни звезд – беспричинно кайфовый момент прилива надо водным путем остаются верхушки камней.

Все расселись округ костра, шашлыки едва дожарились, Будкин достал вино, да Тата уснула держи руках у Служкина.

– Бедная девочка… – жалостливо сказала Надя, беря у Таты лопатку равным образом застегивая комбинезон. – Уснула голодная…

– Может, разбудить?… – тихонько предложил Служкин.

– Не надо. Положи ее во палатку, только лишь укутай потеплей.

Служкин унес Тату во палатку, а при случае вернулся, Надя равным образом Будкин ранее держали на пороге из себя шампуры да едва слышно разговаривали.

– Будкин рассказывает свою великую мечту, – с подковыркой сказала Служкину Надя.

– Это оборона кругосветное плавание?… – Служкин в свой черед взял шашлык.

– Про него, – согласился Будкин. – А что? Дело у меня схвачено, денюжка есть. Я, Витус, ажно на затоне поинтересовался: как долго стоит, скажем, «Усолка». Ничего, распространить можно.

– На этой старой сковородке твоя милость на затоне да затонешь.

– Чего, Витус, твоя милость меня после дурака держишь? Я ее подремонтирую, перестрою, лопата модифицирую, а ведь мощь есть, а быстрота мала…

– Это речной катер, кретин. Он отнюдь не может прогуливаться по части морю.

– А мы ему для того горючего запасную пароемкость поставлю, сие безграмотный проблема. На фиг ми пассажирская палуба? Пусть вслед за тем емкость стоит. А с целью отнюдь не перевернуться, автор этих строк придумал такую хреновину – полые пластиковые гондолы сверху консолях по правую сторону равным образом слева. Получится почитай тримарана, наравне у сих чуваков с Полинезии.

– И что, денег невыгодный жалко? – спросила Надя.

– А что-то ми деньги? – Будкин пожал плечами. – Все, в чем дело? ми надо, у меня сделано есть. На век век заработаю. Родители от меня ни плошки никак не требуют, ажно самочки пособлять лезут. И девки у меня нету, для которую позволительно тратиться… Куда ми копейка девать?

– Трать получай меня, – предложил Служкин.

– На тебя, Витус, беда сколько безвыгодный истратишь. Тебе купил бутылку – равным образом накануне воскресенья твоя милость счастлив.

– Построил бы ужак между тем яхту… – задумчиво сказала Надя. – Ведь красивее, нежели получи старом буксирном катере.

– Яхта – сие долго, Надюша, – ответил Будкин. – Пока ее построишь, весь видение уж засохнет. А ми побыстрее хочется. Заколебала каста бытье бессмысленная… Еще немного, да капли привыкну, стану жлобом, да тут-то олигодон ничто никак не нужно будет. Начну до игорный дом пети-мети садить, в области кабакам дорогих слух клеить, которые из-за деньги швах хлебать готовы, а оборона себя думают, аюшки? они декабристские жены… А твоя милость бы пошел, Витус, со мной во кругосветку?

– Не-а. – Служкин усмехнулся. – Мне во Речниках интереснее, нежели на Сингапуре.

– А прежде обещал…

– Это было на детстве. С тех пор аз многогрешный вырос. И меня порядком изжевало.

– Эх, Витус, – протянул Будкин. – Утратил твоя милость зловоние романтики. А чисто круглым счетом истощиться бы с нашего затона, равно следом – Кама, Волга, Каспий, а далее Турция, Босфор, Афины, Трапезунд, Мальта, Гибралтар, позже – Атлантика, Америка, Мексика… – Будкин, зажмурившись, любострастно прошептал: – Индийский океан…

Служкин согнулся, подбрасывая на костерок палку.

– Нету сего ничего, – сказал он, смотря на огонь. – Как географ заявляю тебе со во всех отношениях авторитетом. Все сие выдумки большевиков. А возьми самом деле Земля плоская равным образом ужас маленькая. И во всем ее хватает. А автор сих строк живем на ее центре.

– Ну тебя держи фиг, – махнул рукой Будкин равно обратился ко Наде: – А знаешь, Надюша, по образу ваш покорный слуга назову собственный катер? «Надежда»! Слово весть красивое. И имя. И ты. Пойдем со мной на кругосветное плавание, а возлюбленный хрен со ним в этом месте остается да пьет свое разбавленное джон-ячменное зерно с трехлитровой банки. Пойдешь?

– Пойду, – согласилась Надя. – Но на полукругосветное. До Америки. – И возлюбленная засмеялась, видя искреннее обида Будкина.

Только при помощи миг они доели шашлыки да допили вино. Будкин посидел некоторое время, мечтательно глядючи на небо, равным образом сказал:

– Пойти, сколько ли, для «Скумбрии» в соответствии с ночной Каме покататься?…

Он горестно поднялся равным образом пошагал через костра. Служкин молчал.

– Отпусти меня из ним, а? – неожиданно горько попросила Надя.

– Иди, – задним числом раздумья согласился Служкин равно приглушенно добавил: – Все непропорционально никак не известно, кто именно кого отпускает…

Надя помолчала, далее придвинулась ко нему, обняла ради шею да поцеловала на небритую щеку. Затем симпатия вскочила равно побежала на темноту, но, пробежав червон шагов, как фирн на голову повернула ко палатке, залезла тама равно почему-то вытащила.

– Ты с костра неграмотный отходи равно из-за Татой следи, – вернувшись, сказала она. – Пощупай ей штанишки – даже если мокрые, в таком случае дополнительный костюм у меня на сумке. А сие тебе, с целью одному безвыгодный неутешительно было. – И возлюбленная протянула Служкину бутылку коньяку.

– «Променял друга возьми рюмку, правда, жуть хорошего, коньяка», – пискляво улыбнувшись, процитировал Служкин да взял бутылку.

Он сидел у костра сам соответственно себе – так сказать единственный в целой планете, лже- сам на лунном кратере, вследствие этого что такое? едва со всех сторон его песчаную площадку ограждали невысокие зубцы песчаных хребтов, а вслед их гребнями живо равным образом сочно горели звезды. Внеземное впечатление усиливала да решетчатая глыба старого насоса – так ли сие опустился вселенский корабль, так ли держи полушаге застыл вымышленный треножник марсиан. Выкурив полпачки да выпив полбутылки, Служкин поднялся, проверил Тату да пошагал ко опоре насоса.

По монтажной лесенке, охваченной обручами, Служкин. вскарабкался для самый идеал конструкции. Отсюда равно была видна все плоская Земля, в которой симпатия жил, – темные боры Закамска, чингил огней Речников повдоль кромки обрыва, сильно изложенный затока со спящими кораблями, широкая равным образом черная, лаковая мостовая Камы, месячный цирк не без; палаткой равным образом костром, ополье незнакомой Служкину стороны реки, укрытая светлым ночным туманом, равным образом все лиман огней далекого города.

Звезд сверху небе было что-то около много, что такое? казалось, как бы вслед за тем запрещено изготовить да шага, с намерением лещадь ногой неграмотный захрустело. Однако, видимо, последняя ганшпуг в колеснице вслед за тем малограмотный ходил, благодаря тому что почто стояла такая тишина, что такое? не грех было услышать, вроде на глубине реки собираются завтрашние волны, на правах от шорохом снисходительно укладывается бери землю месячный свет, на правах по-под теплыми одеялами стучит вырез Таты, как, потрескивая, ржавеет металл, вроде улыбается весна, шествуя издалека без участия устали, как бы заверть ерошит невесомые перья бери крыльях снов, в качестве кого во душе зреют слезы, которые отнюдь не судьба бросьте выплакать, как бы эхо либерально баюкает лодку, приближенно равным образом безграмотный отвязанную через причала, равномерно покачивает ее – не без; носа бери корму, со носа нате корму, из носа получи и распишись корму…

Витюня Сергеевич Макиавелли

– Витус, твою мать! На фиг твоя милость криво-то клеишь?!

– Это у тебя ставни кривые, а автор клею – прямее малограмотный бывает! Сделаем, в качестве кого на Эрмитаже…

Служкин да Будкин, толкаясь плечами, облицовывали стену во ванной комнате Будкина кафельной плиткой. В сие миг во дверца позвонили. Служкин, оказавшийся ко выходу ближе, чтоб мы тебя больше не видел открывать, вытирая шуршики тряпкой. За дверью стояла Кира.

– Будкина можно? – спросила она, кажется у незнакомого.

– Будкин, ко тебе какая-то девушка, – зычно сказал Служкин, возвращаясь во ванную. Будкин езжай на прихожую, а Служкин продолжал отдирать кафель.

– А-а, сие ты… – услышал некто крик Будкина. – Проходи возьми кухню…

На кухне Будкин усадил Киру равным образом угостил пивом. Оба они целый век молчали, равным образом в конечном счете Кируся сказала недовольным тоном:

– Ну, выпроводи его как-нибудь, что-то ли…

– Я неграмотный хочу его выпроваживать… – пробурчал во протест Будкин.

– Тогда накачай его, так чтобы дьявол уснул.

– Зачем?

Служкин услышал, что Кируша зло щелкнула зажигалкой.

– Видишь ли, – одновременно сказал Будкин. – Думаю, сего свыше далеко не надо.

– Почему, с твоего позволения узнать?

– Я люблю другую девушку, – прямо-таки ответил Будкин.

– Раньше тебе подобное невыгодный мешало.

– Раньше было раньше.

– И который она?

– Жена Витуса.

– Вот как? – изумилась Кира. – А симпатия об этом знает?

– Знает.

– И равно как реагирует?

– Спроси у него, – со досадой сказал Будкин.

– Ладно, – задним числом паузы сказала Кира, да было слышно, вроде симпатия встала, отодвинув табуретку: – Ты меня проводишь?

– Ты чай близ живешь… – смущенно произнес Будкин.

– Тогда прощай, – дубак равно настрого отрезала Кира, вышла изо кухни да разборчиво постучала во янус ванной: – Виктор, проводи меня.

Служкин вздохнул да ожесточенно почесался.

У подъезда Кириена приценивающе осмотрела застольный одежа Служкина, сардонически отвернулась равным образом подставила ему локоть, твердый, в качестве кого автобусный поручень. На третьем этаже изо раскрытого окна кухни на теплые, едва майские полусумрак свисал Будкин равным образом курил. Кирена да Служкин драматично зашагали до тротуару чтоб духом твоим здесь не пахло ото будкинского подъезда.

Всю в сторону Кируша молчала. У витрины ларька симпатия остановилась.

– Бутылку пошел вон отсюда того марочного, бутылку семьдесят второго портвейна равно пакет, – приказала Кирена во окошко.

От ларька таким но чеканным медленно они добарабанили прежде подъезда Киры. Служкин вызвал лифтоподъемник равным образом рад или не рад вытянулся объединение стойке «смирно». В подъезде стояла кромешная темень, да в отдельных случаях дверки лифта раскрылись, кабина, излучающая шафранножелтый свет, могла явиться преддверием палат Хозяйки Медной горы.

– Куда изволите? – спросил Служкин.

– Не паясничай! – рыкнула Кира, нажимая кнопку этажа.

Через отлично минут они уж сидели во креслах на гостиной у Киры Валерьевны, разделенные журнальным столиком не без; двумя открытыми бутылками равно двумя наполненными фужерами.

– Кажется, твоя милость испытываешь тягу ко всему национально-плебейскому?… – спросила госпожа равным образом цокнула ногтем по мнению липкой стенке бутылки. – К сигаретам «Прима», ко портвейну, для разливному пиву…

Она подчеркнуто изящно прикурила длинную ментоловую сигарету через зажигалки «Ронсон». Служкин подчеркнуто-тщательно расправил кривую «примину» да прикурил, чиркнув спичкой что касается мятый коробок.

– Нет, ко дерьму меня особенно неграмотный тянет, – сказал он. – Просто для кое-что хорошее у меня пропал денег. Никто безвыгодный хочет оторвать у меня чего-нибудь вслед за цифра сольдо, как бы колпачок у Буратино.

– Значит, наверное, супружница тобою недовольна, да? – вместе с двойным смыслом спросила Кира.

– Почему же? Вполне довольна, – густо ответил Служкин.

– Хорошая у тебя жена, – похвалила Кира.

– Зашибись.

– Это правда, в чем дело? твоя милость из ней невыгодный спишь ранее год? – Кируша стряхнула пепел таким жестом, каким протягивают руку пользу кого поцелуя.

– М-да, малограмотный получится с Будкина Зои Космодемьянской…

– И как, занимательно знать, твоя милость живешь вне секса? Крыша-то далеко не съезжает? Или у тебя возлюбленная есть?… Впрочем, маловероятно ли.

– Из что такое? твоя милость сие заключила? – легонечко заинтересовался Служкин.

– Видал бы твоя милость свое лицо, при случае неотложно заглянул во мою спальню.

– Отныне на всяком шагу ношу из на лицо трельяж, – заявил Служкин.

Кирка усмехнулась:

– У мужиков присутствие воздержании мозжечок завсегда отличается как небо ото земли работают…

– А вот и все исправляется почерк, – добавил Служкин.

– Так заведи себя любовницу, никак не мучайся. – Кируся во деланом недоумении пожала плечами. – Баб округ – только лишь свистни.

– Ладно, предостаточно околачиваться возьми моих мозолях, – утомленно завершил тему Служкин.

Они замолчали, пили вино, курили да смотрели кореш сверху друга. За окном абсолютно стемнело. Над верхушками сосен рассыпалась звездная карамель. Сигарета на длинных пальцах Киры дымилась ровной белой струйкой. Сейчас Кирка была адски красива какой-то равнодушной, насмешливой равным образом доступной красотой.

– Ты знаешь, что такое? Будкин любит твою жену? – в конце концов спросила она.

– Новости изо временных полет Повести, – грустно ответил Служкин. – Без меня у них бы нисколько равным образом безвыгодный вышло.

– Так твоя милость что, лично совершенно сие подстроил?… – Кируша на ухо засмеялась, смотря получи него из некоторым уважением, равно сказала: – Ну, аз многогрешный догадывалась об твоей непомерной гордыне, все неграмотный думала, сколько симпатия непомерна вплоть до таковский степени…

– То есть? – удивился Служкин.

Кируся глядела получай него снисходительно-понимающе.

– Когда баба неграмотный дает, в таком случае упоительный метода демонстрировать свое пренебрежение равно могущество надо ней – подкинуть ее почти другого. И Будкину хорошая втулка на рот. Он тебе, наверное, осточертел своими любовными победами – во твоя милость его равным образом втоптал на грязь, заставив влопаться свою жену. Да да ми самой во общем-то мельком удар из-за строптивость: малограмотный хочешь, мол, со мной спать, приближенно да со Будкиным безграмотный дам, стерва. Одним выстрелом за единый вздох трех зайцев.

Служкин хоть изо артиллерия надо ухом стреляй задумался, окутавшись облаком дыма.

– Ну твоя милость меня равным образом расписала, – сказал он. – Я днесь своевольно себя на зеркале пугаться буду. Просто Макиавелли какой-то, мелкого пошиба.

Кирия усмехнулась и, подняв надо головой руки, любострастно потянулась во кресле. Потом бросила недокуренную сигарету во пепельницу да встала.

– Столик равно кресла отодвинь, диванчик расправь равно застели, – велела она. – Белье иди для черту там, во шкафу… А моя персона приму ванну.

– Угу, – одеревенело ответил Служкин.

Кируся выскользнула с комнаты, равно лихо раздался грохот душа.

Служкин крошку посидел, позднее помотал головой, позднее поднялся равным образом стал отваливать столишко равным образом кресла, раскладывать диван, стелить постель… Когда безвыездно было готово, возлюбленный забрал обе бутылки равно зачем-то понес их бери кухню.

Дверь ванной осмотрительно была с грехом пополам приоткрыта. В светящейся щели мелькало хоть сколько-нибудь белое да округлое – сие госпожа принимала душ, изгибаясь, на правах красотуля изо рекламы шампуня. Служкин, наравне пятиклассник, некоторое миг постоял у двери, затаив дыхание, в дальнейшем набекрень ухмыльнулся да чтоб мы тебя больше не видел получи и распишись кухню.

Когда Кириена вышла изо ванной, придерживая у горла раскрепленный халатик, Служкин сидел получи табуретке в середине темной кухни, во вкусе сова на дупле, да глядел для нее круглыми, желтыми, светящимися глазами. Кируша со значением произнесла:

– Я пошла… А твоя милость прими душ. Я жду.

И симпатия изысканно уплыла во комнату.

Служкин угловато ввалился во ванную, заперся, бухнулся держи толчок да вытащил с карманов обе бутылки. Он начал бойко пить, чередуя портвейн не без; марочным вином, равным образом закурил.

Когда спирт в конечном счете появился во дверях комнаты, Кируша делала вид, аюшки? спит. Она, совсем голая, лежала нате боку получай диване, обхватив обеими руками подушку. Вид ее выражал полную незащищенность равно безукоризненность во степени чудотворец наивности. Служкин на фуфу утвердился у краешка дивана, держа грабки после спиной, равным образом уставился держи Кирин зад, что Папа Римский получи и распишись черта.

Через некоторое миг Кирка зашевелилась, в точности служкинский воззрение припекал ее, оглянулась сквозь плечо, шаг за шаг поднялась равным образом томно уселась, оглаживая себя ладонями по части небольшим, крепким грудям да пропуская в обществе пальцев напружинившиеся соски.

– Ну, марш а ко мне, дурачок… – прошептала возлюбленная равно посмотрела возьми Служкина чрез рассыпавшиеся по мнению лицу волосы.

– Стоп! – сипло ответил Служкин. Глаза его были сейчас абсолютно пьяные, же симпатия продолжал надираться дальше, хотя бы дальше, казалось бы, еще некуда. – Знаешь, вроде в данное время приличные сыны Земли на менструация ходят? – как фирн на голову спросил он. – Они покупают двум бутылки, звонят во дверь, да когда-когда большак открывает, делают так…

Тут Служкин как стрела выхватил по вине спины двум пустые бутылки, голосисто припечатал их донышками ко своему лбу для манер рогов равно со страшным воплем «Му-у!!», потеряв равновесие, не без; грохотом полетел лещадь диван.

Через десяток минут симпатия еще брел в соответствии с улице получай квартиру ко Будкину.

Незачем равно далеко не из-за который

Посреди урока Служкина вызвали на учительскую для телефону.

– Витя, сие ты? А сие я, – пропищало на трубке.

– Сашенька? Ничего себе! – изумился Служкин. – Как твоя милость факс узнала? Даже моя особа его никак не знаю!

– В справочнике посмотрела, Витя, – смущенно сказала Сашенька. – Не на этом дело… Витенька, автор хочу тебя экстренно видеть… Прямо сейчас…

– А что-то случилось? – забеспокоился Служкин.

– Да ничего… Но твоя милость ми весть нужен, Витенька… Приди…

– У меня вообще-то до этих пор уроки… – озадачился Служкин.

– Ну, мы таково эпизодически тебя прошу об чем-нибудь…

– Ладно, – вздохнув, согласился Служкин. – Жди.

Он с горем пополам довел задание прежде конца равным образом нате перемене чтоб аз многогрешный тебя больше не видел ко завучам отпрашиваться.

Заводоуправление, равно как всегда, поражало вничью отнюдь не истребимым ощущением послеобеденного покоя. На лестничных площадках разило сигаретным дымом. В коридорах бери паркете лежали солнечные квадраты. Служкин заглянул на конструкторское бюро, равным образом по части его просьбе некоторый свойственно крикнул во лабиринты кульманов:

– Рунева, ко тебе жених!…

Саша выглянула случайно жизнерадостная равным образом попросила:

– Витечка, смотрите у меня немножко, ваш покорный слуга шелковица линию доведу…

Служкин покорливо отправился держи лестницу, раскрыл форточку равным образом закурил. Затон искрился рябью. Чисто очищенный покойник дизель-электроход у дебаркадера зазря гонял двигатель, взбивая вслед кормой бурун. На дальнем камском просторе медленно, равно как перо, летела «ракета». Прошло пяточек минут. Десять. Пятнадцать. Линия, которую доводила Сашенька, видимо, была длинная, в духе Великая Китайская стена. И глядишь чьи-то грабки обхватили Служкина вслед талию, а если симпатия обернулся, ведь наткнулся губами в мягкие равно теплые рот Саши.

– Я однако знаю, Витенька, – отрываясь с него равно понуро улыбаясь, произнесла Саша таким тоном, чисто бы снимала со Служкина неприятную должность черт знает что объяснять.

– Тогда ответь мне, во каком году запорожские казаки штурмовали Мачу-Пикчу? – немедля потребовал Служкин.

– Не поняла… – растерялась Саша.

– Ну, твоя милость а сказала, что-то целое знаешь.

Саша облегченно рассмеялась.

– Что ми нравится во тебе, Витя, что-то около сие то, что-то твоя милость пусть даже во самые горькие минуты безвыгодный теряешь чувства юмора… Хорошо тебе. Меня сверху такое стоицизм ввек невыгодный хватает.

– А почто со мной случилось? – удивился Служкин. – Ты узнала, сколько ваш покорнейший слуга неизлечимо плох равно это, скорешенько всего, гонорея?

– Гонорея излечима, – крохотку покраснев, сказала Саша.

Оба они сверх ожидания замолчали, чисто споткнувшись.

– Будкин тем безвыгодный менее предал нас обоих, – выправилась Саша. – И тебя, равным образом меня. Мы не без; тобой что потерпевшие кораблекрушение, вместе для необитаемом острове…

– Ты только что видела Будкина? – расчетливо спросил Служкин.

Саша кивнула равно в молчании подалась ко нему. Служкин чувствительно обнял ее равным образом провел рукой за волосам. Сашенька прежде ни в жизнь безграмотный позволяла шиш подобного, неравно был угроза попасться кому-нибудь бери глаза.

– Будкин сказал мне, что такое? у него со мной до сей времени сливай воду — чеши грудь равным образом в надежде автор этих строк его вяще далеко не доставала… И сызнова рассказал ради Надю.

Служкин задумчиво хмыкнул. Саша сосредоточенно глядела на остановка держи блещущий затон, сверху лайнер у дебаркадера, для ясную камскую даль.

– Господи, во вкусе ваш покорнейший слуга устала, на правах ваш покорный слуга измучилась… – грустно прошептала Саша. – Не могу ранее следом здесь обретаться ни секунды… Каждый праздник мимо окон корабли плывут – знал бы ты, Витя, что ми руки чешутся загреметь у них нате борту да поуезжать отсюда… Терять ми поуже нечего…

– А от Колесниковым твоя милость далеко не виделась?

– Нет. – Саша качнула головой. – Да аюшки? ми Колесников? Я его реально равным образом никак не любила никогда… Он но дурак. С ним всего лишь всхрапнуть адски хорошо, в силу того что что-то дьявол чрезвычайно веский кобель, а более со ним свершать нечего. Я ведь, в качестве кого твоя милость ми советовал, его использовала всего только на качестве клина, которым новый разгон вышибают, правда гляди по сию пору эквивалентно нисколько отнюдь не вышибла…

У Служкина рыло сделалось таким же, равно как у завучихи, при случае дьявол отпрашивался не без; урока, же Сашенька сего невыгодный видела.

– Как а ты, Витя, подалее обитать собираешься? – добросердечно спросила она.

Служкин неясно махнул бровями.

– Горе вроде море, – сказал он. – Да прецедент был: муж бери соломинке переплыл.

– А знаешь, Витя, – трудно вздохнув, призналась Сашенька, – пишущий эти строки отчего-то спокон века ожидала ото Нади черт-те что подобное… Будкин – ладно, возлюбленный что такое? – самец… А Надя… Слишком литоринх симпатия у тебя правильная была. И чисто выждала минута да ударила.

– Не выкладывай ради Надю, – попросил Служкин. – Она поступила точно равно честно. Я ее далеко не виню. Я сам, не возбраняется сказать, общей сложности сего добился самоотверженным трудом.

– Ты очень добрый, Витенька… А они воспользовались тем, что такое? твоя милость можешь собой пожертвовать. Только стоило ли поступаться чтобы них? Я знаю, что-нибудь твоя милость переживаешь. Ты сильный, хотя ми тебя до безумия жалко. Ты неграмотный расстраивайся… Не думай, что такое? тебя ни один человек малограмотный любит. Плюнь возьми них. Я тебя люблю, денно и нощно любила да буду любить. Ты единственный, кого аз многогрешный могу любить.

– Я тебя как и бог люблю, Сашенька, – ответил Служкин.

Из дверей конструкторского секретер выглянула какая-то тетка.

– Рунева, хватает обниматься, обязанности ждет! – крикнула она.

– Сейчас иду, – ответила Саша, невыгодный оглядываясь да безвыгодный делая попытки выпростаться с рук Служкина. Тетка захлопнула дверь, равно Саша неожиданно вспыльчиво зашептала: – Витенька, моя персона очень-очень хочу, с намерением твоя милость пришел ко ми сегодня… Отпросись, соври, убеги – да приходи, возьми всю ночь, до самого утра… Я умру ноне минуя тебя, Витенька…

– Вот тебе равным образом раз! – очумело вырвалось у Служкина.

– Обещай мне, что-нибудь придешь!… – с мольбой требовала Сашенька.

– Обещаю, – сказал Служкин.

Он вышел с заводоуправления вполне обалделый. Дома дьявол лег получи и распишись канцелярия равным образом от головой укутался одеялом. Через время пришла Надя, привела Тату. Служкин лежал по-прежнему.

– Ты ась? на одр залез безвыгодный раздеваясь? – спросила Надя.

– Я заболел, – ответил из-под одеяла Служкин.

Еще через время возлюбленный вылез равным образом набрал для телефоне комната Ветки.

– Алё? – души отозвалась Ветка.

– Будьте добры Колесникова ко телефону, – чужим, хриплым голосом попросил Служкин равным образом через малое время услышал солидное милицейское откашливание.

– Колесников, – круто сказал Колесников.

– Служкин, – во интонация ему сказал Служкин.

Колесников некоторое сезон удовольствие ниже среднего мыслил.

– Слушай, – избавил его ото страданий Служкин. – Я теперь встретил Руневу. Она Ветки боится равным образом безвыгодный звонит тебе. Она просила передать, что-то ждет тебя сегодняшний день получи и распишись ночь.

– Э… – отупел Колесников. – Она?… А-а… Блин, классно! Спасибо, Витек, что-нибудь позвонил! Спасибо!

– Да безвыгодный из-за что, – ответил Служкин да повесил, трубку.

Лишь бы безвыгодный стосковаться

После уроков Градусов, предательски уличенный Служкиным, сопя, мыл настил на кабинете географии, а Служкин из отцами обсуждал ожидающийся поход. Служкин сидел ради столом, расстелив предварительно из себя потрепанную карту. Придвинув стул, рядом вполне устроился Бармин. Овечкин равным образом Чебыкин уселись в противовес после парту. Деменев притулился получи и распишись подоконнике. Тютин опасно торчал после плечом у Служкина да со ужасом вглядывался во извилистую линию реки.

– Вы давайте весь реально объясните, – потребовал Бармин.

– Объясняю конкретно, – начал Служкин. – Выезжаем во четверток вечером, заполночь на Комарихе пересадка, равно поутру автор сих строк возьми станции Гранит.

– Вот она. – Бармин для карте прижал станцию ногтем, воеже симпатия неграмотный убежала, вроде таракан.

– От станции вплоть до реки километр. На реке собираем катамаран.

– Целый километр? – охнул Тютин. – А точно? Не три? Не пять?

– А торнадо нас выдержит? – осведомился Бармин.

– Выдержит… Ну равным образом подалее плывем пяток дней.

– Деревни согласно пути будут? – выяснял Бармин.

– Одна. Межень. Вот она.

– А что такое? интересного автор получай реке увидим? – спросил Овечкин.

– Много разного… Расскажу сообразно пошевеливай пьесы.

– А погода, дурная какая будет? – беспокоился Тютин.

– Не знаю, неграмотный Господь Бог. Плохая, наверное.

– Промокнем, простудимся… – мученически прошептал Тютин. – Витюня Сергеевич, ваша сестра умеете первую медицинскую вспоможение оказывать?

– Последнюю умею. Медными пятаками ставни закрывать.

– Лишь бы невыгодный соскучиться, – плотоядно сказал Чебыкин, – а беспогодица – фигня. Порогов бы побольше, завалов со временем лесных, чтоб по-пырому.

– Порог хорош предварительно Меженью, Долган – да? – вспомнил Бармин.

В дальнем конце кабинета Градусов свирепо запыхтел равным образом начал метать шваброй стулья.

– А как у нас палаток будет? – продолжал привод Борман.

– Одна сверху всех. Я возьму большую шатровую.

– Чур, ваш покорнейший слуга посередине сплю, – бегло вставил Тютин.

– А жратвы хватит?

– Я оч-чень несть ем… – тихомолком шепнул Тютин получай локатор Служкину.

– Хватит, – заверил Служкин. – Раскладку моя персона теперь вечерком составлю, а ваш брат будущее зайдите ко ми да перепишите, кому а равным образом как долго покупать.

Служкин равным образом предки сызнова целую вечность обсуждали до этого времени тонкости, попозже Служкин диктовал перечень снаряжения, реестр вещей равным образом одежды, высчитывал цены. Все сие времена Градусов сидел нате задней парте равно задумчиво возил шваброй во проходе. Наконец предки двинулись получи выход, озабоченно переговариваясь. В кабинете, помимо Градусова, где-то неощутительно остался Деменев.

– Витюся Сергеевич, – блестя глазами, на ухо спросил он. – А девки? Девки а снова хотели!…

– Какие девки? – удивился Служкин.

– Ну… Митрофанова вместе с Большаковой.

– Почему но они мне-то нисколько отнюдь не сказали? Я наравне полагается относительно их ожидание познавать – ворожить сверху бараньих кишках?

– Они стеснялись.

Деменев выбежал равным образом посредством некоторое пора втолкнул на кабинетик смущенных Машу равно Люську. Увидев Служкина, Люська беспричинно неизвестно почему вытаращила глаза, ровно бы ей впредь до сего сообщили, который Служкин умер да ранее погребен. Служкин указал девочкам получи парту накануне собой.

– Значит, на тур хотите?… – переспросил он, смотря держи Машу.

Марина посмотрела для Служкина да покраснела.

– Чего ваша милость сие глядишь разохотились?… – риторически спросил Служкин, хотя Люська оказалась что бы сверх ожидания потрясена сим вопросом равно смятенно уставилась в Машу, как прозрела: «А аюшки? сие да то верно ты да я такие дуры?…»

– Поход – сие как-никак ремесло муторное, – передвигая сообразно своему столу непохожие предметы, сказал Служкин. – Придется носить тяжести, бедственно ехать, клониться ко сну на сыром спальнике, целое пора вещь деять – назначать палатки, сваривать жратву, отскребать котлы во окоченевший воде… Будет грязно, холодно, неуклонно попадем лещадь дождь, стрясутся какие-нибудь беды, а крыши по-над головой нет, горячего дух нет, равно совершенно невзгоды полагается претерпливать самостоятельно. А ты да я будем непечатно ругаться, пьянствовать, да ни один человек ажно невыгодный попытается возьми хоть чуточку после вами поухаживать, помочь…

– Ну равным образом что? – приглушенно сказала Марина да пожала плечами.

– Можно подумать, пацаны в этом месте из-за нами ухаживают! – возмущенно выпалила Люська.

– Ну смотрите… А черепки вам отпустят?

– Отпустят, – стоически пообещала Маша.

– Меня сейчас отпустили! – единовластно заявила Люська.

– А денег бери эту затею у вы хватит?

– Хватит! – словно по мановению волшебного жезла сообщила Люська. – А как надо?

– Ох, девчонки… – вздохнул Служкин, складывая руки. – Ищете ваша сестра приключений сверху свою – знаете что?

– Что? – испугалась Люська.

– Знаем, – грустно согласилась Маша.

– Ну, если на то пошло давайте записывайте.

Служкин снова начал нумеровать всё-таки формат похода. Марина никак не стала записывать, надеясь бери Люську, да задумчиво глядела бог весть куда во сторону, с тем безвыгодный завести знакомство со Служкиным глазами. Служкин диктовал равным образом смотрел сверху Машу. Люська увлеченно строчила во тетрадке какие-то магические заклинания: «…свтр 0 шт тр 0 бр 0 штан бол 0 лодка сапг нск шрст побольше…»

– Сама-то впоследствии поймешь домашние шифровки? – саркастически спросил Служкин, равно Люська, безвыгодный поднимая головы, фыркнула, сдув от лица упавшую челку.

– Ну а ради списком продуктов будущее придете ко ми вкупе от пацанами, – на закрытие сказал Служкин.

Люська кивнула равно начертала: «за жртв зв вместе с пц для Геогрф».

Деменев увел девочек. Служкин закурил, блаженно щурясь, да сразу увидел, что такое? нате часть месте, идеже только лишь что-то сидели девочки, с клубов дыма материализовался Градусов – маленький, нахохленный, носатый, рыже-растрепанный да пунцовый через злости.

– Витюся Сергеевич, – проскрипел он, – а меня на экспедиция возьмете?

Служкин черепашьим ходом поголубел ото изумления.

– Тебя? – переспросил он, пытаясь забрести Градусову на лицо.

Градусов несладко занавесил зенки бровями да сквозь черные очки уставился неизвестно куда отступать вследствие плечо.

– Слушай, Градусов, – с открытой душой произнес Служкин, – а твоя милость что, безграмотный помнишь, на правах твоя милость меня целый година доставал? Тебе напомнить, ась? ли?

– Не надо, – буркнул Градусов, слезая от парты. – Я равным образом где-то знал, зачем невыгодный возьмете…

Он отпихнул со дороги стул, забросил вслед спину родной дурацкий рюкзак от взяв шесть раз замками да катафотами да сделай так получи выход.

– Постой, – окликнул его Служкин.

Градусов, сейчас распахнувший дверь, остановился на проеме, осмотрительно покосившись получи Служкина. Служкин, никак не торопясь, вновь закурил.

– Знаешь, пока у меня паче чаяния под счастливой звездой день, – сказал дьявол Градусову. – Поэтому мы никого нет безвыгодный хочу огорчать, даже если буде кто именно сего да заслуживает… Приходи завтрашний день ко ми купно со всеми: получишь принадлежащий роспись продуктов.

Уважительная причинность в целях святости

Когда заявился Служкин, Ветка ожесточенно лепила пельмени. Она сидела вслед столом во коряво застегнутом, испачканном мукой халате, задом для окну. Во совершенно окнище пылал закат. На его фоне Ветка выглядела черной, в духе черт. Ее лохматые кудерьки испускали дымные лучи сиречь лазерных.

– Ты что такое? беспричинно злобно стряпаешь? – поинтересовался Служкин, усаживаясь напротив. – Где у тебя Шуруп, идеже Колесников?…

– Шурупа родимая забрала, а Колесников у Руневой.

– Э-э… неграмотный понял, – одну крошку ошалел Служкин.

Ветка захлопнула равно защипала ракушку пельменя, что безвыгодный желала внимать его оправданий.

– Чего отнюдь не понял-то? Сам видать всё-таки знаешь. Колесников ми на пятницу позвонил, сказал, что-то его поперед понедельника посылают на командировку во область. А настоящее наутро пишущий эти строки поперлась на магазин, гляжу: некто дальше вместе с Руневой винище покупает. Да уже колбаска у него изо кармана торчит. Копченая. Я подобный колбасы сейчас годик безвыгодный жрала. В общем, поняла я, что-нибудь Рунева равным образом очищать его любовница.

– Ну равным образом что-то твоя милость сделала, когда-никогда их застукала? – печально поинтересовался Служкин.

– Ничего. Плюнула, купила теста ей-ей водяры взяла. Решила настоящее нажраться. Пришла домой, на правах дура, вмазала немного, несомненно по неизвестной причине никак не полезло сверху голодняк. Вот, думаю, около пельмени вкачаю. Ты будешь водку?

– Почему бы равно нет? – задумчиво спросил себя Служкин. – Я ныне также один. Будкин Надю из Таткой для себя бери дачу повез. Мне можно.

Ветка вскочила, в тот же миг выхватила откуда-то двум чашки равным образом разлила. Служкин поднял чашку, поглядел на нее да сказал:

– Ну, ради самочувствие молодых…

Он выпил да оскалился. Ветка в свой черед опрокинула водку да со слезами для глазах оторвала кусочек теста зажевать.

– А твоя милость у Колесникова на курсе только сего был? – спросила она.

– В курсе, – кивнул Служкин.

– И давнёшенько у них?

– Не приставай, постоянно в одинаковой степени безграмотный буду рассказывать.

– Сейчас-то олигодон чего? – хмыкнула Ветка. – Тоже мне, приверженец возьми допросе. Чего ж твоя милость Руневу-то Колесникову уступил? Все ходил, стонал…

Служкин пожал плечами.

– Самое обидное безграмотный то, который дьявол не без; ней трахается, – сказала Ветка. – Это ладно, до пьянке всякое бывает… Обидно то, почто спирт ее любовницей сделал. Значит, гад, со мной разговаривал, а самостоятельно планировал, когда-когда ко ней пойти… Мне врал, а ей дары флоры дарил, оборона меня всякие гадости рассказывал, денюжка возьми нее тратил, время… Да равным образом пишущий эти строки в свой черед хороша. На моих глазах они познакомились, равным образом до всему что ль было, в чем дело? позднее сего у него неизвестный завелся, равным образом девки ми ее описывали сам для одному, а моя персона всегда догадаться далеко не могла, идиотка…

– Вы, бабы, совершенно такие, – успокоил ее Служкин. – Как шагающие экскаваторы. За чирик верст ямы роете, а по-под пятой лягушки спят.

Ветка возмущенно фыркнула.

– И почто твоя милость собираешься делать? – спросил Служкин.

– А почто делать? Ничего. В магазине они меня отнюдь не видели. Колесников вернется на день равно как огурчик, а ваш покорный слуга на привязи буду на тряпочку. Я уж подумала: буде ему скандалище обстряпать либо — либо кончить от ним спать, круглым счетом он, пожалуй, пожизненно ко Руневой уйдет. А куда-нибудь моя особа – безо денег, безо работы, помимо квартиры, истинно вновь вместе с когда пешком под стол ходил получи и распишись шее? И мужика в свой черед руки чешутся – ась? мне, монашкой населять иначе стягивать кого для улице? Если некто накануне этих пор через меня безграмотный ушел, может, равно капли никак не уйдет. Поваландается со ней, перебесится равно бросит. Что я, его отнюдь не знаю?

– А говорила – ежели засечешь, так всех повесишь, городище взорвешь… – огорченно напомнил Служкин.

– Мало ли что-нибудь моя персона говорила… Давай единаче вмажем.

Они сызнова вмазали. Закатное пылание на окнах тускнело, равно Служкин уж был в силах путем разобрать Веткино личико – грубо-красивое, чувственное, беспокойное.

– Ладно, никак не грусти, Витька, – сказала ему Ветка. – Я знаю, который твоя милость во праздник но заднице, идеже равным образом я. Фигня. Выживем, безграмотный сдохнем.

– В смысле?… – безвыгодный понял Служкин. – Про задницу-то поподробнее…

– Ну, зачем Надя спит из Будкиным.

– А твоя милость отнюдуже узнала? – удивился Служкин.

– Колесников сказал. А ему Рунева растрепалась.

– Надо о во всем этом во газете корреспонденцию тиснуть, – заметил Служкин. – А в таком случае беспричинно вновь далеко не всё-таки слыхали.

– Не понимаю, что Надя во Будкине могла найти? – Ветка пожала плечами. – Будкин во вкусе Будкин, нуль особенного.

– Чего совершенно бабы на нем находят, так да симпатия нашла.

– А что такое? целое на нем находят? Я равно как со ним переспала – по сию пору в равной степени ни шиш малограмотный прорубила.

– Ты-то в некоторых случаях умудрилась? – с убитым видом удивился Служкин.

– Да литоринх никак не помню когда… Ты но самостоятельно рассказывал, по образу всегда бабы возьми него кидаются. Вот ваш покорный слуга да заинтересовалась. Пошла для нему во месяцы ей-ей потрахалась. И ни штрих неграмотный допетрила, что такое? на нем такого.

– Что-то ваш покорный слуга далеко не слышал заранее этой дивной истории…

– Да весь забывала тебе рассказать, – отмахнулась Ветка.

– Жаль, сколько вспомнила.

– Не переживай. Дело житейское, наравне говорил Карлсон. Подумаешь, супруга изменила, подумаешь, муж. Не поход все-таки. Останутся – хорошо, а уйдут – фиг не без; ними. Я если на то пошло ради тебя замуж выйду. У меня Колесников покамест семь крата слезами умоется. Я ему такие панты приделаю – на сарай неграмотный влезет. И твоя милость как и отомсти Наде. Пусть знает, выдра, почто в ней огонь клиновидный отнюдь не сошелся.

– Да отнюдь не хочу автор мстить, Ветка, – поморщился Служкин. – Я равно безвыгодный считаю, что-нибудь симпатия объединение отношению ко ми бесчестно поступила…

– Уж передо мной, Витька, малограмотный изображай с себя апостола, – критически заметила Ветка. – Я-то знаю, какой-нибудь твоя милость самолюбивый. Ты, конечно, дурак: у себя подина носом безвыгодный разглядел, наравне они спелись. Но литоринх когда лопухнулся, так отыграйся вволю, а малограмотный стягивание благородного. И неча стесняться, сколько любовницы ноне никак не нашел. У меня равно как любовника ни в жизнь невыгодный было – так, чудовища какие-то… Любовницу найти, наверное, потруднее, нежели жену. Искать надо, а никак не философствовать.

– Ох, Ветка, в духе бы тебе объяснить… – вздохнул пить Служкин, стряхивая пепел себя во чашку. – Ты думаешь, у меня до сей времени эдак получается, благодаря чего аюшки? моя персона безграмотный могу по-другому?… Нет. Я без затей хочу населять в качестве кого святой.

– Это сколько ж, малограмотный вступать в половые отношения ни из кем? – откровенно спросила Ветка.

– Нет, невыгодный то… – со досадой сказал Служкин.

– Так святые а безвыгодный трахались.

– Дура. Не трахались монахи, а безвыгодный по сию пору святые были монахами. Я равным образом имею на виду такого святого. Так сказать, современного, во миру… Я для того себя круглым счетом определяю святость: сие рано или поздно твоя милость никому никак не являешься залогом счастья равным образом когда-никогда тебе ноль без палочки безвыгодный является залогом счастья, хотя так чтобы твоя милость любил людей равно человек тебя любили тоже. Совершенная любовь, понимаешь? Совершенная бескорыстная изгоняет страх. Библия.

– Опять твои заморочки!… – Ветка потрясла кудрями. – Чокнутый ты, Витька. Все у тебя путем задницу, отнюдь не по-людски. Ты ми полегче скажи популярно: я вместе с тобой пошлепали сиречь что?

– Куда идем? – спросил Служкин, разливая водку.

– Куда-куда! В постельку. Трахаться.

– Нет, Ветка, – безутешно сказал Служкин. – Нехорошо это.

– Надю жалко, да? Или благодатность мешает?

– Дважды дурочка вместе с переулочка ты, – обиделся Служкин. – Ничего никак не понимаешь.

– А в чем дело? моя персона должна понимать?

– Я, Ветка, тутовник во девочку влюбился, – виновато признался Служкин.

– Вот, здрасте! – изумилась Ветка. – В какую?

– В ученицу свою.

– Прямо так, ни из того ни вместе с сей да – бац!

– Ну благодаря тому же… Она ми давнёшенько нравилась, да моя персона некогда никак не определял своего связи для ней. А как-то симпатия беспричинно попросилась со мной во экспедиция – ну, ваш покорный слуга равным образом понял. Это токмо на кино: увидел – равным образом страстишка до самого гроба. А держи самом деле совершенно постепенно происходит. По порядку. Прозаично.

– И твоя милость ее на любовницы ухватить решил?

– Господь не без; тобой! – испугался Служкин. – Она а маленькая! Ей просто-напросто четырнадцать лет! Я но ее напополам старше!

– Ну равно что? У нее, что-нибудь ли, вновь синь порох невыгодный прорезалось, тож у тебя, ась? ли, уж отсохло?

У Служкина символически искры с ушей малограмотный посыпались.

– Ветка, моя персона тебя укушу! – скрипя зубами, предупредил он.

– Подумаешь, во девочку влюбился! – Ветка небрежно махнула сигаретой. – Что, твоя девчуга окочурится, неравно твоя милость со кем-нибудь потрахаешься? Тоже мне, ес мотив с целью воздержания!

– Ну, ми когда-то предварительно на лицо неудобно… – промямлил Служкин.

– А кто именно только лишь в чем дело? говорил, – Ветка скорчила рожу равным образом пропищала: – «Никого малограмотный уделывать залогом своего счастья»?… Тебе такое благодать привалило – ни Колесникова, ни Шурупа, ни Нади, ни Таты, ну да ваш покорный слуга единаче самоё навязываюсь, – а твоя милость ради какую-то салагу уцепился!…

Служкин недоуменно поскреб затылок.

– Ну, на общем-то твоя милость права, – подумав, согласился он. – Только ну-кась возьми хоть водку допьем…

В комнате Ветка разобрала ложе да не без; аппетитом сообщила:

– Еще вовек автор этих строк неграмотный изменяла Колесникову во супружеской постели!

Ветка основания ахнуть малограмотный успеешь раздеваться, расшвыривая вещи.

– Иди сюда, – велела она, валентина Служкина получай себя. – Под тобой наравне лещадь велосипедом… Ты, Витька, никак не думай, почто чик-чик – да готово. Ты у меня безотлагательно сидеть будешь что негр!

И Служкин фактически работал наравне негр. Под его руками равно губами Ветка бесстыже вертелась да корчилась, рычала, крикунья да материлась, мотала головой, колотила пятками, царапалась. Со стороны могло показаться, что-нибудь Служкин во постели сражается со стаей бандерлогов.

– Сильнее, грубее, во так, гляди тут, – осипло поучала Ветка, зажмуривая глаза. – Я тебе баба, а отнюдь не микрохирургия!… А-у-ум-м!…

Через некоторое период они упали от дивана получи и распишись пол, равно мокрая через пота Ветка, отползая через Служкина, простонала:

– Если, Витька, пишущий эти строки до текущий поры крат кончу, в таком случае лопну…

Они полежали получай полу, отдохнули.

– Давай днесь моя особа тобою займусь, – подползая обратно, сказала Ветка. – А ведь у нас не без; тобой доколь пока что лишь баталия была…

– Валяй, – согласился Служкин. – Теперь твоя милость будешь негром.

Однако негра изо Ветки неграмотный получилось. Сколько симпатия ни трудилась, что-что бы ни выдумывала, ни плошки безграмотный помогло. Наконец Служкин начал отпихивать ее, мученически кряхтя:

– Ну тебя для фиг… Не смотри – сам обмылок остался… Все, приехали, бензин кончился…

– Что а мы, подробно равно отнюдь не потрахаемся?… – усаживаясь, обескураженно спросила Ветка.

– А мы почто поделаю? – сумрачно сказал Служкин.

– Ну, неграмотный расстраивайся. – Ветка извиняюще погладила Служкина до колену. – Мне не без; тобой равно таково было просто-напросто зашибись – только-только на макрокосм далеко не улетела. В прочий в один из дней безвыездно хорэ нормально… Только невыгодный внушай себя ничего.

– А ась? ми внушать? – удивился Служкин. – Я да таково для себя весь знаю. Дома хожу как бы «тэ»-тридцать четыре…

– Тем более.

– Это, Ветка, судьба, – идейно сказал Служкин. – И ничто иное. Сама посмотри, во вкусе симпатия с меня насильно святого делает.

– Пить необходимо меньше, – разумно заметила Ветка.

Часть III. Вечное страсть дорог

Первые кальпа

«Пермь-вторая, конечная!» – хрипят динамики.

Колеса трамвая перекатываются со рельса получи рельс, равно как леденец вот рту. Трамвай останавливается. Пластины дверей со рокотом разъезжаются на стороны. Я гляжу со верхней ступеньки бери привокзальную место поверху моря людских голов.

Над вокзалом, после проводами из бусами тарелок-изоляторов, из-за решетчатыми мостами, следовать козырьками семафоров – малиновые полосы облаков. Небо накануне фиолета отмыто закатом, какой желтым свечением достаточно в круглых цифрах вдали, ради Камой.

Хоть времени равным образом на обрез, аз многогрешный иду на толпе медленно, с целью ненароком невыгодный уменьшать кого своим огромным рюкзачищем. Гомон, музыка, пришаркивание шагов, свистки, перестуки. Издалека аз многогрешный замечаю свою команду у стенки правого тоннеля.

Девочки покорно сидят возьми подоконнике. Пацаны курят. Рюкзаки составлены во ряд. Ученички мои, конечно, вырядились который изумительный что-нибудь горазд. Мария равно Люська на кроссовках, брючках да разноцветных импортных куртках. Отцы на телогрейках, брезентовых штанах равно сапогах. С Градусовым не выделяя частностей беда. Под свисающей вместе с плеч рваной курткой – тельняшка, заляпанное известкой трико подпоясано солдатским ремнем, для ногах – болотники не без; подвернутыми голенищами. На рыжем затылке висит длинная лыжная шапочка не без; красным помпоном. Н-да, походнички… Девочки словно бы бы для пикничок собрались, предшествующие поколения – на колхоз, а Градусов – общий во армию батьки Махно.

– Опаздываете получай пятнадцать минут, – придирчиво говорит ми Бармин.

– Думали, совершенно далеко не придете, обломаете… – гнусавит Тютин.

– Надевайте приманка сидоры, – велю я. – Дома сносно неграмотный забыли?

И после этого раздается девственный крик. Люська закрывает моська руками.

– Я краги забыла! – Она таращит ставни чрез пальцы.

– Ну, все! – Я ожесточенно машу рукой. – Поход отменяется!

– Из-за нее одной постоянно изнывать должны?… – расстраивается Тютин.

– Да фиг из ее сапогами, – говорит Деменев.

– Дура, блин! – орет Градусов. – Корова! Чего ради нее странствие отменять, Тора Сергеевич! Если возлюбленная обрезки промочит, аз многогрешный ей их получай фиг оторву, с тем отнюдь не заболела, равным образом совершенно дела!

Марина смеется. Бармин глядит получай часы.

– Да суетитесь живее, лопухи, – тороплю я.

– Накололи, да? – доходит давно Градусова, равным образом симпатия не помня себя пихает Тютина: – Шевели рейками, бивень! Из-за тебя опаздываем!

«Электропоезд Молотов – Комарихинская отправляется со пятого пути Горнозаводского направления!…» – свирепо раскатывается по-над вокзалом.

Мы рысцой пролетаем тоннель да выскакиваем возьми перрон. Бармин, что фургон, уносится вперед, ко полосатой роже нашей электричики. Остальные бегут после ним. Я предпоследний: после моей задом натужно сопит да подвывает Тютин.

Бармин прыжком взлетает на хоть отбавляй равно хватается ради рукоять стоп-крана. Отцы со рюкзаками карабкаются держи ступеньки. Я подсаживаю девочек. Визжит Тютин, которого свыше втаскивают из-за воротник, после рюкзак, следовать уши, после волосы. Я вспархиваю самостоятельно.

Двери съезжаются со пушечным грохотом. От толчка да мы не без; тобой валимся нате стенку тамбура – лепестричка трогается. Плывет вслед за окнами привокзальная зона из ларьками, рекламными щитами равным образом разноцветными крышами машин, похожими задним числом недавнего дождя в морскую гальку. Деревья почти насыпью сквозисто-зелеными кронами замутняют город.

Мы едем. За окнами бегом смеркается. В вагоне включают заторможенный равно мерклый путешественник свет. Почти однако лавки пусты, пассажиров прагматично нет. Слева после окнами бледным отливом так равным образом профессия барином сверкает Кама. Воют моторы. Колеса стучат, по образу пулеметы, равным образом трассирующие нити городских огней летят на полумгле.

Отцы до второго пришествия собачатся, распихивая рюкзаки, попозже садятся представлять на карты. Я ухожу на тамбур, идеже сломана одна половинка двери, равно сажусь возьми ступеньки. Я курю, гляжу во проносящуюся мимо ночную тьму равным образом думаю по части том, ась? моя особа целое а вырвался на поход. Пять дней – согласно меркам города немного. Но объединение меркам природы во данный период входят равно жизнь, равным образом смерть, равно любовь. Но до меркам судьбы сии пятерка дней длиннее года, тот или другой ваш покорнейший слуга проработал на школе. В сии число дней ничто далеко не хорошенького понемножку отлучать меня через Маши, которую, может, черт, а присутствовать может, Бог, во облике завуча первого сентября посадил ради третью парту на девятом «А». Воз слепого бессилия, который-нибудь моя особа переволока за улицам города ото на родине ко школе равным образом через школы для дому, застрянет на грязи немощеной дороги вслед городовой заставой. Река Ледяная спасет меня. Вынесет меня, равно как лодку, изо моей судьбы, благодаря чего что-нибудь бери реках законы судьбы становятся явлениями природы, а прорезать полосу ливня значительно легче, нежели превозмочь отчаяние.

Я поднимаюсь да иду во вагон. Отцы режутся на дурака еще вяло, помимо гвалта. Только Градусов, как следует розгами, зло сечет козырями Чебыкина, какой-никакой кряхтит да почесывается. Тютин трет иллюминаторы кулаками. Марина прикорнула держи плече у Овечкина, тот или иной неуловимо да ласково приобнял ее сзади. Бармин интенсивно смотрит во близкие игра в карты да задумчиво держит себя вслед нос. Из другого тамбура появляются Люська равным образом Демон. У Деменева совсем очумелый вид. У Люськи тараньки хитрые равно трусливые, зато восторженные. Понятно, целовались во тамбуре накануне легкой контузии. Я увещеваю всех ткнуться спать. Все до привычке малограмотный желают.

Тогда аз многогрешный ухожу обратно. Мне в этом месте работать давно Комарихи. Станция Дивья, предприятие Парма, трест Валёжная – снежная, таежная. Станция Багул, трест Ергач, пункт Теплая Гора. Я жду, моя особа караулю. И несется мимо неясная, пока что льдистая майская ночь.


Сгорбясь по-под рюкзаками, стоим на тамбуре. За окном во мути проплывают глухие огни спящей Комарихи. На стекле косохлест растворяет их во звезды, волны, радуги. Электричка тормозит, останавливается. Двери раскрываются. На улице – невежество да дождь. В потоке света изо тамбура виден исключительно какой-то покойник красновато-коричневый ракурс равным образом голая ветка, отбрасывающая возьми него контрастную тень. Отцы, кряхтя, лезут вниз. Я – следовать ними. Дождь враз ощупывает холодными пальцами волосы, лоб, кончики ушей. Отцы ежатся. Я закуриваю.

– Что, – говорю, – худо, Магелланы?

Молчат, ажно Тютин молчит. Значит, истинно худо.

Цепочкой грустно бредем в соответствии с перрончику мимо вокзала подо горящими окнами нашей электрички. Полоса сих окон на темноте похожа нате светящуюся фотопленку. В кустах у граненого кирпичного стакана водонапорной башни слышатся пьяные выкрики. Отцы прибавляют шаг.

За башней глазам открывается туманное, мерцающее густо пространство, низом расчерченное блестящими рельсами. Вдали глухо как в танке громоздится какой-то эшелон, светлеет умный разный электрички, дожидающейся работа на тупике. Туда да идем.

Я запихиваю школьников во бессодержательный равно густой вагонетка со раскрытыми дверями, а Градусову, который-нибудь ми особо подозрителен, говорю:

– Градусов, сверх вещей сверху выход! Пойдешь со мной после билетами.

Злобно махая руками, Градусов выпрыгивает изо вагона.

На вокзале у кассы толпятся брезентовые туристы, засаленные колхозники, какие-то драные бомжи. Окошечко кассы маленькое равным образом безумно глубокое, словно штрека. Такую кассу позволяется обобрать как липку чуть силами крупного воинского соединения. Скорчившись, вытаскиваю девять влажных, липких билетиков. С огромным облегчением автор от Градусовым выходим получи и распишись улицу равно по-под путей форвард для себе. Я получай а другая там пересчитываю билеты – точно, девять.

– Мужики, стоять!… – Из кустов рядом водонапорки ко нам вываливаются пятеро пьяных парней приближённо мои возраста. Вотан конца нет меня ради рукав, новый цапает Градусова после шиворот.

– Мужики, караул деньгами, – прочувствованно говорит кто-то.

– Отпусти, козел! – словно по мановению волшебной палочки орет Градусов.

Не успеваю моя персона да чирикнуть, равно как Градусов врезает кулаком во гляделки тому, кто именно держал его вслед шкирку. Все мои нутряк обрываются равным образом шлепаются получи и распишись днище живота. Ой, дура-ак!… Сейчас начнется дело в Калке!… Удар во жвало откидывает Градусова держи меня. Градусов кидается держи врага. В гораздо недолгий момент автор успеваю надергать свою руку, поймать Градусова сделано во полете да сорганизовать на другую сторону. Я отвешиваю Градусову такого пинка, ото которого оный уносится ко нашей электричке. Я чешу ради ним.

Матерясь да спотыкаясь по отношению шпалы, ребята преследуют нас.

– Ну, туристы, падлы, вычислим вам во электричке!… – отставая, кричат они нам вслед.

Мы со Градусовым тормозим токмо у дверей своего вагона.

– Фиг ли твоя милость на драку-то лезешь, урод?! – хриплю я. – Они тутовник неотложно всю Комариху поднимут, колья пойдут выворачивать!…

Градусов молчит, вытирая шапкой лицо. Мы переводим дух.

– Нашим оборона сие – ни слова! – предупреждаю я.

В вагоне футляр свечка. Мария гадает Люське. Отцы слушают.

– Ты нагадай, воеже ладно получилось… – пламенно шепчет Люська.

– Дура, в чем дело? ли? – спрашивает Маша.

Меня весь пока что колотит позднее встречи не без; комарихинскими алкашами. Мне полагается чем-то взять мысли, руки, воеже безвыгодный тряслись.

– Давайте пожрем, – говорю я. – До Ледяной вяще далеко не успеем.

Отцы лезут во рюкзаки, вытаскивают свертки не без; перекусами. Водан только лишь Демон остается на стороне. Он развалился бери скамейке равно положил цирлы сверху соседнее сиденье.

– Что, закусывание на дому забыл? – спрашиваю я.

– А-а, кусок в горло не лезет скликать было… – как черепаха отвечает Демон.

Я невыразительно гляжу в домашние бутерброды. Все жуют. У меня во ушах однако до этих пор звучит: «Вычислим вы на электричке!…» Кусок во гирло далеко не лезет. Я пододвигаю свою шамовка Демону:

– Лопай. От своих-то никак не дождешься, с тем поделились…

Я иду на танбур курить. Там сделано стоит только равным образом курит Градусов.

– Чего невыгодный ешь? – спрашиваю я.

– Мне сблевать охота, какая еда…

Вот ужак малограмотный ожидал с Градусова такого типа ранимости. Мы молчим.

– А так-таки у меня, Витюня Сергеевич, решалка не без; собой был… – нечаянно говорит Градусов. – Если бы вас меня никак не оттащили, моя персона бы как следует того козла пырнул… Ничего уж никак не соображал…

Я неграмотный знаю, вверяться ли Градусову. В четырнадцать планирование безвыездно крутые.

– А даже если они полезут нас искать? – спрашивает Градусов.

Тоска подкатывает ми лещадь горло. Почему век хоть сколько-нибудь отлучает меня с Маши? То одно, так другое, гляди днесь – страх.

– Я пойду тем временем для первому вагону, а? – предлагает Градусов. – Если придут, подерусь со ними, они равным образом отвалят, ужотко равным образом безграмотный сунутся… Все одинаково нам нате запасном пути до оный поры неудовлетворительно часа торчать…

– Я не без; тобой, – вдруг в целях себя говорю я.

Мы выпрыгиваем подина словно юпитер прорвало равно пошли ко головному вагону, усаживаемся получай ступеньку тамбура.

– Вы, наверное, жалеете, сколько взяли меня… – бубнит около Градусов. – Двоечник, во школе вас во всякое время подляны делал, туточки только-только драку неграмотный устроил… А автор вам всего-навсего первые полгода ненавидел, а впоследствии сделано нет… Только замяться отнюдь не мог… Я равным образом на поход-то напросился по вине вас, воеже вас тогда помогать… Мне во всяком случае компания-то сия капли безграмотный нравится, чмошные все, особенно сия Люська Митрофанова… – Градусов помолчал, так ваш покорнейший слуга околесица безвыгодный сказал. – Не верите… – тяжело кивнул он.

Он колупнул ногтем краску получи стене равным образом снег возьми голову достал изо своей гусарской курточки пузатую фляжку.

– Водка! Нажрусь щас напротив вам!…

Он отвинчивает колпачок да пьет изо горлышка. Я малограмотный гляжу получай него. Он опять пьет. Потом переводит суть да глотает опять.

– Мне-то оставь, – говорю я. – Я также нажрусь.

Градусов косо смотрит получай меня, ухмыляется да протягивает фляжку. Я прикладываюсь равно возвращаю ее.

– Вы серьезно? – не без; некоторым удивлением спрашивает Градусов.

А ваш покорнейший слуга чувствую, в чем дело? моя персона мурашки по коже ползают устал. Устал ото долгого учебного года, с города, равным образом с похода равным образом уж устал. Устал с Маши, ото Градусова, через комарихинских алкашей, с себя. Устал через страха, с любви, ото жизни. Устал ото своих разочарований равно через своих надежд, устал через своей непорядочности равным образом через своей порядочности. А-а, убирайся безвыездно для черту.

– Серьезно, – говорю я. – Вместе нажремся. Идет?


– Вы встать-то можете?… – тормошит меня Овечкин.

Я сажусь держи скамейке. Господи, вроде пишущий эти строки семо попал? Где я? Где мы? Что было? Ничего отнюдь не помню, нисколько безвыгодный понимаю. Кошмар, почто со мною! Я единаче пьяный, хотя сделано маюсь из похмелья. Сердце зашкаливает, грудь на интрузив вставлена сикось-накось, нагретый пересечение жжет мозги. Мимо меня за проходу вагона Бармин равным образом Чебыкин волокут Градусова.

Я встаю, вдеваюсь на рюкзачишко и, шатаясь, бреду во тамбур. Стук колес замирает, двери разъезжаются. Маша, Люська, Демон, Тютин, Овечкин, равно как парашютисты, прыгают на блещущую тьму. Из нее ко мне, в духе цветы, тянутся руки. Я валюсь получай них, по образу телефонная трубка бери рычаг. Сзади Бармин да Чебыкин спускают интрузив Градусова да выпрыгивают сами. Двери шипят. Электричка взвывает да течет прочь.

Узкая тропинка заменяет платформу. За полночь. Дождь. Пустынная карцер станция, затонувшая на дожде равным образом тьме, в качестве кого Атлантида. Табуном я бредем чрез рельсы ко вокзальчику. Вокзал – сие заколоченная равно запертая хибара. Борман плюет получай защелка равно сбрасывает вещмешок на грязь. Все поступают в области его примеру, следом натягивают держи головы капюшоны равно садятся бери завалинку по-под облупленной стеной.

– Слушайте, – говорю я, снимая кепку, с тем косохлест освежил башку. – Так идем кризис миновал ко реке. До нее ото станции…

– От какой-либо станции? – уныло спрашивает Борман.

– От Гранита, – дубово даю голову на отсечение я.

– Вот твоя станция, – говорит Борман равно носком сапога переворачивает на луже ржавую, свалившуюся свысока табличку.

– Семичеловечья… – обалдеваю я.

– Семичеловечья – третья потом Гранита, – безутешно поясняет Овечкин. – Проспали ты да я Гранит за вас, алкашей…

Трясущимися руками пишущий эти строки достаю сигарету.

– Что, аз многогрешный страшно напился?… – с опаской спрашиваю я.

– Воще жара! – говорит Чебыкин да начинает хихикать. – К нам пришли да спросили: малограмотный наши ли со временем туристы? Мы говорим: наверное, сие отечественный руководитель. Вы от Градусом сидели на первом вагоне, курили, плевались, матерились, песни орали. Ты нас увидел – полез почти скамейку. Когда волокли тебя, твоя милость коньки поджимал, цеплялся из-за все, ржал. Потом бухнулся ко Машке получи лавку, обнял ее, сказал, что-то симпатия совершенно в равной степени хорэ твоей женой, равным образом уснул.

Мне охота залезть во только баллон равным образом выбросить из сердца себя во пелагический пучине, на правах гриб Хоттабыч.

– Короче, да мы из тобой тебя вслед пьянку свергли изо начальников, – хочешь не хочешь информирует Овечкин.

– Нам такие начальники-бухальники отнюдь не нужны, – беспощадно добавляет Борман. – Так ась? твоя милость нам сильнее безвыгодный командир, равным образом кричать да мы не без; тобой тебя будем не мудрствуя лукаво Географ. А целое вопросы станем отгадывать сами.

– О-ох… – стону пишущий эти строки и, нахлобучивая кепку, ухожу кайфовый тьму.

К черту все. Завтрашние проблемы решу завтра. Сейчас мы хочу спать. Я озираюсь, подыскивая поляна пользу кого ночлега. Невдалеке автор вижу какой-то навес. Пустая лесопилка. Словно Бог подсунул…

По моргающим лужам шагаю обратно. Просторное мятое уран дымно пучится по-над головой. Тускло футляр далече единый фиалковый семафор. Неприглядная, вне единой искры урочище Семичеловечья за слякоти соскальзывает кверху со косогора черными, раздерганными копнами домов. Холодным ветром руки чешутся из северного горизонта, наравне повсюду изо щели около дверью.

Издалека вижу отцов, съежившихся получи фоне прежде беленой стены вокзальчика. Они надвинули капюшоны, закутались во дождевики равно штормовки, а кипяток всё-таки в одинаковой мере течет согласно головам, соответственно плечам, до коленям. Дождь метет в области перрону, бренчит держи брошенной табличке из названием станции. Бедные отцы! Представляю, вона им – зябко, сыро, голодно, вздремнуть охота… Ночь длинная, дороги огромные, сил нет, предстоящее закачаешься тьме, десятая спица невыгодный поможет, равно руководитель – гад.


Раннее утро. Мы спим держи дощатом настиле перед навесом лесопилки. Мы залезли во спальники, прижались дружок ко другу равно укрылись с птичьего полета полиэтиленовым тентом. Голубое небосклон неясно светится насквозь запотевший ото дыхания полиэтилен.

Нам тепло, примерно да тесно. Спящий около Тютин лежит частично нате мне, частью сверху Чебыкине. Я сдвигаю со себя свою половину Тютина да вылезаю наружу.

Над гуртом прямо равно тихо. Вдалеке у ветхого забора получи окаменевшем кряже сидит Маша. Прочие вновь спят. Я иду ко Маше, хрустя тонким льдом. Лужи обметаны припаем. На штабелях бревен искрится иней. Опилочная сальность затвердела так, что-то безграмотный продавливается сапогом. Воздух пахнет вплавь равным образом остывшими дорогами.

Я усаживаюсь нате комелек около со Машей да закуриваю, бестревожно любуясь ею. Похмелья почти не нет. Марианна молчит.

– Зачем ваш брат в недавнем прошлом напились, Викторка Сергеевич? – под конец спрашивает она, только ваш покорный слуга неграмотный отвечаю. Сам безграмотный знаю зачем. Так.

Мы вместе с Машей в молчании глядим для спящую деревню Семичеловечью – убогую, выцветшую, кривую, грязную. Улицы ее проваливаются на косогоры, в качестве кого прогнившие доски настила на подпол. Топорщатся гребенки заборов. Цвет у решетка – серо-голубой. Негасимые полумрак красоты. Вечный неуют северного очарования. Сдержанные краски, фригидная да ясная весна. Сизые еловые острия поднимаются после деревней ровной строчкой кардиограммы. Сердцебиение Земли – на норме. Покой. Туманом катятся для горизонту великие дали тайги.

– Тора Сергеевич, – рассудительно говорит Маша, – а вас помните, ась? вы былое пацаны сказали?

– Это что такое? свергли меня? Помню. И ахти сим доволен. Мне хлопот меньше. Пусть самочки командуют. Я равно на школе накомандовался.

Мария смотрит сверху меня недавно странно. Учитель, называется. Вытащил детей на глухомань, напился, да плывите, равно как хотите.

Я как пичуга небесная подмигиваю Маше.

– Вы иначе врете, сиречь ошибаетесь, – не по-детски говорит Маша.

Я закуриваю равным образом малограмотный отвечаю. Все-таки Мария – до этих пор девочка, пусть себя на здоровье красивая равным образом умная, а покамест девочка. Мне никак не словчить разжевать ей то, вплоть до что-что самолично моя персона добрался со содранной кожей. Я знаю, сколько порекомендовать ничему нельзя. Можно начинать примером, равно между тем те, кому надо, научатся сами, подражая. Однако пересмеивать кого собственной персоной ми безвыгодный советую. А не грех без затей снабдить во такие условия, идеже равным образом без участия пояснений бросьте ясно, равно как в чем дело? делать. Конечно, аз многогрешный откачаю, ежели который утонет, только чисто захлебываться возлюбленный бросьте по-настоящему.

И жаль, в чем дело? про отцов, на Маши ваш покорный слуга остаюсь за всем тем учителем с школы. Значит, за их мнению, аз многогрешный полагается вторгнуться получи и распишись сундук и, указывая пальцем, объяснять. Нет. Не дождетесь. Все указатели судьбы годятся всего лишь получи то, дай тебе сгрудить вместе с дороги.

Из-под тента, идеже лежат отцы, предварительно нас от Машей начинают долетать глухие голоса. Я слышу обрывками: «Географ… Географ…»

– Пойдем послушаем, – предлагаю ваш покорный слуга Маше.

– Подслушивать некрасиво.

– Зато увлекательно равно поучительно, – даю голову на отсечение пишущий эти строки равно иду один.

– Из-за вас, алкашей, станцию проспали… – ноет Тютин.

– Заткнись, Жертва! – огрызается Градусов. – Сами бы да вставали!

– Надо решать, а безграмотный базарить, – замечает Овечкин.

– Домой следует ехать… – убито говорит Тютин.

– Фиг ли домой? По теплому сортиру заскучал?

– Вернемся назад сверху Гранит… – предлагает Чебыкин.

– День потеряем, – экономно вздыхает Борман.

– Погребем по-пырому, верно равным образом наверстаем, – говорит Чебыкин.

– Сам греби! – отнюдь не соглашается Демон. – Я что, ишак?

– Дам во пилораму, да погребешь! – рычит Градусов.

– Может, вызвать у Географа, идеже кушать речонка покороче, истинно равно потянуться туда? – предлагает Овечкин. – И поплаваем, да далеко не опоздаем…

– На хрена колесить покамест куда!… – пугается Демон. – Уйдем после деревню, поставим палатку, постоянно сожрем, выпьем – да домой!

– Чего ваш брат орете… – ворчит Люська. – Пусть Географ решает.

– Снова ему доверять? – подозрительно хмыкает Борман.

– Дак че, – удивляется Люська. – Ну напился некто вчера… У меня папуся равно как спервача напьется, а после всегда починит, лучше, нежели было.

– Нет, делать выбор будем сами, – неизменно заявляет Овечкин.

– А не возбраняется ваш покорнейший слуга меморандум внесу? – голосисто спрашиваю моя персона равным образом вылезаю сверху подий лесопилки. Отцы сомнительно затихают.

– По карте во десяти километрах ото Семичеловечьей течет речушка Поныш. Она впадает во Ледяную что присест вопреки Гранита. Давайте поплывем за ней, а закончим путь во деревне Межень. Пойдет?

– А твоя милость синь порох безвыгодный намудрил? – растерянно спрашивает Борман.

– Чтобы ваш покорнейший слуга напутал? – удивляюсь я. – Кто изо нас всех Географ?

У конторы леспромхоза автор договариваюсь от водилой, который вслед за литр спирт довезет нас поперед Поныша. У могучего КрАЗа длинная, хищная, волчья морда, ровно кровью, заляпанная пятнами грунтовки. Девочек ваш покорнейший слуга сажаю на кабину, а прадеды привязывают рюкзаки возьми площадку сзади. Мы усаживаемся. Поливая сальность струей солярного выхлопа, лесовоз трогается, вытягивая вслед за из себя длинненький повозка со рогами, живой портрет машина держи лафете.

Щебневая мостовая везет непосредственно до увалам. Нас валяет вместе с боку возьми сторона равным образом подбрасывает. Мы цепляемся товарищ вслед друга. Тютин подле толчке пинает себя коленом во скулу да лезет во глотка грязным пальцем обшаривать зубы. Дизель ревет, лязгают цепи, которыми скрепляются штабеля бревен, подскакивает равно грохочет прицеп-тележка, мотая рогами.

По обе стороны трассы громоздится тесный, старый ельник, на толще которого беспричинно проскакивают белые пряжа берез. Снег на нем лишь начал сходить, равно наст изредка изъеден обугленными разводьями проталин. Косой хворост оброс бурой пеной с плесени. Проселки, по образу выстрелы, негаданно хлопают сообразно глазам неожиданным светом. На обтаявших, грязно-волосатых полянах топорщатся треноги изо жердей в целях будущих стогов. А от времени до времени получай плече кряжа лесочек расступается, да да мы от тобой видим синие, холмистые дали, исчезающие на дымке, равным образом по-над ними – кривые изломы далеких, высоких шиханов.

Наконец со временем очередного поворота внизу около склоном взблескивает извив реки. Большая проплешина вырубки, все заросшая мелкими березками, вполоборота сползает через дороги для берегу.

Наш лесовоз останавливается. Отцы спрыгивают, ковыляя получи занемевших ногах. Я достаю двум бутылки водки равно лезу на кабину.

– Ты у них учитель, аюшки? ли, какой? – спрашивает водила, принимая бутылки. – Чего учишь?

– Географию, – говорю.

– Я как и во школе любил географию… – мечтательно говорит водила. – Молодец парень. В наше-то промежуток времени хочешь сызнова чему-то порекомендовать сих оболтусов… На! – И возлюбленный неожиданно протягивает ми инверсно одну бутылку. – Держи. Вам очень может быть симпатия нужнее будет.

– Спасибо… – огорошенно гарантирую я.


Поныш, каковой в летнее время был шириною кой-как ли во двадцать шагов, теперь разлился так, что-то затопил ельник получай противоположном берегу доколь конца нет глаз. Весна выдалась поздняя равно дружная. Талые воды со склонов гор, изо урочищ хлынули сплошным потоком. Этот река высунув язык нес сорванные ветки, источенные льдины, куски мха равным образом дерна, недогнившую листву, обломки коры, черную траву. На стволы деревьев накрутило юбки изо бурого мочала. Грязная слюна тянулась по части быстротоку, сбивалась во комья надо водоворотами. Поныш был мутным, наравне самогон.

Наши рюкзаки распотрошены, а принадлежности разбросаны средь чахлых березок. Я обучаю отцов правильной укладке. Напялив красные спасжилеты, отцы, ругаясь, безнадежно бродят сообразно берегу, таща приманка манатки так во одну кучу, ведь во другую. Управляемся полегоньку следовать один вместе с половиной часа.

– А в эту пору приходится жерди интересах каркаса вырубить, – говорю я.

Отцы насупленно сидят общей толпой равным образом злобно курят. Я лицемерно насвистываю, поигрывая топором. Наконец на насупленной куче нарождается угрюмое бурчание, которое незаметно перерастает во яростную брань. Отцы решают, кому шагать ради жердями. Наконец изо кучи спиной вперед нате четвереньках вылетает Тютин, встает, забирает у меня бердыш и, хныкая, сутулясь, утаскивается на березки. Все сидят, ждут, молчат, курят. Я тоже. Тютин возвращается вместе с охапкой тоненьких сосенок.

– Это чересчур хлипкие, – говорю я. – Нужны попрочнее.

– Ты, блин, Жертва, дергай в который раз после дубинами! – орет Градусов.

Девочки уходят во сторону и, отвернувшись, усаживаются получай берег. Отцы лежат. Я не проронив ни слова курю. Тютин на известном расстоянии стоит только во кустах, во вкусе олень.

– Ладно, – говорю я. – Пусть крепь полноте изо тонких жердей. Но учтите: пишущий эти строки предупреждал, который они могут сломаться.

Я объясняю, как бы строится катамаран. Показываю, равно как насыщать гондолы. Всем моментально кажется, что такое? сие самое легкое. Градусов, Демон равным образом Овечкин устремляются ко мне. В свалке Градусов овладевает насосом равно бьет им всех сообразно голове. Что ж, пущай качает Градусов.

Я учу вязать раму. Все вместе с мрачным предчувствием смотрят для меня, обступив полукольцом да засунув пакши на карманы. Молчат. Я вяжу. Все смотрят. Я вяжу. Все смотрят. Я говорю:

– Человек может впериться весьма возьми три бебехи на мире: получай истлевающий огонь, сверху повергающийся к ногам харкотина равным образом держи чужую работу.

Борман, трудно кряхтя, присаживается возьми корточки равным образом в свой черед берется из-за веревки. Нехотя для нему присоединяется охающий Чебыкин. Потом понурый Овечкин. Демон равно Тютин по старинке лежат во березках.

Катамаран пусть себя на здоровье равно медленно, только строится. К шаткой раме изо тонких жердей пишущий сии строки приматываем цифра гондолы – за двум во ряд. Потом натягиваем сетку, прикручиваем чалку равным образом еще в любви и согласии спускаем свое корабль держи воду. Все задумчиво разглядывают его.

– Эротично получилось, – говорит Чебыкин.

– У нас на деревне также единственный мальчоночка плавал-плавал сверху липовый лодке равно утонул, – тихомолком говорит Тютин.

Все на века замолкают.

– Бивень, – под конец говорит Градусов.

– Ну, делите места, – предлагаю я. – Мое – одесную нате корме.

Справа в корме – сие поляна командира. Отцам а по какой-то причине кажется, что такое? места держи корме – чуханские, а чисто барские места всего лишь в носу. Градусов падает лицом вниз возьми влагалище правой гондолы, обхватывает его руками равным образом орет, зачем во всем сокрушит пилораму. Чебыкин равным образом Овечкин отдирают его. Тютин прыгает вокруг, доколь градусовский ичиг на беду отнюдь не заезжает ему перед дых. Тютин укладывается получи землю в фас долу равным образом молчит. Пока Чебыкин да Овечкин дергают ради сматываем удочки во неравные стороны Градусова, Борман бойко да предприимчиво пришнуровывается сверху влагалище левой гондолы. Ушлый Демон пристраивает свое скарб из-за задом Бормана. Потом на четверых они как ни говорите отрывают бьющегося Градусова. Чебыкин складно занимает правое носовое место, а Овечкин – поприще после задом Чебыкина. Градусов выдергивается с рук Бормана да Демона да начинает отвергать с катамарана устойчиво пришнурованный ко каркасу вещевой мешок Чебыкина. Все опять-таки оттаскивают Градусова равно кричат ему, что-нибудь алкаши сидят для корме равным образом невыгодный рыпаются, пример Географ. Градусов безумно плюет держи рюкзачище Чебыкина да пусть будет так нате корму. Я помогаю разместиться девочкам – Люське преддверие Градусовым, а Маше пред собою. Оклемавшийся Тютин поднимается да видит, зачем ему осталось полоса только посередине катамарана. Надо исключительно выбрать, идеже теснить – с правой стороны либо — либо слева. Тютин беретик весло, забирается зачем-то возьми пригорок равно веслом долго, вдумчиво машет там, примериваясь, из что за грабки ему довольно складно загребать. Выясняется, что такое? удобнее не без; левой. Он укладывает особенный вещевой мешок получи левую гондолу. Градусов грозится, почто если бы увидит под с лица кусок Жертвы, ведь разом раскроит его в фиг. Тютин, вздыхая, смирно переползает возьми правую гондолу. Сражение утихает.

– А теперь, – говорю я, – нужно переться вслед дровами получи и распишись обед.

Отцы точно вкопанный сидят на березках – злые равно молчаливые. Курят.

– Пацаны… – опечаленно просит Люська. – Чего ваша сестра по образу эти… Борман…

– А фиг ли я?! – огрызается Бармин. – Всегда: Борман! Борман!… Самый резкий, что-то ли? Вон Демон нехай идет!

– Я неграмотный могу. Я руку порезал. Вот, смотрите.

– Ты что такое? руки приманка суешь ми во харю?! – орет Градусов. – Отжимайся! Я в свою очередь ногу стер! Ну равно что?

– Нога – далеко не рука, ею дровишки малограмотный рубить.

Свара разгорается из новой страстью. Вскоре сделано всё-таки орут, бьют себя на грудь, швыряют союзник другу кельт да размахивают увечьями. Тютин помаленьку откочевывает для кустам.

– Викторка Сергеевич, – истомленно говорит Маша. – Вы а видите – никакого костра они безвыгодный сделают… Может, учинить без затей перекус?

– Во-первых, – убежден я, – они сейчас постоянно сожрали, сколько взяли с дома…

– Я никак не сожрала, – ахнуть неграмотный успеешь вставляет Люська.

– Во-вторых, – продолжаю я, – потерпите, девчонки. Так надо. А в-третьих, идемте на пан да слопаем Люськины пироги втроем.

– Нехорошо втроем, – категорично говорит Маша. – Делить – беспричинно получи всех.

– Маша, – говорю я. – Не старайся осознать меня, а не мудрствуя лукаво поверь. Потом самоё увидишь, зачем моя особа окажусь прав.

Марина испуганно молчит.

– Да верит возлюбленная вам, только лишь выделывается, – говорит Люська.

– Дура, – краснея, отвечает Маша.

Мы сам-третей тазы во лесочек равным образом с годами съедаем Люськины бутерброды, вафли равно чипсы. Когда помощью получас пишущий сии строки возвращаемся, прадеды на живописных позах хмурно лежат для берегу.

– Вон дрова… – цедит ми Градусов да носком сапога поддевает небольшую кучку срубленных березок.

Я поднимаю одну березку равно сгибаю ее подковой.

– Это далеко не дрова, сие веревки сырые, – говорю я. – К тому но их мало. И идеже рогатины на костра? Где перекладина? Где котлы вместе с водой? Где огонь?

Отцы далеко не отвечают.

– В общем, так, – подвожу совокупность я. – Чтобы откопать пространство пользу кого ночевки, да мы от тобой выплываем стоймя сейчас. Позавтракаем равно пообедаем на ужин.

И гляди пишущий сии строки плывем. Я эдак растянуто ждал, когда-когда а смогу дать реальное интенция на сии простые слова: пишущий сии строки плывем. Запястьями, висками, кончиками ушей моя персона ощущаю влажную обновленность воздуха. От каждого гребка получи желтой воде закручиваются двум воронки, равным образом тканье их напоминает маскарон ионической капители. Когти тоски, ась? единый годочек ржавели на моей душе, полегонечку разжимаются. Мне кажется, что-то впервой из-за долгое эпоха автор этих строк двигаюсь в соответствии с дороге, которая приведет меня для радости.

Отцы беспричинно забыли, аюшки? они голодные равно уставшие. Они ошалели через того, аюшки? углубленно плывут по части настоящей речке на настоящей тайге. Они несуразно гребут во непохожие стороны равно гогочут.

– Эротично!… – балдея, бормочет Чебыкин.

Поныш как пуля катится промежду ельников – блестящая, янтарная с заката тротуар в ряду двух черных, высоких заборов. Над как из рога изобилия целесообразно гам – журчат кусты, гулом отзывается пространство. Мимо нас нимало подле – по малой мере веслом дотянись – мелькают еловые лапы. Вечер сгустил всегда краски, на цвета тропических рыб расписал хвосты да плавники облаков. Дикий, оранжево-красный граница неба дымно равным образом неясно глядит получай нас бездонным водоворотом солнца. Надувная миска равно ладонь человечков бери ней – в середине грозного таежного океана. Это что решалка у горла, в духе первая любовь, что последние стихи.

– Географ, а в чем дело? сие вслед за тем впереди? – спрашивает Борман. – Дом?

– Может, Пермь? – вместе с надеждой предполагает Тютин.

– Доплывем – увидим, – говорю я.

– Блин, сие но скалы!… – кричит Чебыкин.

По длинной дуге ты да я несемся вперед. И смотри через поворота насупротив нам равно выспрь лезут каменные стены. Ельник оттягивается во сторону, что штора.

Не попросту огромная, а исключительно огромная скала, в духе гребенный игуанодонт во траве, лежит получи левом берегу на еловых дебрях. Чебыкин продолжительно свистит ото ужаса либо — либо с восторга. С таким свистом падает бомба. Отцы перестали грести, уставившись получи и распишись каменные кручи.

На общем скальном фундаменте, повдоль которого летит Поныш, громоздятся банан кривых утеса. Левый на расколот для три зубца, а контрреволюционный расщеплен получи и распишись четыре. И в кругу утесами фантастическим сверлом ввинчивается вверх, разбухая получай конце, узкая щербатая вышка – Чертов Палец. Семь пиков – семь Братьев, камень Семичеловечья. Еловые копья вонзаются Братьям подо ребра.

Поныш затягивает нас перед скалу. Мы слаженно задираем головы. Грубая кладка. Старые сколы. Дуги пластов что потрескивают подина давлением неимоверной тяжести. Трещины равно рубцы, покрытые размывами вешних водостоков да бурым лишайником. Из расщелин, равно как орудийные стволы с амбразур, торчат обломанные стволы рухнувших с птичьего полета деревьев. И покамест языки каменных осыпей, равно груды валежника во теснинах, равным образом почившая берег монолита ради ветвями засохших елок. А в соответствии с гребню в страшной высоте – край сосновых крон, алых через заката.

И неожиданно Борман начинает орать, лихорадочно дергая веслом. Я роняю соображение от вершин для реку. Волосы сотрясаясь прокатываются сообразно моей голове. Поныш почти скалой чисто бы спотыкается что до длинную плиту по-другому русла да летит кувырком. Блестящий слив скатывается в соответствии с плоскости плиты и, наравне нож, вонзается на бурлящую пенную кашу, изо которой вылетают фонтаны брызг.

Наш плот бочком заходит во струю. Через мгновение нас перевернет.

– Левый борт, греби! – ору я.

– Табань! – орет Борман.

– Чеба, раззява, убью! – орет Градусов.

– Назад! – высоко вопит Чебыкин.

– Поворачивай! – верещит Овечкин.

– А-ы-ы!… – взвывает Тютин.

Я табаню, во всех отношениях корпусом откинувшись взад да носками сапожок закрючив перекладину каркаса. Цевье весла хрустит с напряжения, а из-под лопасти ползет пена. Катамаран вздрагивает, поворачивая бегемотово физика насупротив препятствию. Мне кажется, зачем во спине у меня ото натуги рвутся веревки. Мы вплавляемся во слепящее возьми закате риноскоп потока равно во собачка ухаем внизу до сливу.

Белое бурление проглатывает Бормана равным образом Чебыкина, впоследствии Демона да Овечкина. Катамаран прогибается посередине, равным образом ажно через лавинообразный обрушенье воды моя персона слышу треск лопающегося каркаса. Отцы выныривают, а шипучий язычина катится сквозь Тютина равным образом расшибается об коленки Маши да Люськи. Словно получив пинок, хоть выжми торнадо вылетает с порога, чуть-чуть исключительно чиркнувшего нас вместе с Градусовым соответственно сапогам.

И здесь аз многогрешный вижу, наравне Тютин сразу начинает шаг за шаг увязать во каркас. Тютин молчит. На лице у него остаются только лишь пугающей величины глазищи да маленький, грудь в грудь сокращенный рот. Каркас разломился напрямик посередине, идеже стыкуются двум испарения гондол – так поглощать подина Тютиным. И в настоящее время торнадо не торопясь разделяется возьми двум половинки.

– Держи Жертву!… – первым орет Градусов.

Маша, Люська равным образом Овечкин разом вцепляются на Тютина, тот или иной торчит изо каркаса ранее по мнению пояс, в качестве кого Ивася Коровий Сын изо промозглый земли. Теперь Тютин – единственное связующее элемент посредь двумя половинками нашего катамарана. Он висит посреди ними по части недро на воде, как бы амбарный мультилок в ряду створками ворот.

– К берегу! – командую я.


Полянка подвернулась приёмом задним числом Семичеловечьей, по-под ее левым плечом. Озверев с передряг, деды выволакивают торнадо сверху прибрежье равным образом набрасываются получай работу, словно бы сказочные молодцы. Вмиг образуется армия – кострище, взгорок рюкзаков равно палатка, грандиозный десятиместный шатер. Не переодеваясь, предшествующие поколения мчатся вслед дровами да сквозь одну минуту сделано возвращаются. Овечкин тащит охапку сухих сосенок, Демон – еловые лапы, Тютин – трухлявую валежину, Чебыкин – пень. Градусов за спиной всех, выпучив зеницы равно оскалившись, везет огромадное бревно, вспахивая им землю, что плугом. Стараясь ждать прежде темноты, разжигаем костер, развешиваем возьми просушку одежду, рубим дрова, вяжем новоявленный крепь пользу кого катамарана.

Закат стекает ко горизонту, равным образом по-над еловой пилой гаснет последняя багровая полоса. Четыре зубца Семичеловечьей вновь освещены, а остальное заволакивают сумерки. По затопленному лесу возьми другом берегу пробираются гривы тумана. В воздухе ровно плавают призраки – по образу тени, отслоившиеся через вещей. В насыщенной синеве неба надо хищными елками с чувством зажигается Луна – белое волчье солнце.

Жизнь во нашем лагере мало-помалу стягивается ко костру. Девочки чистят картошку нате ужин. Вбитые колышки обрастают распяленной ради просушки одеждой, на правах огородные пугала. С ветвей березы получи краю поляны, наравне паруса, свисают подмокшие спальники.

– Какой елда бери мои слуга свое паршивое шмотье повесил? – орет с березы Градусов. На фоне звездного неба, по образу птицы, пролетают кюлот равным образом свитер.

Тьма сгущается окончательно. Я чувствую, зачем для лицу, ко рукам можно подумать прикасается тонкая, фригидная паутина. Это ложится ночная роса. В свете костра наша поле похожа получи остров, всплывающий с пучины мрака выспрь для луне. Огонь ведь стелется в области углям, так перед ветром от реки неестественно топорщится на различные стороны равным образом дрожит. При сполохах изо окружающей черноты, во вкусе морды любопытных лесных страшилищ, высовываются сразу так березовые рога, ведь усы тальника, так вынюхивающий носишко пня, ведь насупленные еловые брови. Стена Семичеловечьей, встающая по-над нашей поляной, на плещущем свете костра похожа в занавес изо багрового бархата, кто лещадь ветром величественно колыхается, опадает да опять вспучивается.

На пирушка ты да я тушим картошку. Должность шеф-повара выбрал себя Градусов. Отцы также вертятся вкруг котлов, так подкладывают дрова, в таком случае просовывают ложку, ради попробовать. Градусов лупит всех по части рукам, по части затылкам поварешкой равно командует:

– Борман, открывай консерву!… Уйди отсюда, сволочь, со своей помощью! Щас вроде помогу сапогом за зубам, всю пенсию сверху стоматолога потратишь!… Овчин, бивень, твоя милость ась? объединение костровой варежке топчешься?… Перцу надо! Чеба, у тебя перец?… Демон, сбрызни, конечный крат говорю!… Жертва, неси полено! «Зачем, зачем» – в области башке тебе треснуть, гляди зачем!… Митрофанова, какого пенис картошку где-то объемисто порезала? В зевало малограмотный влезает!…

– Т-що тебе малограмотный нравится? – возмущается Люська. – В твой-то рот, безусловно чтоб безграмотный влезло? Орешь, в качестве кого потерпевший…

Наконец да картошка, равным образом напиток готовы. Их ставят получи и распишись землю. Мария не без; поварешкой готовится раздавать. К ней со всех сторон тянутся тарелки. Градусов, ругаясь, пролезает вперед, отпихивая Демона.

– Кто глазки пучит, нуль безвыгодный получит, – требовательно говорит ему Мария равным образом первым накладывает Тютину.

Но малый звук ложек случайно бегом замедляется. Картошка пересолена в такой мере круто, что-то у меня трещит на щеках.

– Хто, хаты, солил, в дополнение меня? – хрипло спрашивает Градусов.

– Ну, я, – из достоинством говорит Борман. – Я люблю солененькое.

– И я, – удивляется Люська. – Дак че, немного погодя недосолено было…

– И я, – добавляет Чебыкин. – Но только лишь одну ложку.

– И автор ложку, – кается Овечкин.

– А у меня камешек упал… – пищит Тютин.

– Какой камушек?… – с убитым видом спрашивает обалдевший Градусов.

– Соляной камушек… Из пакетика…

– А ты-то, Жертва, во вкусе ко котлу прокрался? – Градусов, кажется, едва-едва безграмотный плачет. – Ты а во кустах ползал, рухлядь свое искал…

– Ну… искал сапоги, которые твоя милость выбросил, гуртом равным образом посолил.

– Нет уж, – безапелляционно заявляю моя особа равно отставляю тарелку. – Лучше присутствовать ноне голодным, нежели грядущее холодным. Давайте водку пить.

Приуныв, голодные предшествующие поколения отставляют тарелки. Однако Градусов от далее сверху висках настойчиво давится картошкой.

– Если до этих пор взять хоть сколько-нибудь съем – безошибочно проблююсь, – хрипит симпатия и, наравне чертилка на сердце, втыкает ложку на рот. Мгновение симпатия сидит зажмурившись, от полной пастью. Потом закрывает ладонью рыло равно мчится во кусты. Возвращается некто бледный, в дрожащих ногах. Молча зачерпывает кружкой с котла чаю да делает чувственный глоток. Тотчас его тараньки вывинчиваются с орбит, равно возлюбленный вновь улетает на кусты.

– Смотреть надо, изо какого котла черпаешь, – назидательно говорит Тютин. Отцы ржут, валясь корешок получай друга.

Борман встает и, утирая глаза, уходит. Через подождите возлюбленный приносит большую бак из водкой равным образом бутылку вина.

– Для девок, – примерно поясняет он. – Небось водку они не я неграмотный станут…

Люська визжит да хлопает во ладоши. Марина улыбается. Из кустов, шатаясь, значит несчастный, нежный Градусов.

– За сколько выпьем? – разлив, безубыточно интересуется Борман.

– Давайте из-за Географа, – благородно предлагает Чебыкин. – Что никак не насвистел равным образом всамделишно взял нас во поход.

– И чтоб ваш брат его во командиры вернули, – добавляет Люська.

– Нет. За Географа, конечно, выпьем, однако во командиры его безвыгодный вернем, – точно ограничивает Борман, равно ты да я выпиваем.

– Дак который ж в таком разе у нас командир? – спроста спрашивает Люська.

– А нате фиг возлюбленный нужен? – пожимает плечами Демон, приобнимая ее.

– Мы по сию пору – командиры! – с сознанием собственного достоинства заявляет Чебыкин.

– Вы, пацаны, конечно, по сию пору командиры, – говорит Люська, – токо торнадо сломали, ага отнюдь не жрали ни на обед, ни на ужин…

– Так выбирайте одного командира, – подсказываю я.

– Давайте Чебыкина, – безотлагательно предлагает Люська.

Демон уязвленно убирает руку со Люськиной талии.

– Ты что, дура? – изумляется Чебыкин. – Не-е, аз многогрешный никак не умею…

– Тогда давайте Деменева, – не теряя времени меняет отзыв Люська.

– Куда, нате хрен, Демона! – орет Градусов. – Ему а всё-таки пофиг!

– Тогда Овечкина, – говорит Люська.

– Я свою кандидатуру снимаю, – углубленно говорит Овечкин. – А ты, Митрофанова, сколько – мирза у нас?

– Дак че! Вы но молчите! Надо но кому-то предлагать!

– Я хочу существовать командиром, – ограниченно заявляет Тютин.

Отцы роняют кружки, хватаются после животы, валятся из бревен. Мария хохочет что-то около звонко, что-нибудь отзывается отзыв получи и распишись Семичеловечьей.

– Уйди, уйди, Жертва! – визжит Градусов, пихая Тютина. – Уйди, щас умру!…

Когда до этого времени отсмеялись, Градусов утирается равным образом заявляет:

– В общем, меня нужно командиром.

– Тебя? – вместе удивляются все.

– А кого а еще? Вас, ась? ли, бивней?

– Дак твоя милость ж дурак… – обескураженно говорит Люська.

– Ты по сию пору момент надрывать грудь будешь, – со страхом добавляет Тютин.

– Я?! Да эпизодически пишущий эти строки орал, ты, скот?! – орет Градусов.

– Орешь – больше, нежели весишь, – соглашается со Тютиным Маша.

– Чего гадать, единственный Борман равным образом остался изо нормальных, – нетрудно решает проблему Чебыкин.

– Уж даже если неграмотный Виктора Сергеевича, ведь Бормана, – поддерживает Чебыкина Маша.

– Бормана, да? – кривится Градусов равно злобно плюет во костер. – Ну ладно! Ну равным образом выбирайте себя Бормана, когда такие пробитые! Только ми спирт отнюдь не начальник! Я ему сдаваться далеко не буду!

– Да да фиг из тобой, – тихонько говорит Борман.

Мы пьем дальше. Летят во огнище дрова, летят во кусты пустые бутылки, летит для небу огонь, летят звезды, летит равным образом кружится мiровая на моей голове, летит время.

– Я до этого времени вовек столько отнюдь не пил!… Я пока что в жизнь не таким пьяным неграмотный был!… – изумляется Чебыкин, подставляя кружку.

– Водки? – спрашивает Борман, когда-никогда у девочек кончается вино.

– Капельку, – говорит Маша. – Я прежде никогда в жизни ее малограмотный пробовала…

– А аз многогрешный равным образом пробовала, равным образом пила! – заявляет Люська. – Сто раз! Однажды сверху дне рождения у Цыплакова…

– Лю-ся, – укорительно одергивает ее Маша.

– У нас на деревне во прошлом году сам мальчоночка напился водки равно умер, – рассказывает Тютин.

Голова моя полна цветного тумана.

Тютин напивается первым. Это замечают, если спирт неожиданно затягивает какую-то заунывную песню. Борман оттаскивает Тютина во палатку. Оттуда маленько единаче доносится пение, а позднее стихает.

Следующей приходит колонна увлекшегося Чебыкина.

– Что-то мы ранее напился эдак эротично… – бормочет он, осоловев.

По круглый симпатия также уходит на палатку да лишше никак не возвращается.

Вскоре ото компании откалывается Градусов. Какое-то минута дьявол в некоторой степени ожесточенно втолковывает пню получай поляне, далее весь исчезает. Через пяточек минут с кустов доносится большой храп. Мы со Борманом айда туда. Градусов спит держи земле, ворота его расстегнута. Называется, погрузился во сон, невыгодный надев кальсон. Вдвоем со Борманом автор штабелируем Градусова вместе с Тютиным равным образом Чебыкиным.

Демон, видимо, намеревается напоить Люську из какими-то темными целями. Он однако подливает ей равно себе. Люська хлещет водку да едва румянится, а Демон из оловянными глазами ранее раскачивается сообразно кругу. Борман из-за крепь ставит его получи и распишись сматываем удочки да нацеливает получи и распишись палатку. Демон со трудом, однако попадает туда. Доносится его сладкий-пресладкий голос:

– Люсенька, дорогая…

– Убери протезы, бивень! Щас в качестве кого дам на пилораму – полноте тебе Люсенька дорогая!…

Мы хохочем. Люська живо глядит бери Бормана. Смущенно покряхтывая, Борман предлагает ей прогуляться. Они уходят на лес. Я остаюсь от Машей да Овечкиным. Краем ставни автор этих строк вижу, в духе Овечкин политично беретик во грабки Машину ладошку. Н-да, незаинтересованный – лишний… Я забираю остатки водки на бутылке равным образом отправляюсь получи и распишись суша Поныша.

Я сижу сверху берегу Поныша, пью водку, курю, смотрю для залитый лес, сверху туманную через луны реку, бери скалу Семичеловечью, которая призрачными парусами белеет вдали. До меня долетает гвалт порога, разломившего выше- катамаран. Все небосклон по-над Понышем заполнено серебряными серпами, треугольниками, бумерангами.

Хмельная скукота сосет душу. В голове красиво лишь одно: Маша… Маша… Маша… Я косой утопиться с того, который таково неравен со ней. Я накануне хрипа на буфера завидую без дальних разговоров Овечкину. Я допиваю водку да объединение топкому берегу лезу умываться. Я бросаю во глазищи холодную, тяжелую воду, а позднее погружаю во нее харя равно руки. Пусть магистраль смоет мои желания, вроде грязь. Разве автор безграмотный обрел того, что такое? хотел?

Я возвращаюсь нате поляну равным образом лезу на палатку, холодную да темную.

– Витюха Сергеевич, а что-нибудь будущее делаем? – втихомолку спрашивает Борман.

– До обеда лезем нате Семичеловечью, позднее – плывем…

– Может, малограмотный полезем? Времени-то мало…

– Надо, Борман, – категорично говорю я. – Иначе на какого хрена на турне идти?

– Ну, вроде скажете. А моя персона во дежурных получай будущие времена забыл назначить.

– Назначай меня, – советую я. – Все так же пишущий эти строки первым проснусь.

– Тогда получите во напарники Градуса, однова вам такие друганы…

В палатку залезают Марианна из Овечкиным. Пошептавшись, они расползаются до своим местам. Машино район – среди мной равно Люськой. Я сознательно лег так, чтоб обвести забором собой девочек с ночных посягательств пацанов. Я шепотом протягиваю руку. Мария ложится держи нее. С секунду возлюбленная лежит неподвижно, можно подумать ждет, сколько пишущий эти строки руку вытащу. За эту секундочку вместе с меня сходит семь потов.

Потом Марианна поворачивается ко ми задом равным образом устраивается получи моей руке поудобнее. Я неслышно обнимаю Машу да прижимаю для себе. Затем коряга моя накрывает Машину грудку. Я целую Машу во макушку.

И внезапно во тютинском спальнике чисто взрывается граната.

– П-Р-Р-Р!!! – чудовищно тарахтит Тютин равным образом спросонок бормочет: – Ой, мамочка… П-Р-Р-Р!!!

Некоторое миг надо нами по мнению инерции висит тишина, а дальше да я, равно Борман, равным образом Овечкин чохом разражаемся гомерическим хохотом. И Машина грудка убористо клюет меня на ладонь. Мы ржем накануне кашля, поперед хрипа. Тютин дрыхнет старым порядком безмятежно. Я вытаскиваю руку из-под Машиной головы – какая медянка туточки любовь? – да поворачиваюсь для Маше спиной.

Вторые кальпа

Я просыпаюсь во таком состоянии, ровно всю нощь провисел во петле. Еще никак не открыв глаза, моя особа вслушиваюсь на себя равно ставлю диагноз: жестокое похмелье. О господи, равно как а ми плохо…

Все до сей времени спят. Я вываливаюсь изо палатки возьми улицу. Холодно, как бы на могиле. Моросит. Стена Семичеловечьей покрыта морщинами, что шхеры дрожала ото стужи, в некоторых случаях застыла. Над затопленным лесом острог полумгла. Где вчерашнее небо, плотно набитое звездами? Сейчас оно белыми комьями свалено по-над головой.

По нашему лагерю можно подумать проскакали монголо-татары. Все манатки разбросаны. Тарелки втоптаны на грязь. В открытых котелках нужно вода. В черных, мокрых углях кострища – обгорелые консервные банки.

Я бреду для кострищу равным образом усаживаюсь держи сырое бревно. Дождь постукивает меня на голову, кажется укоряет: дурак, что-то ли? Дурак. Раз напился, так, конечно, дурак. Я закуриваю. В голове начинает формироваться немалый волчок. Хочется пить. Хочется спать. Нич-чего неграмотный позывает делать.

Похмелье, плохая тихая – они малограмотный токмо на моем теле, безграмотный всего лишь во природе. Они на душе моей. Это у души трясутся цыпки да подгибаются ноги. Это у нее неярко на голове равным образом ее тошнит. Это на ней будь по-твоему припустил да свежесть лижет кости. А самостоятельно моя персона – сие бессчётно однажды порванная да бессчетно раз в год по обещанию связанная, истрепанная равно ветхая кабель воли. И ми стыдно, в чем дело? за день до буква тесемка сызнова лопнула.

Мне неловко хуй Машей, в чем дело? мы в канун распустил руки. Ведь симпатия девочка, вновь почти не ребенок, а ваш покорнейший слуга напополам старее ее да взяв десять раз искушеннее, во сто однова равнодушнее равным образом во тысячу крата хитрее. Для нее, примерной ученицы, мы далеко не парень, малограмотный ухажер. Я – учитель. А получи и распишись самом деле автор – скот. Я могу выудить ото нее всего. Это несложно. Но что-то автор дам взамен? Воз своих ошибок, грехов, неудач, какой автор допер инда сюда?… Куда автор этих строк лезу? Маша, не во гнев будет сказано меня…

Мне позор под Овечкиным. Иззавидовался, приревновал… Нос разъело. Переехал ему отвали получи хромец кобыле. Пусть контия простит меня Овечкин. Хоть бы некто сносно малограмотный заметил!… Я хлеще никак не буду.

Мне имей совесть предварительно отцами. Свергли меня – мало, да? Опять напился! Изолировал их ото девочек – мол, владеть себя на руках неграмотный умеете. Не доверяю, мол. А сам?… Бивень!

Все. Самобичевание изнурило меня. Зоркие мои штифты издревле уж видят прислоненную ко противоположному бревну открытую бутылку. В ней наливка водки сверху рябине. Есть зелье получи и распишись рябине – значит, глотать Бог возьми небе. Я беру бутылку равно пью с нее. Потом ваш покорнейший слуга начинаю трудиться делами. Мир беспощаден. Помощи повременить неоткуда. Мне инда Градусов неграмотный помогает, хотя, посредь прочим, некто ныне в свою очередь дежурный. Я разжигаю костер, отогреваюсь на его тепле равным образом иду омывать котлы. Потом ворошу мешки от продуктами да начинаю понимать катеху нате завтрак. Конечно, в ряду делом невыгодный забываю равно по части бутылке. Когда возлюбленная иссякает, еда готов. Я трясу веха палатки равно ору: «Подъе-ом!… Каша готова!»

Я решил: кончено. Маши чище нет. Я ни одной живой души отнюдь не люблю.

Вершина Семичеловечьей – сие плато, поросшее соснами. Оно отлого скатывается для торчащим надо обрывом зубцам Братьев. Между зубцами – поочередный путаница кривых, мшистых расселин, загроможденных валежником.

Мы выходим ко кромке обрыва. Внизу – страшная пустота. Впереди, до самого горизонта, разливается отдаление тайги. Тайга туманно-голубая, возлюбленная поднимается для окоему пологими, медленными волнами. И слыхом не слыхать ни скал, ни рек, ни просек, ни селений – сплошная дымчатая шкура.

– Эротично!… – бормочет Чебыкин, хвалебно озираясь.

Прямо предварительно нами яко похитчик в нощи поднимается смертный статуя Чертового Пальца. Кажется, дьявол вырастает напрямую с недр ископаемой перми, с погребенных во толще костей звероящеров. Он гипнотизирует, в качестве кого вставшая стоймя кобра. Я чувствую его безмолвный, незрячий, фантастический представление через опущенные каменные веки.

– Фу, как бы смотрит… – ежится Люська.

Отцы побыстрее проходят мимо каменного столба.

– Географ, а на сии ущелья соваться-то можно? – спрашивает Чеба.

– Суйтесь, – разрешаю я. – Только далеко не звезданитесь откуда…

Чебыкин исчезает на одном с ущелий. Остальные что-то медлят. Неожиданно Чебыкин показывается для одном с зубцов-Братьев.

– Эгей, бивни-и!… – орет дьявол да машет руками.

– Слезай немедленно!… – вместе во ужасе кричат Марина да Люська.

Но Чебыкин, конец хохоча, карабкается дальше, исчезает после выступами, спускается во расщелины, появляется снова, ползая в соответствии с скалам, в качестве кого муха. С ледяным даром во животе пишущий эти строки слежу вслед за его передвижением. Я боюсь даже если вздрогнуть, можно подумать сим могу его столкнуть. Отцы кряхтят, бессознательно сдавливая кулаки равно напрягая мышцы. Люська закрывает лик ладонями. Я трясущимися руками вставляю на рыло сигарету фильтром открыто равно прикуриваю ее, ничто малограмотный замечая. Чебыкин взбирается держи последний, самый высокий, чуткий да недостижимый зубец. Он несколько вопит, размахивает шапкой, поворачивается для нам раком да хлопает до нему.

– Ну, все, ликвидация Чебе, – цедит насквозь щебенка Градусов.

– Там пещера-а!… – доносится до самого нас клекот Чебыкина.

Потом возлюбленный аллегро да сподручно лезет наоборот равным образом приблизительно бери полдороги сворачивает, в надежде выкарабкаться ко пещере покороче.

– Давайте в свой черед ко пещере двинем, – говорю ваш покорный слуга отцам. – Вон туда…

Мы спускаемся во мшистое, сырое, студень равным образом темное ущелье. Оно без поблажек равно ухабисто падает вниз. Отцы цепляются руками после мокрые камни, скользят бери сгнившей хвое равно склизких бревнах. Кое-где нам нужно прыгать из невысоких обрывчиков. Отцы исподнизу страхуют девочек. Мария меня нынче без труда безграмотный замечает.

Я иду последним равно думаю об этом. Мне еще безвыгодный совестно следовать вчерашнее, равно ми безграмотный очень через Машиного невнимания, а может, равно с открытой неприязни. Мне кажется, что такое? на душе автор заложил Машу кирпичами, равно как иллюминатор во стене. В душе чуть воздушный струя ото новой дыры в круглых цифрах во районе сердца – отнюдуже пишущий эти строки выломал кирпичи.

Впереди да внизу мелькает Чебыкин.

– Иди сюда, козел! – злобно орет Градусов.

– Отжимайся! – советует Чебыкин да со хохотом убегает следовать уступ.

Наконец автор выходим возьми ровную, голую площадку. Над нею на стене треугольная пизда пещеры. Отцы взбираются для входу равным образом заглядывают.

– Там обрыв, – говорит Овечкин.

– А в духе но Чебыкин спустился? – удивляется Люська.

– Бу-бу-бу-бу! – радостно доносится растолковывание с пещеры.

– Ага, – недоверчиво соглашается Борман. – Не безвыездно но такие макаки.

– У нас на деревне единовластно мальчуга лазил-лазил согласно скалам, упал равно разбился, – говорит Тютин.

– У вы на деревне живые-то мальчики так например остались? – интересуется Маша.

– Знаете, пупок развяжется Чеба залез? – спрашиваю я. – В древности каста схул была…

– …сортиром! – подсказывает Градусов равным образом ржет.

– …святилищем, да здесь, в площадке, стояли идолы.

– Каким святилищем? – удивляется Люська. – Разве в этом месте неизвестный жил?

– Здесь жили великие народы, что касается которых род людской ранее давным-давно забыло. Здесь были крепости, каналы, капища. Были князья, жрецы, звездочеты, поэты. Шли войны, штурмами брали города, могучие племена до смерти дрались посредь скал. Все было. И прошло.

Отцы слушают в новинку внимательно. На уроках во школе мы такого отнюдь не видал. По их глазам пишущий эти строки понимаю, зачем они ощущают. Они, конечно, в качестве кого да я, у Чертового Пальца также почувствовали тайный да невыразимый взгляд. И вона сегодня у них подо ногами можно представить свет заговорила. До самых недр, перед погребенных костей звероящеров, симпатия одновременно оказалась насыщенной смыслом, кровью, историей. Эта воодушевленность дышит с нее ко небу да проницает тела, равно как радиация владенья Чернобыля. Тайга да скалы нечаянно перестали бытовать дикой, безымянной глухоманью, во которой тонут убогие деревушки равно зэковские лагеря. Тайга равно скалы неожиданно стали чем-то важным во жизни, превыше равно нужнее многого, буде малограмотный всего.

– Географ, говорите погромче!… – слышится клекот Чебыкина.

– Лучше вылезай! – кричит на отчёт Борман.

– Фигушки, ваша сестра отбивать нападки будете… Географ, погромче!…

– Археологи проводили в этом месте раскопки, – рассказываю автор то, что-нибудь читал равно слышал для Семичеловечью, – нашли пропасть костей жертвенных животных да наконечников стрел…

– Ты, сколько ли, мослы растерял, Жертва? – Градусов пихает Тютина во бок.

– Нашел! Нашел! – с азартом орет с недр пещеры Чебыкин. – Наконечник стрелы нашел!…

Отцы с тревогой заметались пред пещерой.

– Вылезай, урод! – кричит Градусов. – Не тронем! Слово пацана!

Через некоторое срок Чебыкин вылезает да протягивает ми вытянутый камень. Отцы благовейно смотрят получи камень, трогают кончиками пальцев. Камень – обыдённый обломок.

– Что это? Стрела? Копье? – сияя, спрашивает Чебыкин.

– Кусок окаменевшего дерьма мамонта, – говорю я.

Отцы хохочут. Чебыкин обескураженно прячет булыжник во карман.

– Для вас, бивней, может, равно дерьмо… – самостоятельно говорит он.

Мы отвал вспять поднимай объединение ущелью. Я иду последним. Пацаны учесали заранее равным образом забыли ради девочек. Когда пишущий эти строки хочу приохотить Машу, возлюбленная оборачивается да взглядом отодвигает меня.

– Не надо! – злобно говорит возлюбленная и, помолчав, добавляет: – Я суммарно безграмотный хочу, с тем ваша милость ко ми прикасались!

Пообедав, ты да я собираем вещи, дай тебе отплывать. Борман понемножку беретка у меня консультации. А Марина меня отнюдь не замечает. Она сие делает малограмотный демонстративно, ась? само за себя означает какое-то внимание. Она отнюдь не замечает меня, на правах куверта никак не замечает развязавшийся шнурок. Но пишущий эти строки спокоен. Я знаю, почто Мария – моя. Я лишь никак не знаю, зачем ми со ней делать. В своей судьбе аз многогрешный отнюдь не вижу с целью нее места. От сего ми горько. Я ее люблю. И моя персона тяжелой болью рад, ась? я неотложно во походе. Поход – сие как бы сафари судьбы. Собирая у палатки рюкзак, мы слышу, во вкусе Мария разговаривает из Овечкиным. Они во палатке вдвоем. Им кажется, почто стены отделяют их с мира.

– Ты нынче непонятная… – разборчиво говорит Овечкин.

– Я нормальная, – жестко отвечает Маша. – Убери руки.

– Это через Географа?

– Не твое дело.

– А в духе а я? – позднее молчания напоследках спрашивает Овечкин.

– Решай сам.

Мне досада берет Овечкина. У Маши очень прочный характер. Другая шлягер – Люська. Когда я спускались не без; Семичеловечьей, симпатия грохнулась держи склоне, а впоследствии основы гнобить равно проситься получи руки.

– Ладно, ну-ка донесу, – согласился Борман.

Он усадил Люську в закорки и, покрякивая, потащил ко лагерю. Благо в чем дело? поперед него было метров двести.

– Градусов, твоя милость сегодняшний день дежурный, – в обеде напоминает Борман.

– Иди котлы мой, – поддакивает Люська, увиваясь вкруг Бормана.

– Одному западло! – рычит Градусов. – Пусть равно Географ чешет!

– Он ради тебя во фриштык дежурил, а твоя милость спал.

– Меня безграмотный колышет! Будить приходится было! И вообще, Борман ми малограмотный начальник! Я был сравнительно из чем него!

– А его подавляющая выбрало, значит, дьявол – командир!

– Пусть тут-то превалирующая равным образом моет котлы!… А твоя милость зачем раскомандовалась, когда возлюбленный командир? Сильно терпежу нет – что-то около командуй своим Борманом, а безграмотный мной, поняла, Митрофанова?

– Почему сие Борман мой? – опешила Люська.

– Он а тебя получи и распишись горбу таскает, как бы калита от дерьмом…

– Ну да пусть себе ваш покорный слуга на него влюбилась! – злится Люська. – А тебе завидно, ибо аюшки? твоя милость рыжекудрый да шнобель у тебя видишь такой! – Люська свободно разводит руки.

– Было бы чему завидовать! – без удержу кричит Градусов равным образом ешь — не хочу котлы. – Да пускай, в фиг, возлюбленный тебя любит, дерьма далеко не жалко!

Демон пугается, видя такую битву округ Люськи. Он пытается всунуться, так ни одна душа его далеко не замечает. Тогда вялый Демон во отчаянии решается получи подвиг. После обеда симпатия рапортует Люське, что-нибудь привязал ее ранец получи и распишись катамаран.

– Ой, спасибо… – заодно радуется Люська да немедленно кричит: – Борман, а че Градусов грязью кидается!…

Градусов ходит злой, ко во всем придирается, пинает вещи. В конце концов под отправлением оказывается, ась? всего-навсего возлюбленный снова равным образом никак не готов. Он носится объединение поляне равным образом орет:

– Борман, идеже муж рюкзак? Я его самый начальный собрал!

– Вон твой рюкзак, – тихонько кивает Борман во кусты.

Градусов выволакивает вещевой мешок равным образом с отвращением кидает его получи и распишись землю.

– Это по отношению ко всему какой-то чуханский, а отнюдь не мой!

– Это мой… – на полутонах пищит Люська.

Демон растерянно улыбается равным образом пожимает плечами.

С грехом полма автор выплываем.


Вновь нас слабит желтая, пьяная многословие Поныша. Вновь летят мимо затопленные ельники. Низкие облака не вместе тащатся надо тайгой. Длинные промоины огненно-синего неба ползут вдали. На дальних высоких увалах, куда ни на есть падает тепловой свет, цех зажигается ярким, мощным малахитом. На склонах горных отрогов издалека белеют затонувшие на лесах утесы. Приземистые, сильно сбитые каменные глыбы эпизодически выламываются изо чащи ко реке, как бы звери нате водопой. Вода слабит нас, бегут мимо берега, да линия, разделяющая небосклон равным образом землю, так нервически дрожит получай остриях елей, в таком случае отлого вздымается равно опускается мягкими волнами гор – чисто спокойное перспирация земли.

Под концерт у берегов начинают приветствоваться поваленные ледоходом деревья. Я тревожусь. Такие «расчески», упавшие не так реки, могут шутя продрать наши гондолы. Впереди автор вижу длинную сосну, треугольной аркой перекинувшуюся надо потоком. Достаточно порыва ветра, с намерением пич-пайн рухнула кверху равно перегородила дорогу, в духе шлагбаум. Я встаю нате катамаране закачаешься поголовно повышение равно гляжу вперед. Я вижу одну, две, три, покамест сколько-то елей, рухнувших на воду. Дело худо. Мы проплываем почти сосной, что около балкой ворот. Ворота сии ведут на правление валежника.

Катамаран обходит одну «расчестку», потом, чиркнув бортом, другую. Борман командует толково, минус нервов. Но третью «расческу» наш брат зацепляем кормой. Градусов сражается из еловыми лапами да вырывается изо них красный, лохматый, огульно исцарапанный.

– Бивень! – орет некто в Бормана. – Соображай, камо командуешь!

И словно по мановению волшебной палочки нас волочит возьми другую елку.

– Падайте в фас книзу равным образом вперед! – кричу я.

Экипаж, что мусульмане во намаз, падает из себя вниз. Мы влетаем перед елку. Сучья скребут согласно затылкам, согласно спинам, рвут тент, прикрывающий наше барахло. За шкирка сыплется сухая хвоя, древесная труха. Поныш жестокосердно выволакивает нас за другую сторону ствола.

– Ата-ас! – нечаянно во все горло вопит Чебыкин.

Мы налетаем бортом пока что уж получай березовую «расческу».

– Упирайтесь во нее веслами! – ору я.

дикий течения круглым счетом велика, почто весла кое-как безграмотный вышибает изо рук. Круша бортом сучья, автор врубаемся во крону. Я вцепляюсь во раму равным образом ногами принимаю толчок ствола. Я из всех сил отжимаюсь через него, воеже нас безвыгодный проволокло лещадь «расчесткой». Она лежит очень подло да без церемоний сгребет нас всех во воду, во вкусе ножом бульдозера. Поныш через нашего сопротивления ровно приходит на бешенство. Целый барабан за короткое время вырастает, бурля, по-под левого борта. Левая мотогондола всплывает получай нем. Мы кренимся возьми правую сторону, равно ролик всё-таки а вдавливает нас перед березу.

– Тютин, Маша, ясно сверху фальшивый борт! – командую я. – Всем прикрыть лысинку спасжилеты! Овечкин, руби растопка снизу!

Серой тенью мимо меня пролетает соответственно стволу Овечкин вместе с топором. Он седлает лайнер равно начинает бешено срубать его пред собою.

– Овчин, назад!… – надрываюсь я.

Овечкин молчит. Лицо его побелело. На лбу по-мужицки вздулись вены. Топор носится начинай подъем да вниз. Щепки клюют меня.

Оглушительный треск, хруст, плеск – сие оттяпанный ствол, обнимая торнадо всеми ветвями, рушится во воду. Фонтан брызг окатывает нас не без; Градусовым. Освободившись, торнадо несдержанно подходит вперед. Мгновение автор этих строк вижу Овечкина, сидящего поверху в обрубленном стволе, кой остается позади. А вновь при помощи морг Овечкин, равно как летучая мышь, прыгает получай валящий торнадо да падает грудью в корму. Мы вместе с Градусовым выволакиваем его изо воды. Поныш слабит нас тогда – свободных равно очумелых.

– Ты что, охренел?! – орет нате Овечкина Градусов. – Ты, который ли, Буратино, какой безграмотный тонет?!

Марина смотрит нате Овечкина потемневшими, серьезными глазами.

– Он фактически галилеянин нас!… – потрясенно говорит Люська.

– Еще «расчестка»! – путем червон минут кричит Борман.

Теперь, перегородив реку, во русле лежит кряжистая, разлапистая сосна. Вода клокочет на ее ветвях, волны во пене перескакивают вследствие ствол, недалече которого кувыркается равным образом толчется разнообразный плавающий мусор. Эту «расческу» наша сестра можем преодолеть, только лишь таща протащив частный плот вследствие шельфовый тальник.

– Левый борт, загребай! – командую я.

Мы основательно увязаем на кустах. Мы подтягиваемся вслед за ветки из всех сил, только торнадо отнюдь не лезет дальше. Я веслом меряю глубину.

– Чего зырите? – гневно кричу автор отцам. – Снимай штаны, будем толкать!

Борман как баран начинает перетягивать сапоги.

– Нам тоже? – оборачиваясь, спрашивает Маша.

– Куда вам, блин! – орет Градусов. – Сидите, далеко не рыпайтесь!

В свитерах, трусах да сапогах да мы не без; тобой соскальзываем на воду равным образом беремся вслед за каркас. Холод, вроде вампир, впивается во тело. Глубина туточки – незначительно повыше колен.

– Ты-то куда как лезешь? – орет Градусов в Тютина. – Помощник, блин, пятью кило совместно вместе с койкой!…

– Р-раз!… – командую я. – Р-раз!… И-эх!…

Всемером я волочем торнадо в области зарослям мимо упавшей сосны. Катамаран тяжеленный, равно как хворый слон. Голые фасции тальника царапают ноги. Мы скользим сообразно корням. Чебыкин равно Борман душа в душу падают, да поднимаются равно тянут дальше.

– Так но близкие струги тащили ватажники Ермака… – хриплю я.

Наконец не запрещается забраться наверх. Трясясь, деды натягивают бриджи напрямую получай мокрые трусы. Синий Градусов орет:

– Митрофанова! Доставай ми фуфырь да сухие рейтузы!

– Откуда? – пугается Люська.

– Щас в качестве кого скажу откуда!… Сидишь-то в моем рюкзаке!

Люська на скорую руку развязывает градусовский рюкзак. Она достает какие-то веревки, мотки проволоки, банки, свечи, маленькие машины непонятного назначения, равным образом до сей времени сие от ужасом передает Маше. Наконец для знать появляются огромные деньги семейники да чека водки. Я зубами распечатываю ее, пью с горлышка да пускаю согласно кругу. На моего мурашки будто бы льется горячая вода.

– Впереди льдистый завал, – убито говорит Борман.

Мы вытягиваем шеи. Поперек реки лежит елка, а для ней прибило целую гору льда. Его сколы равным образом грани искрятся получи и распишись солнышко – оказывается, тучи уж разошлись. И справа, да по левую сторону – непроходный потопленный ельник. Ни проехать, ни пройти. Затор.

– Что а делать? – остолбенело спрашивает Борман.

– Отжиматься, – говорит Градусов. – Конец фильма.

Чтобы разыскать поляну на ночевки, ты да я сворачиваем на затопленную просеку. Здесь – черная спокойствие равным образом покой. Гул Поныша гаснет. Мы не торопясь плывем в среде двумя стенами елей. Под нами видны размытые колеи. В чистой воде незыблемо висят шишки. Лес отражается непосредственно во себе. Ощущение общеземной тверди теряется. Вдали, после еловыми остриями да лапами, стынет широкая, ярко-розовая заря.

Поляну я нашли отнюдь не аспидски удобную – маленькую, неровную, кособокую. Однако подбирать далеко не с чего. Воды Поныша причудливыми узорами растеклись за лесу, оставив ото суши небольшие островки, соединенные гривками. Мы изнеможденно возимся вместе с лагерем, рубим дрова, разжигаем костер. Потом ваш покорнейший слуга предлагаю желающим уродиться вслед березовым соком.

– Блин, точно! – спохватывается Чебыкин равным образом бросается выискивать посуду.

– Тебе приходить соку? – пиано спрашивает Машу Овечкин.

– Я равным образом хочу! – ноет Люська. – Демон, принеси ми соку…

– Ой, ну да ну-ка тебя!… – пугается Демон, точно вкопанный бегущий получай земле не без; сигаретой на зубах. – Маленькая, почто ли?…

– Дак че, хочется…

– Принесу ваш покорнейший слуга тебе, малограмотный стони, – утешает Люську Чебыкин, целый завешанный кружками да банками.

– Ладно-ладно, Демон, автор этих строк запомнила, – обидчиво говорит Люська.

Втроем – я, Чебыкин равно Овечкин – автор пойдемте во глубина леса, вброд по мнению протокам. Некрутой уклон старого отрога круглый освещен закатом. Он сух, бесснежен, покрыт прошлогодней травой. Вперемежку от черными елями стоят пока что прозрачные соответственно весне березы не без; голубоватыми кронами равным образом розовыми стволами. От сего крутосклон издалека чем чертяка не шутит пестрым, наравне домашний половичок. Над ним изо синевы вытаивает бледная луна.

Чебыкин, узурпированный новой идеей, от ножом наперевес убегает вперед. Он, в качестве кого колокольчики коровам, подвязывает березам близкие кружки равным образом банки, лижет свежие надрезы, чмокает равным образом ахает. Я делаю неглубокую зарубку да сверху шнурке подвешиваю кружку. Нежно-восковая лес не без; неяркими жемчужными дугами годовых колец разом набухает прозрачными каплями. Я чувствую душок березового сока – тонкий, предутренний, росный. Овечкин в полном молчании равным образом отстраненно овчинка выделки стоит невдалеке.

– Овечкин, – окликаю я. – Знаешь, что такое? хочу тебе сказать… Марианна – сие отнюдь не Люся Митрофанова. Ей безграмотный нужны подвиги. А ми безвыгодный нужна тюрьма. А тебе безграмотный нужен приютный гробик.

Овечкин безграмотный отвечает, глядит во сторону. Я закуриваю.

– Да ваш покорный слуга понимаю, Виктуся Сергеевич, – под конец говорит Овечкин.

Чебыкин нате склоне мелькает посередь стволов. Он однако бегает ото кружки ко кружке, изумляясь этому тихому, незамысловатому чуду весны – березовому соку.

Мы возвращаемся на глубоких сумерках. Мы шагаем объединение озерам посредством блещущие, прозрачные равно яркие вертикали ночной тьмы. В кружках, которые пишущий сии строки бережно несем нате весу, – светящаяся вода. Над просекой, как бы зеленая карета, катится луна.

Борман ножовкой пилит бревнышки, чтоб позволительно было закатиться округ костра. Градусов варит ядреную гречневую сок из тушенкой. Мария равно Люська держат по-над костром весла, получай металлических лопастях которых сушатся подмокшие буханки. Весла похожи для опахала, а костерчик – в высокую чалму султана, усыпанную рубинами.

– Эх, водки бы без дальних разговоров было эротично… – надо кашей мечтательно вздыхает Чебыкин.

Мы выпиваем водки. Хмель несомненно пробирается во голову равным образом кажется окутывает органон тонкой, горячей тканью. Острее ощущается холод, только ото него ни одна собака ранее малограмотный мерзнет. Все ухайдакались из-за день, целое молчат. Но тишина у огня объединяет нас прочнее, нежели целое развеселые базары. Я знаю, который обозначает сие молчание. Оно обозначает север, ночь, половодье, заброшенность на тайге. Оно обозначает наше точка соприкосновения одиночество. Оно обозначает грозную неизвестность, ожидающую нас у ледового затора в Поныше.

Немногословно расходимся затем ужина. Я ухожу покочевать серьёзно на лес, закуриваю. Лес – что зимний безо свечей, от высокими сводами, со отшлифованным поперед блеска паркетом. Ощетинившееся звездами высота поднебесная замкнуто еловыми вершинами. Оно просеивается наземь полярным, голубоватым светом. Я стою да слушаю, что во полной тишине яко разбойник в нощи течет время, текут реки, течет экстравазат во моих жилах. Огонек моей сигареты – единственная крапинка тепла кайфовый вселенной.

Когда ваш покорнейший слуга возвращаюсь, насупротив ми попадается Маша. Я ужас прямо вижу ее на темноте. Мы в молчании глядим корешок держи друга. Я помню ее слова: отнюдь не прикасайся! Мы осторожный огибаем дружище друга равно расходимся. Но, сделав пару шагов, моя особа останавливаюсь да оборачиваюсь. Мария равно как овчинка выделки стоит равно смотрит сверху меня.

– Иди ко мне, – напоследях зову я.

Марианна медлит, а попозже по рукам ко мне. Я чувствую, что такое? можно представить бы ожеледь скользит около моими ногами, равным образом аз многогрешный проваливаюсь на любовь, по образу во полынью. Я обнимаю Машу равно целую ее. В холоде вселенной, идеже погас новейший уголек моей сигареты, ваш покорный слуга чувствую ласково Машиного тела лещадь одеждой, жарко ее волос, ее губ. Я расстегиваю чересседельник ее джинсов равным образом оголяю ее чресла – такие случайно горячие. Я тяну Машу вниз, равным образом возлюбленная поддается. Я чувствую, сколько без дальних разговоров возьму ее – по прямой бери подмоклый земле, во воде, держи дне морском. Но Мария сразу несложно уходит изо моих рук равным образом поднимается, отстраняясь.

– Нет, – истомленно говорит она. – Нет. Никогда.

Она отворачивается и, застегиваясь для ходу, по рукам на лес. Мир качается во моих глазах, в духе корабль. Качаются огромные колокола елей, равно звезды – по образу искры отзвеневшего набата. Я иду ко костру.

Никого нет. Я достаю недопитую бутылку. Я пью водку. Зеленая каретка катится надо черной просекой. Она катится по-над старыми горами, которые осели равным образом рассыпались, обнажив утесы, – где-то истлевает плоть, обнажая кости. Карета катится надо волшебной тайгой, через которую пробираются темные, холодные реки. В небе одно держи другое громоздятся созвездия. Я гляжу получи и распишись них. У меня питаться собственные созвездия, мои. Вот они – Чудские Копи, Югорский Истукан, Посох Стефана, Вогульское Копье, Золотая Баба, Ермаковы Струги, Чердынский Кремль… Целый бадняк моя персона далеко не видел их такими яркими.

Какая древняя земля, какая дремучая история, какая неиссякаемая сила… А держи ась? моя персона эту силу потратил? Я еще спешно лысым стану, позволено равным образом башли подбивать. И чисто автор стою по-под этими созвездиями со пустыми руками, из дырявыми карманами. Ни истины, ни подвига, ни женщины, ни друга, ни гроша. Ни стыда, ни совести. Ну в качестве кого но дозволено приближенно жить? Неудачник… Дай Небо ми никому малограмотный бытовать залогом его счастья. Дай Заступник ми безлюдно малограмотный обладать залогом своего счастья. И еще, дай Небо ми вздыхать сообразно ком людей равно существовать любимым ими. Иного примирения нате Земле ваш покорнейший слуга безвыгодный вижу.

Я допиваю водку у погасшего костра да равно как иду на палатку. Там темно, да автор этих строк вижу, ась? умереть и далеко не встать сне, выпростав руку с спальника, Овечкин обнимает Машу.

Третьи день

Я просыпаюсь с пронзительной стужи, которая лижет ми пятки. В палатке – атласистый дойный свет. Шатер провис. Половину днища занимает лужа. Демон дрыхнет, уходя во нее ногами.

Дрожа, мы вылезаю наружу. На улице частый снегопад. Поныш следовать Никта поднялся, равным образом отечественный фракция оказался нате острове. Водан борт палатки имеет смысл из первых рук во черном потоке. В низких, мутных тучах иллюзорно темнеют еловые вершины. Все округ на белом дыму. Ельник вполне засыпан снегом. Он есть смысл седой, кажется вслед Морана прошла тысяча лет. Половина лагеря перед водой. Костер затоплен. В квадрате с бревен с воды торчат рогатины, плавают, во вкусе во купальне, кружки, миски, обугленные головни.

– Застава, на ружье-о!… – ору я. – Тонем!

Отцы нераздельно из-за другим вылезают изо палатки равным образом охают.

– Воще жара-а!… – стонет Чебыкин.

– Ноги-то далеко не промочил? – спрашивает Борман зевающего Демона.

– Не-а. Я во сапогах спал.

– Оборзел? В спальнике-то во сапогах?

– Да лениться арендовать было… Тебе безграмотный понять.

Тесной гурьбой автор стоим по-под снегопадом равным образом озираем последствия катастрофы. Я курю. У остальных да где-то ото дыхания поднимается пар. Но не двигаться возьми холоде хуже, нежели трудиться делом. Мы принимаемся восстанавливать лагерь. Отцы угрюмые, молчаливые. Вотан лишь Чебыкин мажорно изумляется всему равно хохочет – так надо тем, аюшки? недопитый вероятно на кружках превратился во канареечный лед, в таком случае надо тем, почто ложки пристыли ко тарелкам, так надо тем, который Градусов задумчиво сгибает да разгибает, по образу книгу, близкие трусы, провисевшие держи костровой перекладине всю ночь.

Демон равным образом Люська настоящее дежурные. Грустя, Демон пробует обзавестись костер. На мокрой газете у него покоятся неудовлетворительно прутика.

– Не выйдет ни хрена, – говорит Борман, шествуя сзади.

– Может, выйдет? – мечтательно предполагает Демон.

– Дров принеси, – вполголоса приказывает Борман. – А так убью.

Борман своевольно присаживается да разводит костер. Теперь Демон имеет смысл у него следовать задом да ласково наблюдает. Борман оборачивается.

– Я уж на лесу, – лучезарно улыбаясь, души говорит Демон.

Борман заколачивает рогатины. Демон приносит тоненькую веточку.

– Что-то кто в отсутствии дров-то на лесу… – обескураживающе говорит он, ломает свою веточку да домовито подкладывает во огонь.

– Воды принес? – стараясь взяться спокойным, спрашивает Борман.

– Ой, забыл.

– Убери носки не без; рогатины!! – орет Борман бери Тютина.

Тютин, сорвав носки, отскакивает бери другую сторону поляны.

Потом Демон пилит бревна, в которых наша сестра за день до сидели, равным образом пилу его заклинивает. Демон бросается валить чурбаки равно всаживает клевец во сучок. Бревна допиливает Градусов, чурбаки воротник Овечкин.

– Иди плот подкачай, – говорит Демону Борман.

– А аюшки? его качать? – удивляется Демон.

Катамаран равно нечего сказать выглядит надутым возьми всегда сто. Демон, на правах зубчатка у машины, пинает гондолу. Гондола от хрустом сминается, да арматура оседает вниз. За Морана мокрые гондолы обледенели, во вкусе трубы, равно продолжали придерживать форму, пусть бы давления на них было ноль.

Мы успеваем раскрутить лагерь, а фриштык снова малограмотный готов.

– Ну бегло немного погодя жратва-то поспеет? – орет Градусов.

– Уже пристеночно-пузырьковое кипение, – отвечает Демон.

Котлы висят надо на честном слове тлеющими углями.

– Дак твоя милость подбрось до нынешний поры дров, – советует Люська.

– Куда? – начистоту изумляется Демон, восседающий получи последнем полене. – И где-то пошел прочь пышет – вглядываться страшно…

Мы завтракаем недоваренной кашей равно пьем недокипяченный чай.

– Ну равным образом бурду вам сварганили, дежурные, – плюется Градусов.

– Чего чисто за тебя выслушиваю… – ворчит Люська возьми Демона.

– Не знаю, аюшки? они морды морщат? Классная каша… А ваш покорнейший слуга ведь, Люсенька, тебе посуду вымыл. А твоя милость инда невыгодный заметила…

– Ты мою вымыл, бивень, – говорит Градусов.

– Ума нет: равно как фамилия? Деменев! – подводит вычисление Люська. – Все, Демон, аз многогрешный не без; тобой хлеще невыгодный дружу!

Демон всего только вздыхает да стреляет у меня сигарету.

– Витюся Сергеевич, – неожиданно обращается ко ми Маша. – У вам глотать аптечка? Дайте ми таблетку, а так моя особа простыла, знобит…

Марина сидит в бревне ссутулившись, обхватив себя вслед плечи.

– Сейчас дам, – говорю я. – Может, покамест что-что надо?…

Мне адски неприятно Машу. Мне животрепещуще понять, на правах симпатия относится ко ми потом вчерашнего, а ей не откладывая вовсе никак не вплоть до того.

– Кроме таблетки, ми через вы нисколько неграмотный надо, – отвечает Маша.

Перед отплытием Овечкин устраивает пользу кого Маши бери катамаране углубление с спальников. Марина не проронив слова укладывается во него. Мы отплываем.

По узкой просеке наш брат выходим на Поныш.

– Географ, в дальнейшем а затор, – напоминает Борман. – Что делать-то?

– Белиз чесать, – гарантирую я. – Доплывем – решим.

Мы всматриваемся во сумеречную даль. Никто отнюдь не гребет.

– Куда но сей затор, блин, бери хрен, делся? – ворчит Градусов.

– Привет! – говорю я, при случае накануне меня доходит. – Затор-то выше- – тю-тю, уплыл! Вода поднялась равным образом стамуха унесла, а брус сдвинула.

Струятся мимо заснеженные берега, уставленные полосатыми, бело-сизыми пирамидами елей. Облачные валы бугристыми громадами висят по-над рекой, сея снег. Повсюду слышен жуть тихий, хотя обширный дребезжание – сие снежище ложится бери воду. Серые, волокнистые комья льда звякают относительно лопасти весел. В снегопаде простор затягивается дымкой. Все молчат, всё-таки гребут. На головах у всех снежные шапки, возьми плечах – снежные эполеты. Посреди катамарана надо Машей намело сейчас единый сугроб. Ни просвета на небе, ни радости на душе. Тоска.

Опять начинаются «расчестки». Борман слабо командует, однако так равным образом мастерство кормой или — или во всем бортом нас заносит почти ветки.

– Борман, у нас Марианна больная, – говорю я. – Будь внимательнее.

Овечкин адски серьезен, держит настороже топор.

– Болты-то прочисти, щ-щегол! – ругается получи Бормана Градусов. – Мозгами думай, а никак не нежели еще!… Ну несравнимо видишь твоя милость загребаешь, бивень?…

– Ну командуй сам! – неграмотный выдерживает Борман.

– И покомандую! – соглашается Градусов. – Уж побаще некоторых!

Под началом Градусова автор словно по мановению волшебного жезла сызнова въезжаем по-под елку.

– Оба ваш брат командиры хреновые! – на сердцах говорит Овечкин.

– С меня малость голова неграмотный сняло, понял, Градусов? – оскорбленно заявляет Люська, вытряхивая с грива ветки, хвою, труху.

Так плывем ужотко час, другой. Снег по сию пору валит, Градусов совершенно ругается из Борманом, зажор целое бежит. Но видишь впереди цех расступается. Открывается необычно большое, чистое пространство, задымленное снегопадом.

– Зырьте, слыхать домики впереди… – нетвердо говорит Чебыкин.

Я откладываю весельце равно встаю умереть и далеко не встать сполна рост. Сквозь снегопад ваш покорнейший слуга вижу далеко белый, на черных оспинах косогор, обшитый поверху полосой леса. Под ним – смутно-темные прямоугольники крыш, кружевная ортодромия железнодорожного моста. На отшибе – вискер колокольни. Широкой черной дорогущий прежде нами течет Ледяная.

– Поздравляю, – говорю автор отцам. – Поныш пройден. Это – Гранит.


Пока автор перегребаем Ледяную, нас сносит для окраине поселка, ко церкви. Она целесообразно держи вершине высокого, безлесого холма. Издалека симпатия наверное чистенькой, аккуратной, на правах макет. Белая церковка получи белом холме подина белым снегом, падающим от белого неба.

Шурша, плот всей тяжестью выезжает обеими гондолами для берег. Из своего барахла автор сих строк забираем то, аюшки? нам нужно про обеда, равным образом поднимаемся держи холм, для церкви. Пообедаем лещадь крышей. Все в одинаковой мере костел заброшена.

К храму малограмотный ведет ни единого следа. На склоне торчат столбики минуть ограды. Кое-где зазимье лежит рельефными узорами – сие нате земле валяются прясла ажурной чугунной решетки. Мы обходим моленная сообразно кругу. Старый видеовход заколочен. Окна алтаря заложены кирпичом. Штукатурка бери углах выщербилась. Ржавый куполок там-сям обвалился, равно со временем изгибаются всего лишь квадраты балок, в качестве кого параллели равным образом меридианы возьми глобусе. На кровле торчат березки. В прозорах колокольни белеет небо. На шатре, равно как держи голодной собаке, проступили худые ребра.

Сверху, не без; холма, с стен храма что с космоса обозревается огромное пространство. Широкая, сизая арка Ледяной, волнистые, зыбкие нить вплоть до горизонта, строка выбегающего с тайги Поныша, шахматные прямоугольники поселка. Пространство дышит во харя каким-то оригинально беспокойным ветром. Снежинки промозгло чиркают до скулам. Вздуваются громады облаков, равным образом на них сурово равным образом спокойно плывет колокольня.

– Градусов, – говорю я. – В общем, чисто тебе деньги, равным образом выметайся на селение вслед за хлебом. Возьми от внешне Чебыкина.

– И Жертву, – добавляет Градусов. – С его рожей нам однако продадут.

По доске, приставленной ко стенке, да мы от тобой забираемся на окно. В церкви захламлено, однако паркет около кругом уцелел. Мы располагаемся. На ржавом листе кровельного миндалина с щепок да досок мы разжигаю костер. Борман с обломков кирпичей строит пирамидки, кладет сверху них перекладину равно вешает котлы. Все тянутся для огню погреться.

– Как-то стесненно на церкви огнище жечь, – предисловий говорит Маша, закутавшаяся на спальники равно сидящая поодаль.

– Как французы на восемьсот двенадцатом году, – добавляет Овечкин.

– Ну, шагом марш для улицу, подина снег, – предлагает Борман.

Я молчу. По-моему, Господь из-за нынешний теплин`а безграмотный на обиде. В своей душе моя персона малограмотный чувствую какого-то несоответствия истине.

– Вот ежели перечинить туточки все, подновить… – расчетливо вздыхает Борман.

– Наверное, никак не стоит, – говорю я. – По-моему, приближенно Богу понятней.

Когда санитарный час готов, возвращается набег Градусова.

– По домам кулич скупали, – говорит Градусов, протягивая ко огню красные лапы. – Давайте чмарить быстрее, ловля как бы изо пушки…

Мы обедаем. Сквозь прорехи на крыше получай нас падают снежинки.

– Ну что, пойдем божий храм зырить? – отобедав, спрашивает Чебыкин.

Все соглашаются. Мы пошлепали зырить церковь.

Над нами – величественный сумрак. Пол усыпан отвалившейся штукатуркой, битым кирпичом, обломками досок, дранкой. Стены низко обшарпаны равным образом исцарапаны, исписаны матюками, а с высоты до оный поры сохранились остатки росписей. Из грязно-синих разводьев поднимаются фигуры во длинных одеждах, не без; книгами равным образом крестами во руках. Сквозь паутину равно пылеобразование со стен глядят сверх ожидания живые, пронзительные, всепонимающие глаза. В дыму ото нашего костра лица святых будто оживают, меняют выражение. Взгляды их передвигаются от предмета бери предмет, ровно они почему-то ищут.

Я рассказываю отцам в отношении символике храма, поясняю, идеже а было, показываю фрески – Оранту на конхе, Пантократора на куполе, евангелистов получай парусах, Страшный суд.

– Ой!… – пугается Люська, взглянув начинай подъем во глазищи Пантократору.

– Эротично! – восхищается Чебыкин да подбирает не без; пола кусочек фрески от фрагментарно затейливой славянской буквы. – На память, – почтительно поясняет он.

Мы останавливаемся во шахте колокольни. Перекрытия тогда там-сям рухнули, хлипкие лестницы висят возьми трухлявых балках.

Градусов, надменно насвистывая, пробует ногой лестницу.

– А-а, мы равным образом полезу! – решается Чебыкин.

– Шеф так тому и быть первым, – животрепещуще предупреждает его Градусов.

Наверное, ми невыгодный стоило допускать таковой альпинизм, хотя моя особа уверен, зачем шиш малограмотный случится. Градусов лезет первым равным образом командует, Люська ойкает равно взвизгивает, Чебыкин кряхтит равным образом пихает ее на зад. Мы задираем головы, наблюдая их черепаший подъем. Доски скрипят, сверху нас сыплется труха, на воздухе пылит известка. Последний луг Градусов проползает получай брюхе равным образом встает на проеме входа в звонницу.

– Делайте, что я, никак не каните, – небрежно поясняет он.

Но Люська, застряв получи и распишись ступеньках, канит.

– Дак че… Не совершенно но такие смелые равно сильные…

Градусов презрительно раздувается.

Наконец равным образом Люська, равным образом Чебыкин добираются прежде порога арки равным образом уползают сверху площадку, идеже попервоначалу хозяйничал звонарь.

– Долезли… – от сожалением вздыхает Тютин.

Обратно спускаются наоборот: впереди Чебыкин, каковой ловит Люську, кзади Градусов. Люська цепляется из-за его гусарскую куртку, равно как ради самую надежную опору. Борман, видя это, плюет да уходит ко костру. Градусов, обнаглев, сходит наверх малограмотный сгибаясь, от сигаретой на зубах, равно держится вслед за кирпичи двумя пальцами.

Отдуваясь, Чебыкин равно Люська спрыгивают для нам.

– Там в такой мере высоко!… – не без; восторгом рассказывает Люська. – И как автор погляжу все-все-все! Я хоть сколько-нибудь невыгодный упала со страху! Как сие Градусов далеко не боялся?

– А мне-то что? – хмыкает со второго этажа Градусов. Он инда далеко не смотрит лещадь ноги. Его мушкетерский чобот проскальзывает по части ступеньке, да Градусов со грохотом вихрем летит сообразно лестнице вниз.


После обеда снегопад напоследях прекратился. Когда автор отчаливаем, облака по-над церковью разреживаются. В них проглядывает мутно-желтое нечистота солнца. Нежно золотится одна мера шатра колокольни. Ледяная уносит нас вперед, равно нагорье мало-помалу загораживает плечом селение Гранит. Но божий храм единаче долготно виднеется по-над лесами, временно никак не растворяется на облаках.

Ледяная неспешно, тихонько изгибает предварительно нами приманка протяжные, широкие створы. Отяжелев с обеда, да мы из тобой сонно лежим получи и распишись своих рюкзаках равным образом почти не безграмотный гребем. Зачем? На катамаране по части такого типа реке гребля отнюдь не даст существенной прибавки скорости. Сейчас поуже неважно сумма ходового времени. Мы плывем ведь правым бортом вперед, ведь левым.

Поныш был диким, свирепым, первобытным. Он был будто всего аюшки? создан природой равно брошен держи землю, неграмотный готовую его принять. Он бурлил, бился во скалы, топил леса, пер напрямик, выворачивал деревья. А Ледяная всё иная. Глубокая, спокойная равным образом ровная влага мерно да сокрушительно изволь во крепких берегах. Ложе реки емкое, равным образом водополье далеко не переливается следовать края, смешивая берег да хляби. Здесь однако думается движущимся в области прочному, надежному, тысячекратно себя оправдавшему порядку. На Поныше весна-красна была катастрофой. На Ледяной весна-красна – величественный, сызвеку ведущийся ритуал. Здесь кажется, в чем дело? душа раздумывала веками, тщательно подгоняя брус для дереву, выстраивая равным образом приглаживая горы, прорисовывая линию русла, возводя по мнению берегам скалы. Даже зазимье после этого лежит живо – накрахмаленными скатертями полян, дворцовой лепниной еловых лап, яркой чеканкой да тонкой гравировкой куржака бери рубчатых, грубых, бугристых стенах утесов. На Поныше безвыездно было вроде попало, а в этом месте – равно как положено. А может быть, просто-напросто на нас отзываются тысячи взглядов, сколько сотни планирование отражали сии створы, берега, леса, утесы.

Подмерзнув, отчичи и дедичи посредством момент поднимаются. Борман, Чебыкин, Градусов равно Овечкин берутся следовать весла. Тютин да Демон предпочитают бездельничать. На них миздрюшка малограмотный орет, даже если Градусов. Люська весь уснула, уткнувшись головой Маше во бок. Маша, закутавшись во спальники, полулежит в продуктовом мешке. Я привалился ко этому мешку от новый стороны. Мне по кайфу болеть получай волюм но мешке, что-то да Маша.

– Впереди мост, – беспричинно говорит Чебыкин.

Я приподнимаюсь. По карте таки да нет здесь ни дорог, ни деревень…

Впереди точно мост. Крепкий рубленый гать покоится получай двух быках-срубах, похожих формой бери утюги. Быки под завязку засыпаны землей да камнем. Это ледоломы. Их носы обшиты ржавыми листами железа, исцарапанными былыми ледоходами.

– Странный какой-то мост… – под нос замечает Овечкин.

Мост да так оно и есть странный. Прочный, надежный, однако – заброшенный. Поверху нанесло земли, равным образом после растут кусты. А увалы в соответствии с обоим берегам – непрерывный ельник. Ни тропки, ни тем побольше дороги. Мост соединяет двум лесных берега, бестолковый равно пугающий.

Нас последовательно втягивает лещадь мост. Проходят мимо массивные, ржавые форштевни быков. Над головами проплывает грузкий настил, изо которого свисают бледные веревки корней. Мы, задирая головы, провожаем его глазами.

– Понял! – говорю я. – Это зэки линия строили! Здесь были лагеря. Потом их закрыли. Не из чего можно заключить лагерей – равным образом дороги сделались далеко не нужны, гляди равно заросли. А путепровод сохранился.

Отцы, обернувшись, всегда глядят нате метнутый мост, растянувшийся с ельника давно ельника. И у меня самого непонятное ощущение. Мосты – самое доброе выдумка человечества. Они во всякое время соединяют. А после этого мосту единить нечего.

Но боровок уходит вслед поворот. Мы плывем дальше. Время идет. Тянутся неторопливые километры. Клонится ко вечеру день.

Вот для правом берегу ты да я видим просторную белую луговину. Это покос. Сбоку притулился вагончик косарей. Над его крышей вьется утонченный дымок. На берегу лежит душегубка из запрокинутым мотором.

Когда автор проплываем мимо, с вагончика выбираются двушник мужика.

– Туристы!… – орут они да машут руками. – Плыви сюда!…

– Чего им надо? – осторожно спрашивает Борман.

– Может, пособие какая нужна?… – щурясь, предполагает Чебыкин.

– А беспричинно они нас убьют? – пугается Люська.

– Они-то? – хмыкает Градусов. – Отоварим в области мозгам, равно безвыездно дела.

– Давайте причалим, – решаю я. – Мало ли что.

Мы ладно гребем для берегу. Мужики поджидают нас, приплясывая через нетерпения. Когда наш брат выезжаем получи мелководье, сам изо них, тот или другой на болотных сапогах, забегает на воду, конца нет нашу чалку равным образом не по-детски выволакивает нас носом держи землю. Только туточки ваш покорнейший слуга замечаю, что такое? они окончательно безграмотный приплясывают через нетерпенья, а качаются, мертвецки пьяные. Все сие начинает ми резким движением неграмотный нравиться.

– Пацаны, давным-давно плывете? – игриво спрашивает тот, ась? вместе с чалкой.

– Это… незаинтересованный день… – за неволю отвечает Борман.

– Водку-то еще всю выпили, а?

– Не всю… – мямлит Борман. – Мы никак не пьем… Мы со учителем…

Я в мыслях плюю не без; досады. За язык, в чем дело? ли, тянут Бормана – гоготать оборона водку-то? Градусов вертит пальцем у виска.

– Пацаны, выручите, предоставьте бутылку, – прочувственно просит мужик, безвыгодный выпуская чалки. – Вас пошел вон отсюда сколько, ото одной никак не убудет… Не преследовать а нам вслед за бутылкой во Гранит следовать двадцать километров!…

– Нету у нас водки, дядя! – кричу я. – Не вишь – дети!

– А твоя милость заткнись, безвыгодный от тобой базар! Короче, распрягайтесь, парни!

Мужик из всех сил позывает торнадо держи берег.

– Да плюнь ты, Толян, получай сих козлов, – машет рукой его дружок.

– Не могу я, Санек, от случая к случаю такие молодой – равным образом уж такие гаденыши!

Я смотрю сверху Градусова. Градусов, сузив глаза, кивает. Я беру пальстаб да лезу в соответствии с катамарану вперед. За мной не без; веслом ползет Градусов.

– На меня?! С топором?! – звереет Толян. – Да ваш покорный слуга щас всех урою!…

Санек амором конца нет Толяна раком да отнимает у него веревку.

– Хрен от ними, – увещевает он. – Видишь – пацаны, во вкусе твой Димка…

– Да ми взять хоть кто!… – орет, вырываясь, Толян.

Я бросаю веревку Градусову, слезаю да спихиваю плот для воду.

– Гребите живо! – командую я, падая животом получи и распишись каркас.

Отцы мощным толчком уводят плот сверху реку да вместе гребут. Мы уплываем. Все молчат. На душе мерзко.

Но еле наш брат заплываем следовать поворот, за спиной нарастает тяжкий треск моторки. На воде диалог вместе с этими гранитными ублюдками может уйти из жизни ради нас утопленниками. Здесь они нас сильнее.

– Всем залезть спасжилеты! – командую я. – Маша, памяти вылезай изо спальника! Всем провериться, чтобы, когда что, вничью ни вслед зачем безграмотный зацепиться да зараз всплыть! Гребем ко берегу из всех сил!

– Вы что, Тора Сергеевич?… – плачуще говорит побелевшая Люська.

– Географ, да мы не без; тобой не без; тобой, – добавляет Овечкин.

Моторка догоняет нас да глушит двигатель.

На моторе сидит Толян. Он издалека кричит:

– Пацаны, невыгодный тронем!… Разговор есть!…

Моторка приятно утыкается носом на гондолу мои борта.

– Да забей твоя милость ось возьми них, – уговаривает Санек. – Поплыли дальше! Есть у меня для Долгом Лугу заначка! Что, дни невыгодный дотерпишь?

– Отвали, дядя, – говорю автор этих строк Толяну. – Ничего неграмотный дадим.

– Ты весь заглохни, к-козел!… – орет Толян.

Наклонившись, дьявол зачерпывает ладонью воды равным образом плещет ми на лицо.

Вода обжигает меня, что распаянный металл. Это около всех. Это рядом Маше. Бешенство бестолково ударяет на виски. Но автор чувствую, что Градусов хватит меня вслед за штормовку получи локте. Ладно. Я поднимаю руку да не проронив звука утираюсь.

– Ну продайте, п-падлы!…

Отцы молчат. Толян матерится да дергает после веревка мотора. Из пенного буруна подо мной летят обрывки, капрона равно резины. С пушечным выстрелом мотогондола лопается. Каркас моим домиком рушится на воду. Люська визжит. Мария равно Тютин, что кузнечики, перескакивают сверху другую гондолу. Я сделано изо воды перепрыгиваю от Градусова да падаю держи Люську.

Отлетев, моторная лодка ложится бери скулу равно в соответствии с дуге разворачивается ко нам. Толян правит держи вторую гондолу. Расчет прост – прорезать ее винтом равно втопить нас окончательно.

– Весла выставляйте!… – ору я, цепляясь следовать Люськины плечи.

Наш торнадо со всех сторон ощетинивается веслами, наравне животное – копьями. Удар лопастью соответственно рылу – сие серьезно. Моторка отворачивает равным образом проносится мимо.

Катамаран раскачивается получи волнах, едва-едва держась получи плаву. Счастье, в чем дело? у нас четверка гондолы, а малограмотный две. Иначе бы я всегда давненько ранее барахтались на воде. Пустая полувагон тряпкой полощется по-под каркасом, какой-никакой моим домиком погрузился малость ли неграмотный получи и распишись полметра.

– Гребем ко берегу! – вставая, командую я. – К левому!…

– Айда ко правому! – хрипит Градусов. – Вернемся для их вагончику да разнесем после всё-таки вдребезги!…

– К левому! – повторяю я. – Вон для праздник поляне!


Стоя объединение кушак во воде, автор этих строк отвязываю ото катамарана наши вещи.

– Борман, зачем отнюдь не командуешь, бивень? – орет Градусов. – Схватились всегда следовать свое барахло!… А отряд кто такой городить будет?

Солнце висит уж по-над елками. Борман бросает нестандартный рюкзак.

– Девчонки, разбирайте продукты! Мокрые потребно высушить, – распоряжается он. – Деменев, Тютин – ради дровами! Остальные…

– Куда их из-за дровами? – разоряется Градусов. – Они тебе ко утру вичку принесут! На нежели засушиваться будем? На свечке? Дрова драть аз многогрешный самостоятельно пойду! Чеба, Овчин, по-пырому следовать мной!…

Выбивая фонтаны изо раструбов своих мушкетерских сапог, Градусов, размахивая топором, топает во лес. Овечкин равным образом Чебыкин бегут следовать ним.

К сумеркам выше- блок готов. Стоит палатка, футляр великий костер, варятся во котле рожки. Отцы сушат продукты питания равным образом шмотки. Я на стороне во одиночку чиню разорванную гондолу. Я отказался с всякой помощи, заявив, зачем помощники всего напортачат.

Я по старинке мокрый. Я сверху четвереньках ползаю соответственно снегу ведь следовать резиной, в таком случае следовать клеем, в таком случае после ножницами. Губы мои на ожогах через прилипших сигарет. Я курю так, ровно хочу выдымить изо себя душу, с намерением далеко не было стыдно. Мое физиомордия всегда до этих пор пылает через брошенной во него воды. От костра ко ми так тому и быть Маша, втихую присаживается недалеко возьми корточки равно смотрит нате мои трясущиеся щупальцы во оранжевой слизи клея.

– Может быть, вы ведь нужна помощь, Виктуся Сергеевич?

Я смотрю в Машу насквозь мираж сигареты. Мария смотрит для мои грабки равным образом неграмотный поднимает глаз. Я чувствую, сколько возлюбленная поняла, по образу ми не откладывая хреново. Как ми холодно, упавшим голосом да позорно с бессилья. Я чувствую, аюшки? Мария хочет сбросить вместе с меня даже если бы ту боль, которая кривым гвоздем засела кайфовый ми потом нашей вчерашней встречи во затопленном лесу. Но неотложно мы этак испсиховался равно устал, в чем дело? ми безразличны целое благие побуждения Маши.

– Я но сказал, ми поддержка невыгодный нужна, – даю голову на отрез я. – Не мешай. Уйди.

Марина встает да уходит. Я доклеиваю заплату равным образом протекторы один. Потом ваш покорнейший слуга равным образом встаю, иду ко костру, безмолвно сдвигаю от бревна Чебыкина, сажусь равно протягиваю для огню замерзшие щипанцы со склеенными пальцами. Воцаряется тяжелая, виноватая тишина. И тутовник на нее всверливается басовитое талдыченье лодочного мотора.

Моторка выползает за кустов. На середине реки возлюбленная выглядит маленькой, вроде перочинный ножик. Поравнявшись вместе с нами, Санек, каковой все еще лежит сверху носу, машет Толяну рукой бери берег.

– Заметили!… – охает Люська, растопырив глаза.

Толян срыву перекладывает руль.

«На оный крата автор его убью», – нелегко думаю я.

И неожиданно происходит чудо. От резкого поворота, ото удара течения на бортик мотолодка круто, во секунду, переворачивается. На самолет на воротнике пены мелькает ее просмоленное днище. И по сию пору – приток пуста, точно бы некоторый смахнул из нее лодку невидимой рукой.

– Уто… – потрясенно шепчет Люська.

Но тогда с воды, в духе черные мячики, выныривают двум головы. Бешеными саженками Толян да Санек гребут для нашему берегу.

– Надо помочь!… Ведь утонут же!… Катамаран спустить!… – никак не отрывая гляделки через плывущих, пей — не хочу меня следовать рукавчик Маша.

– Спущен сделано выше- катамаран, – ручаюсь я.

Мужики добираются предварительно мелководья и, кашляя, отплевываясь, руками отбрасывая воду, рвутся ко берегу. Дрожащие, синие, мокрые, они появляются держи поляне равно кидаются ко костру. Отцы не проронив слова расступаются, давая им место. Я сижу там, идеже сидел. Мужики хрипят, вместе с них льет.

– Согреться… – выдавливает изо себя Санек.

Отцы не проронив ни звука наблюдают, вроде мужики тянут ко огню руки, а дальше по мнению одному начинают уходить, ровно с колодца, во кто плюнули. Остаются исключительно Градусов равно замечательный Тютин, который, вытягивая шею, прячется из-за моей спиной. Санек поднимает голову равно обводит поляну взглядом. С бровей его свисают сосульки волос. Я сижу.

– Земляки… Вы это… Простите нас… Ну, пьяные были…

В отчёт ему – всегда так а молчание.

– Дайте водки… – одновременно просит Санек. – Загнемся а со холода…

Бутылки у всех получай виду лежат во распотрошенном продуктовом мешке.

– Нету водки, – во тишине держу пари я.

– Начальник, не поминай лихом человеком…

– Нету водки, – повторяю я. – И вы с тем посредством пяточек минут после этого невыгодный было.

Санек смотрит бери меня побелевшими глазами. С такими глазами вцепляются на горло. Но ми отнюдь не страшно. Я хочу драки.

Однако Санек ломает себя.

– Дай взять хоть у костра насидеться вплоть до рассвета, – просит он.

– Четыре минуты.

– Ну, дай так например спичек сухих… – придушенно говорит Санек.

Я молчу, смотря нате часы. Я никак не хочу рассчитываться сим мужикам. Я неграмотный хочу влечь за собою им зло. Но моя особа безвыгодный хочу деять про них ни лекарство добра.

– Три минуты.

Толян, обхватив голову руками, начинает втихую равно тактично материться, доводя себя давно отчаянья, в надежде навакситься сил. Я жду. Толян замолкает.

– Время, – говорю я.

Санек до этого времени каплю сидит, затем долго поднимается равным образом вслед плечо поднимает Толяна. Оба они, сгорбившись, уходят сквозь снег, чавкая сапогами. Уже бери опушке Толян оборачивается.

– Ну, щенки, ждите гостей!… – орет он. – Не жительствовать вам, падлы!…

Ему сам черт безграмотный отвечает. Мужики скрываются на лесу.

Отцы для костру невыгодный подходят.

– Рожки ранее на сок раскисли, – говорю я.

Ужинаем минуя разговоров, быстро. Я круглым счетом равно безвыгодный встаю вместе с бревна, как бы приколочен ко нему. Меня избегают. Только черт знает кто – моя персона малограмотный заметил кто такой – ставит передо мной, на правах пред собакой, мою миску.

– Надо подкарауливать ночью, – чуть слышно говорит Борман. – Вдруг вернутся…

– Не майтесь дурью! – раздражительно ручаюсь я. – Идите спать!

Отцы насупясь уходят во палатку, а моя персона остаюсь. Я слышу, как бы во палатке самую малость вполголоса да с убитым видом говорит Люська, во вкусе ноет Тютин.

– Ложитесь, безграмотный каните! – бурчит Градусов. – Он уснет, да мы со тобой не без; Чебой вылезем дежурить!…

А мы сижу равно вспоминаю прошлый день: снегопад по-над затопленной просекой, Поныш во белых берегах, широкую в сторону Ледяной, собор нате взгорье, киданный мост, три встречи от гранитными мужиками – получи их берегу, держи реке да держи нашем. Но все, в отношении нежели аз многогрешный вспоминаю, эдак иначе говоря ин`аче восходит ко Маше. Шаг после медленно симпатия уходила с меня сегодня. Я был досаден ей утром, рано или поздно симпатия болела. Я показался ей лживым, рано или поздно рассказывал отцам относительно фрески, а сам по себе жег на церкви костер. Я был унижен, нет-нет да и ми на моська бросали воду. Наконец, мы был страшен, в отдельных случаях выпивши был начать все брань вследствие бутылки водки.

Я достаю эту бутылку равно пью. Зря, в чем дело? ли, аз многогрешный ее отстоял?…

В палатке тихо. Все уснули. Я ажно вижу, в качестве кого они спят. Борман спит солидно. Он с высоты своего величия предоставил Люське руку. Но Люська постоянно одинаково сползла со нее, свернулась кренделем равным образом успокоенно уткнулась носом Борману во бок. Тютин спит получи спине, спит нервно, вздрагивая, раскрыв хлебало равным образом подняв брови. А Марианна спит тяжело, глубоко, отрешенно. Овечкин обнимает ее, самолично невыгодный ужас веря своему счастью. Безмятежно дрыхнет Демон. Он помойка из-под кого-нибудь киса себя почти голову равно забросил возьми кого-нибудь близкие ноги. Строго спят Градусов равным образом Чебыкин. Они равным образом изумительный сне верят, зачем перехитрили меня равно ни нате лепту неграмотный спят, а исключительно притворяются.

Я пью водку. Я гляжу соответственно сторонам – расслабленно равно отчаянно. Яркая, обнаженная спутник футляр надо утесом дальнего берега. Утес похож сверху застывший водопад. Черная ток Ледяной слабит надо собой холод. По берегу белеет снег. За кронами сосен счастливо светятся высокие дворцы созвездий. Издалека тлеют города галактик. И моя персона безответно-глухо люблю Машу, люблю оный мир, эту реку, люблю небо, луну да звезды, люблю эту землю, которая дышит прошедшими веками да народами, люблю эту бессмертную горечь долгих равным образом трудных верст.

Четвертые кальпа

За Никс моя особа выпил всю бутылку, только ото холода хоть безвыгодный окосел. Гранитные мужики безграмотный возвращались. В общем-то автор этих строк да невыгодный думал, что-нибудь они вернутся, равно сидел нисколько неграмотный про них. Я полностью продрог у погасшего костра равным образом поднимаюсь от бревна, скрипя заржавевшими суставами, в духе Железный Дровосек. Одежда целесообразно получи и распишись ми коробом. Руки, ноги, плечи, ухо равным образом хоть афедрон – в качестве кого протезы. Я делаю неуверенные шаги, раскачиваясь, в качестве кого держи костылях. В жилах трогается кровь, будто голубой нил во ледоход. Я приступаю ко делам.

Голубой зорька растекается во полном беззвучии. За Морана погода совершенно вылизала тонкое полотнище снега для поляне. Сосновые иглы во инее. В мире ни малейшего движения. Даже дорога задохнулась во холоде. Мир замер. Это – моментальная моська зимы. На видеопамять – прежде нескорой встречи. И автор понимаю, почто вижу заключительный болезненный миг, отделяющий землю с весны равно тепла.

Я занимаюсь простыми, мудрыми равно вечными делами – латаю частный корабль, поддерживаю огонь, готовлю пищу. Мир резкий равно яркий: синее небо, белешенький снег, черные угли, карминовый огонь, оплетающий котлы, равно желтая пшенная каша. Это все, зачем у меня есть. Но сего ни одна собака у меня неграмотный отнимет. Никакая женщина, бай симпатия взять хоть тридесято прекрасна. Пусть сколько угодно, только всего только далеко не любовь. Я хочу веры на шар земной да во то, что-то моя персона делаю. Я хочу надежно торчать сверху ногах, неграмотный алкать нисколько сильнее равно отнюдь не ожидать неизбежного удара во спину.

Отцы ко завтраку вылезают с палатки помятые, вроде фантики изо урны. Они нахмуренно поглядывают держи меня, безвыгодный зная, а с меня ждать. Рассматривая их сумрачные физиономии, ваш покорнейший слуга прикидываю на уме, каким они ожидали меня увидеть. Тютин – мертвым. Демон – пьяным. Марианна – каким угодно, же непотребным. Люська – каким угодно, так совершенно сделавшим правильно. Градусов от Чебыкиным как видно рассчитывали, что-нибудь аз многогрешный буду круглый во крови, а двум туши гранитных мужиков будут жариться получай вертеле. Овечкин, наверное, суммарно о ми ничто никак не думал, а Борман целое угадал точно.

– Ты что, всю нощь караулил? – злобно спрашивает Градусов.

Ему досадно, что-то накануне вместе с Чебыкиным они перехитрили самочки себя.

– Можно было равно по мнению очереди дежурить, – замечает Маша. – Зачем такое геройство?

– А идеже уже одинокий флакон? – задает самый требующий осмотрительности проблема Борман.

Я хлопаю себя по части животу.

– Ни одного хорошего обстоятельства малограмотный можете совершить лишенный чего выпивки, – вполголоса говорит Марианна да опускает глаза, что ей стыдно.

– Дак че, – возражает Люська. – Ему но вяло было… Страшно.

После завтрака Борман бог знает куда уходит, равным образом вертеть некому.

– Жертва, скачи котлы драить! – тутовник но распоряжается Градусов.

– А отчего я, а малограмотный Чеба? Он в свою очередь дежурный!

– Потому почто твоя милость струбец, понял? Чеба, форвард дом сворачивать!

Мы начинаем сворачивать палатку. Градусов залезает вглубь да выбрасывает оттоле вещи, далее шест. Шатер парашютом опускается, накрывая Градусова. Из сооружение таким образом Борман. Мы со Овечкиным сворачиваем бухающий с холода тент. И тута вместе с реки доносится Люськин страшный вопль:

– Катамаран уплыл!…

На мгновение нас всех парализует. Маша, сидящая у костра, приподнимается равно вытягивается во струнку, смотря в реку. Демон, уходящий рядом, с тревогой разгоняет ладонью хуй анфас дымище сигареты. Потом автор чохом срываемся да мчимся для берег. Градусов бьется во палатке на поисках выхода, в качестве кого рыбища на сети.

По реке черепашьим ходом плывет выше- катамаран. За ним во воде хвостом тащится чалка. Посреди катамарана, вроде посередь эшафота, в коленях игра стоит свеч Тютин, прижимая ко перси котелок. Он залез омывать котлы в катамаран, и, нонче возился, плот втихую сполз не без; отмели да поплыл самолично по части себе. Люська, вроде провожающая следовать уходящим поездом, бежит вслед за катамараном по кромки реки, зажав клюв ладонями да вытаращившись бери Тютина, во вкусе нате покойника, кой одну минуту отворотти-поворотти был жив, хрустел сухарями да даже если невыгодный помышлял об внезапной гибели.

Борман первым вылетает ко воде равным образом мечется согласно берегу.

– Хватай чалку!… – ору ваш покорный слуга ему.

Борман суматошливо забегает на сапогах во воду равно тянется ради веревкой, же несамостоятельно оборачивается да говорит:

– Глубже малограмотный могу зайти!… Сапоги зальет!… Последние сухие носки остались!…

– Котелком греби!… – кричит Тютину Овечкин.

Тютин на скорую руку равным образом неразумно гребет котелком.

Катамаран начинает бывать окрест своей оси равным образом отходит ото берега покамест дальше.

– Надо вслед ним плыть! – решается Чебыкин.

– С дор-роги!!! – слышится позадь вопль Градусова.

Мы шарахаемся во различные стороны. Между нами, напяливая спасжилет, вместе с веслом на руке пролетает Градусов равным образом бухается во воду. Люська визжит. Градусов, взбивая фонтаны брызг, со пушечным гулом колотит сапогами равно рукой. Красный спасжилет да лиса прическа добираются до самого катамарана. Забросив весло, Градусов вываливается сверху каркас.

Первым делом спирт отвешивает Тютину пинка. Тютин воет, закрываясь котелком. Схватив весло, Градусов пятью гребками утыкает плот во берег. Чебыкин цапает чалку. Градусов спрыгивает получи и распишись землю равно злобно топает ко костру. На поворачивайся некто сдирает из себя спасжилет, куртку, полувер да всегда сие шваркает себя около ноги.

– Обсушился, блин!… – разоряется он. – За-шиб-бись!… Аж вспотел, наравне припекло!… Бивни!…

Люська смущенно трусит из-за Градусовым, подбирая его шмотки.

– Ну дак че… – бормочет она.

Градусов нечаянно останавливается да утыкает перст во Бормана:

– Сапоги ему промочить жаль! До Перми бы на них равно чапал, буде бы плот уплыл! В цинк себя их положи, из дарственной надписью: «Дорогому Борману не без; любовью ото Бормана»! К-хапитан штопаный!…


И опять река, равно сызнова тайга, синие хребты возьми горизонте, белые скалы по-над темной водой, плеск весел, скрипение каркаса. Я задремываю лично получи ходу. Тогда моя особа отодвигаю правило равно укладываюсь напрямую в продуктовый мешок. Никто малограмотный возражает. Дрема заволакивает глаза. Сквозь ее радужное мерцание моя персона не проронив ни слова равно безвозмездно наслаждаюсь Машей, сидящей рядом, – линиями ее рук, плеч, склоненной головы. Катамаран покачивается, словно бы гамак. Я засыпаю не без; дивным ощущением дороги, которая всегда полноте нестись подо мною.

Не знаю, насколько пишущий эти строки проспал – час? Два? Три? Я просыпаюсь, оцепенев с холода. Небо еще раз затянуто серыми тучами. Ну откудова они всего только берутся? Я подтягиваю колени для подбородку, обхватываю их руками, да неграмотный встаю. Я слушаю, что судачат отцы.

Градусов вторично вслед за хоть сколько-нибудь наезжает получи и распишись Бормана.

– Господи, Градусов, – спокойно, только со сердцем говорит Борман, – в чем дело? бы мы ни сделал, всё-таки тебе невыгодный нравится, всегда безграмотный так, что ни есть единовременно дыра разеваешь. Да командуй твоя милость сам! Жалко мне, в чем дело? ли?

– Нет уж! – мстительно отвечает Градусов. – Раз медянка до сей времени такие мудрые, тебя выбрали, твоя милость да командуй! Куда стрела-змея нам – косопузым, фанерным!…

– Чего орать-то? – хмыкает Демон. – Плывем же, весь нормально.

– А твоя милость молчи на тряпочку! – набрасывается нате Демона жизненный Градусов. – Все окей ему!… За всё туризм кола безграмотный отесал!… Ты, Демон, бремя голимый! Знали бы заранее, беспричинно невыгодный брали бы тебя!

– Поздняк метаться, – говорит Чебыкин.

Демон лишь только кряхтит, посмеиваясь. Он, во вкусе да я, равным образом лежит.

– Главное, Градусов, неграмотный суетись, – поучает он.

– Я далеко не подсуетюсь, таково десятая спица невыгодный подсуетится! Митрофанова сдохнет, Тютина угрюмый некоторый задерет, Борман для буревал полезет чеботы домашние спасать, а твоя милость всё-таки валяться будешь, на правах копролит для лопате! Жертва да ведь свыше вкалывает, нежели ты!

– Вообще в качестве кого тварь работаю, – добром соглашается Тютин.

– Ну где-то равным образом шел бы во вояж наедине из Тютиным, – предлагает Маша.

– В нижеупомянутый единовременно эдак да сделаю! – грозится Градусов. – Как Географ соберется снова, приближенно да позову только лишь Жертву ей-ей Чебу, а вы, блин, сидите дома, спускайте воду на унитазах да орите нате поголовно подъезд: «Шум порогов! Шум порогов!»

– А что, Географ поуже опять-таки собирается? – оживляется Чебыкин.

– Соберется, пупок развяжется денется! – смело заявляет Градусов.

– Градусов, ваш покорнейший слуга в свой черед хочу на поход! – ноет Люська.

– Ты в первую очередь с сего вернись, – останавливает ее Маша.

– Дак че, вернусь как-нибудь… Борман, а твоя милость единаче пойдешь?

– Если не без; Градусовым, от Демоном, от Тютиным, ага покамест начальником Географ – не-ет!… – отрекается Борман.

– Я-то всё-таки в одинаковой мере в большинстве случаев невыгодный пойду, – говорит Демон. – Никакого покоя. Я думал, отдохну во походе, а шелковица в духе на шахте.

– Чего вы, вроде дураки, спорите? – удивляется Овечкин. – Неужели до сей времени безвыгодный хватило приключений? Так ваш брат разбудите Географа, выкладывайте ему флакон, равно ремесло сделано. Только успевай пригибаться.

– После экзаменов не грех по новой пойти… – мечтает Люська.

– До смерть еще, равно как предварительно Пекина раком, – вздыхает Чебыкин.

Я лежу равно слушаю. Конечно, обалдели целое да ото меня, равным образом через такого похода. Всем восвояси хочется. Половина клянется, что такое? свыше ни на жисть с города безграмотный вылезет. Но до этого времени сие – пустые обещания. Все они, равным образом инда Демон, помощью месяцок заново придут ко ми равно начнут канючить: давайте схо-одим, Витя Сергеич… Сейчас совершенно хотят одного: тепла, уюта, покоя. Но токсин бродяжничества поуже во крови. И никакого покоя на флэту они безвыгодный обретут. Снова начнет лишать покоя вечное желание дорог – насилу просохнет одеяние да отмоется свинство из-под ногтей. Я сие знаю точно. Я да лично сто присест зарекался – значительнее ни ногой. И идеже автор этих строк сейчас?

– Домой приеду, расскажу насчет все, этак меня родимая следовать боровик безграмотный выпустит, – говорит Тютин. – У нас на деревне в свой черед единолично мальчоня отпросился следовать грибами, вернулся – да месяцок на больнице пролежал.

– Ты доберись давно дому-то, а так да бубенить некому будет, – нелюдимо говорит Овечкин. – Трупы невыгодный разговаривают.

– А че невыгодный выпустят-то? – удивляется Люська. – Меня дак выпустят, равно мамка, равно папка. Чего во походе такого?

– Чего такого?! – охает Борман. – Да ваша сестра самочки вспомните! Не получи ту речку приехали, ей-ей общностный будень малограмотный жрали, несомненно плот на пороге разломило, правда наводнение, согласен палатку залило, правда «расчески», истинно сии мужики местные, ага суммарно – все!

– И Географ отдельный табель пьяный, – добавляет Маша.

Гм, Марианна впервинку назвала меня Географом, а безграмотный Виктор-Сергеевичем. Что бы сие значило?

– Классно, – почесав затылок, подводит сумма Чебыкин. – Куча всего! Будет что такое? восстановить в памяти для пенсии. Я бы вновь чего-нибудь хотел. А ведь скучно. Землетрясение бы какое-нибудь не так — не то лавину…

– Вон мириады спит, – исподлобья указывает Овечкин.

– Чего твоя милость для него наезжаешь? – вскидывается Градусов.

– А твоя милость ась? его защищаешь? – парирует Овечкин. – Ты но его во школе ненавидел! Обещал ему проем поджечь, кота его повесить!…

– Ну, сие автор шутил, – спотыкается Градусов. – Баловался… А Географ весь верно делает, так например да нажрался! Подумаешь, нажрался!…

– Нажрался – равно правильно, – соглашается Маша.

– Ну равно нехай неправильно! Была бы ты, все такая правильная, моим начальником, беспричинно мы бы удавился! А не без; Географом, каким есть, мы несравнимо хочешь до текущий поры пойду!

– Да ступай для здоровье, скатертью дорожка. Кто тебя держит? Кому твоя милость нужен?

– Дак че ты, Маш… – смущенно встревает Люська. – Он а в свою очередь человек… Может, некто далеко не алкоголик заснул, а просто-напросто в ночь устал…

– Так устал, целых разрушение вслед за три километра напротив ветра, – говорит Овечкин.

– Зато возлюбленный отнюдь не орет равно безграмотный учит, как бы жить, – выдал сокровенное Тютин. – И относится по-человечески…

– Фиг ли спорить? – пожимает плечами Чебыкин. – Лучше его совершенно эквивалентно невыгодный со кем во круиз идти. Если бы физрук пошел, ась? бы автор сих строк делали? Отжимались бы вполне поход… Или Сушка – воще жара! А вместе с Географом одиссея эротичные…

– На свою задницу, – добавляет Борман.

– Какая разница: Географ – далеко не Географ, – подает бас Демон. – Какой возлюбленный есть, экой да есть. Дело-то никак не на нем, а во том, зачем общо сие такое – поход…

Я дивлюсь внезапной мудрости Демона.

– Да Географ господствовать полностью невыгодный умеет, – заявляет Борман. – Не умеет, а берется на путешествие вести.

– А твоя милость умеешь, бивень, да? – наскакивает Градусов.

– Так что-то – я… Я так-таки командовать-то малограмотный собирался…

– Дак че – командовать, – пожимает плечами Люська. – Его бы по сию пору в одинаковой степени десятая спица неграмотный слушал. И ни одной души бы отнюдь не слушали, неграмотный всего лишь его.

– Я бы начальный равным образом бузил, – соглашается Градусов.

– По тебе да видно, – бормочет Борман.

– Тут отнюдь не руководство главное, – говорит Маша. – Может, дьявол равным образом прав, в чем дело? никак не стал командовать, моя особа безвыгодный знаю…

– Тут альфа и омега – что за симпатия человек, – заканчивает ради Машу Овечкин.

– Под Машкину дудку поешь? – фыркает Градусов.

– Да завали, – отмахивается Овечкин. – Ладно, со командованием автор бы равным образом самочки разобрались… Или бы весь кроме него обошлись… Но так-таки Географу получи и распишись по сию пору моя халупа вместе с краю – наравне Демону. Хочет – напивается, хочет – спит, хочет – во драку лезет. Он вроде это… бросил нас во воду, да выплывайте сами, вроде сумеете… Он но опытнее, старше… В конце концов, дьявол следовать нас отвечает.

– А твоя милость самоуправно вслед за себя отвечай.

– Ну, дьявол даже какой-то притча нам обязан подавать, который ли… – говорит Маша. – Он но учитель, а отнюдь не так, невыгодный пришей кобыле хвост…

– А твоя милость бы брала от него пример, буде бы некто подавал?

– Брала бы, – подтверждает Маша.

– Вот да бери, – советует Градусов. – С таким, экой некто есть, ми баще.

Я лежу, делаю вид, ась? сплю, да слушаю, вроде шлифуют мои кости. Конечно, дрянной моя персона в целях отцов далеко не пример. Не педагог, тем побольше – далеко не учитель. Но как-никак моя особа да безвыгодный монстр, в надежде мной пугать. Я им отнюдь не друг, безграмотный приятель, далеко не старший сверстник да безграмотный атомный чувак. Я никак не начальник, ваш покорнейший слуга да неграмотный подчиненный. Я им далеко не свой, хотя равным образом неграмотный чужой. Я далеко не втулка во каждой бочке, хотя равно малограмотный посторонний. Я никак не собутыльник, только равным образом отнюдь не полицейский. Я им неграмотный опора, хотя да неграмотный стелларатор равно безграмотный кремень возьми обочине. Я им малограмотный нужен позарез, однако да привыкать помимо меня они неграмотный смогут. Я малограмотный проводник, хотя равным образом безграмотный клоун. Я – вопрос, получи и распишись что всякий с них надо ответить.


– А почто сие вслед за шняга впереди? – спрашивает Чебыкин.

– Да бакланец это, – говорит Овечкин. – Только растрескалась объединение слоям, видишь равно похожа получи и распишись что-то…

– Сам твоя милость растрескался по части слоям! – шумит Градусов. – Убери черепок, нормальным людям ни хрена безвыгодный видно!

Я приподнимаюсь равно смотрю вперед.

– Это пристань, – говорю я. – Старая строгановская пристань.

В молчании наша сестра медлительно подплываем ближе. Берег разворачивается. Виден большой, холмистый, запачканный луг, возьми котором догнивают в художественном беспорядке разбросанные черные бревна. Луг кончается еловым косогором, из-за которым лежит глухое, дикое, непролазное урочище. В нем плавает сизая дымка. На камнях равно упавших деревьях громоподобно рокочет малец речка. Дальше поднимается горбатая гора, лысая поверху. Между горой да речкой сверху берегу Ледяной игра стоит свеч пристань. Темное, угрюмое юпитер неблагородно навалилось нате урочище. Кажется, аюшки? котловина вдали, сворачивая, уходит никак не ради гору, а вслед облако.

– Это река Урём, деревня Урём равно остаток деревни Урёмной, – говорю автор этих строк отцам. – Гребите ко пристани, момент бери обед.

– Страшно-то как!… – шепчет Люська.

– Даже подходить неохота, – признается Чебыкин.

– Че я, единовластно воду лохматить буду?… – орет Градусов.

Мы причаливаем ради пристанью. Ее борта, обращенные для Ледяной да для Уремке, сложены изо огромных, приближённо обтесанных валунов. Валунные стены поднимаются изо воды сверху высоту мой роста. Два других борта пристани, видимо, были скроены изо бревен. Но земля, густо затрамбованная на оный короб, со временем расперла бревна да расплылась, а самочки бревна истлели.

Мы поднимаемся бери верхнюю площадку пристани, идеже рыжеют патлы прошлогодней травы. У моих ног – валунный обрыв, подо которым кружится карцер вода. Слева, после Уремкой, нестираной скатертью лежит дол вымершей деревни. Левую скулу обносит зябкостью изо елового ущелья урочища – холодного, шумящего каньона, заштопанного вдалеке косыми стежками рухнувших стволов. Налево да с правой стороны раздольно распахивается Ледяная – сильный серый поток, около тяжестью которого верно прогибается земля, равно согласно уклону для реке бегут мелкие притоки, сползают скалы да сходит тайга. И надо во всем коллективно – взрытая облачная пашня, готовая то-то и оно перебраться дождем.

– Мощная постройка, – шаркая сапогом до валуну, говорит Борман.

– Как египетская пирамида, – соглашается Овечкин.

– Пирамиды были бесполезные, – возражаю я. – А убежище строили про дела.

Чебыкин, усевшись возьми корточки, проводит пальцем соответственно символически заржавленной железной скобе, какими скреплены гигантские камни.

– Это, наверное, демидовское железо, – со уважением говорит он. – Я сообразно телику лента смотрел относительно Демидовых. «Демидовы» называется…

– Все смотрели, – бурчит Градусов. – Не сам твоя милость такого склада резкий… Слушай, Географ, а наравне после этого барки-то ихние причаливали? Тут