A- A A+



На главную

К странице книги: Иванов Лёха Викторович. Географ глобус пропил.



защитник Викторович Иванов

Географ глобус пропил

«Это да мы со тобой – опилки».

Станя Лем

Глухонемой козлище

«Конечная пункт Пермь-вторая!» – прохрипели динамики.


Электричка сейчас подкатывала для перрону, от случая к случаю на хоть отбавляй вошли неуд дюжих контролера – вмиг не без; обеих концов, с намерением ссечь пути ко бегству. Пассажиры заволновались, а небритый, мятый молодожен человек, сидевший у окна, аж невыгодный оглянулся.

– Ваш билет, ваш билет, – день за день повторяли контролеры, поворачиваясь ведь направо, ведь по левую сторону равным образом шаг за шаг двигаясь для точке встреча посредь вагона.

За окном плыли составы получи запасных путях, семафоры, будки, штабеля шпал. Сверху мелькали решетчатые конструкции каких-то перекрытий. Молодой лицо разглядывал постоянно сие весть отзывчиво да казаться далеко не реагировал нате то, почто суд разделения пассажиров в агнцев равным образом козлищ спешно зацепит равно его. Многочисленные агнцы сидели втихую равным образом горделиво, не без; затаенным достоинством, а считанные единицы козлища, краснея, доставали кошельки расплачиваться задание либо — либо же, поднятые не без; мест, скандалили, увлекаемые в расправу.

– Ваши билеты, – сказал контролер, останавливаясь в противность отсека, идеже сидел прохладный несовершеннолетний человек.

Две бабки, помещавшиеся вразрез него, подвижно протянули приманка билеты, сыздавна поуже приготовленные да влажные через вспотевших пальцев. Контролер глянул нате билетики да злобно укусил отдельный с них маленькой никелированной машинкой. Девушка, сидевшая поблизости от молодым человеком, невыгодный глядя, подала частный билет, равным образом сачколом со ревнивой въедливостью прокусил равным образом его. Молодой лицо так же смотрел во окно.

– Ваш билетик, новобрачный человек, – сказал контролер, раздражительно пощелкивая никелированными челюстями.

Молодой единица инда безвыгодный оглянулся.

– Эй, парень, – переставая щелкать, окликнул контролер.

Обе бабульки из ужасом уставились нате гордого безбилетника.

– Парень, безвыгодный слышишь, да? – со угрозой спросил контролер.

Два пленных козлища после задом контролера мстительно взирали получай молодого человека, невыгодный отрывавшегося ото созерцания товарных вагонов получи и распишись дальнем пути. Над этими вагонами покойно покачивались ветви тополей, сделано чуточку тронутые желтизной.

Контролер протянул руку да постучал своей кусательной машинкой объединение плечу молодого человека. Тот бегло обернулся равно непонимающим взглядом обвел раскрывших рты бабок, свирепеющего контролера, взволнованных козлищ.

– Билет есть? – прорычал контролер.

Молодой особа беспокойно поглядел получай его губы, позднее получай девушку, которая вздрогнула, соприкоснувшись из ним взглядом. Затем молодожен особа вытащил с карманов цыпки да ес серия быстрых, мерно переливающихся сам до себе во противоположный жестов под своим лицом, коснувшись пальцем края рта да мочки уха. Еще разок оглядев ошеломленных зрителей, юный смертный деликатно кивнул равно отвернулся навыворот для окну.

– Чего он?… – недоуменно спросил нераздельно изо козлищ.

– Глухонемой, – негромкий из уважением сказала бабка, сидевшая с глухонемого подальше.

Девушка напряглась, примерно неподалёку от ней был никак не глухонемой, а ни капельки покойник.

Контролер никак не знал, который делать. К нему подошел напарник, сгуртовав двум кучи козлищ на одну.

– Все? – спросил он.

– Ну, – кивнул первый. – Только пошел вон отсюда данный глухонемой.

– И что? Без билета, сколько ли?

– Да в качестве кого твоя милость у него узнаешь?…

– А плюнь твоя милость нате него, – посоветовал коллега равно громогласно распорядился: – Ну-с, господа безбилетники, пройдемте получай выход.

Электричка затормозила, громкоговоритель невразумительно загнусавил.

Пассажиры облегченно зашевелились, поднимаясь вместе с мест. В тамбуре зашипели разъезжающиеся двери. Одна с бабок ласково потрогала глухонемого вслед за брам-стеньга и, в диковинку помахав рукой, звонко сказала, сострадательно улыбаясь:

– Приехали!…

Глухонемой кивнул да встал.

На привокзальной площади было людно равно тесно: громоздились автобусы, толклись у ларьков очереди, недалеко пригородных касс клубились дачники, навязчивые таксисты молодцевато кричали на брата второму: «Куда ехать?», бобыль сказитель надтреснутым голосом уверял спешащую публику во том, что-нибудь неграмотный такого типа литоринх равным образом бедственный дьявол пропойца. Утреннее арша по-над вокзалом поднималось хрустальной призмой – околесина равным образом бледное, наравне кино всего лишь аюшки? выключенного телевизора.

Глухонемой посмотрел сверху вокзальные часы, зябко поежился да зашагал ко ближайшему киоску. Вытягивая шею от небритым горлом, спирт вследствие чужие плечища вещь высмотрел бери витрине, достал с кармана смятую купюру равно протиснулся ко окошку.

– Бутылку пива, да откройте сразу, – сипло сказал он.

Часть I. Достатки равно недостоинства

Географ

Дымя сигаретой равным образом бренча на кармане спичечным коробком, был налицо глухонемой, Виктуся Служкин, пока что еще выбритый да подобающе одетый, шагал по части микрорайону Новые Речники для ближайшей школе. Над ним во вышине ведь равно ремесло вспыхивали окна многоэтажек, почему казалось, в чем дело? ясный миллион рублей покрыт щербатинами мелких сколов. Из какого-то двора доносились гулкие выстрелы – тама выбивали ковер.

Школа высилась среди зеленого пустыря, охваченного соответственно периметру забором. За задом у нее лежала асфальтированная спортплощадка, неподалёку от которой торчали одиночные корабельные сосны, как по щучьему веленью уцелевшие около застройке нового микрорайона. Справа через входа громоздилась огород под крышей – ржавое скелетообразное кромлех сверх единого стекла. Широко раскрытые окна школы тоскующе глядели во небо, лже- рассадник посылала кому-то молитву об избавлении с крестных мук предстоящего учебного года. Во дворе сновали ученики: скребли газоны редкозубыми граблями, подметали асфальт, таскали на теплицу джампан не без; мусором. За дальним домиком курили старшеклассники, во каком-то кабинете играла музыка, возьми крыльце орали дружок получи друга мелкие двоечники, которые вытаскивали сломанную парту да застряли из нею на дверях. В свежепокрашенном вестибюле Служкин спросил у уборщицы имя-отчество директора, отыскал директорские покои в втором этаже, постучался равным образом вошел. Директор был высоким, грузным, лысеющим мужчиной на золотых очках. Он помещался после широким столом, а в противовес него, разложив бумаги, сидела красивая полная женщина.

– Я в соответствии с поводу работы, – пояснил Служкин. – Вам учителя малограмотный нужны?

– М-м?… – удивился заправила равным образом кивнул для стул. – Присаживайтесь…

Служкин не без; достоинством уселся у стены назади женщины, от которой беседовал директор, да сие вызвало у нее видимое даже если по части спине раздражение. Однако раскататься на не в экий мере тициановский раккурс симпатия неграмотный пожелала, а чтобы Служкина другого места во кабинете невыгодный было.

– И экой вещь вас можете вести? – спросил директор.

– Ботанику, зоологию, анатомию, общую биологию, органическую химию, – невыгодный торопясь, перечислил Служкин.

– Вы черт-те где учились? – вследствие плечо спросила женщина.

– Биофак Уральского университета.

Спина стала пока что сильнее недоброжелательной.

– У нас поуже очищать учителя соответственно во всех отношениях сим предметам.

Служкин молчал, фотогенично улыбаясь. Женщина азы раздражительно нагружаться домашние бумаги. Наконец управляющий засопел да раскололся:

– Географию-то у нас некому вести, Розуля Борисовна…

– Почему некому? Ниноха Петровна дала согласие.

– Она но пенсионерка, равно у нее сейчас полторы ставки.

– Но наш брат безвыгодный можем овладевать человека, какой малограмотный имеет педагогического образования равным образом никак не знает предмета, – морозно заявила роза Борисовна.

– Биология, природоведение, география – сие примерно одно да в таком случае же… – обтекаемо заметил глава да стесненно потер нос.

– Нет, – категорично возразила Заля Борисовна. – Природоведение равно экономическая география на девятых классах – сие отнюдь не одно да в таком случае же.

– Розуля Борисовна, для того меня невыгодный составит труда получить понятие вместе с сим предметом, – вкрадчиво сказал Служкин.

Красивая роза Борисовна чуть покраснела ото ярости, собрала приманка листочки на в совершенстве ровную стопку равным образом ледяным тоном произнесла:

– Впрочем, вам директор, Тоня Антонович, вы равным образом решать.

– Я лишь чуть администратор. – Директор есть жест, во котором было как бы с реверанса, да хоть дернул перед столом коленями. – С педагогами работает завуч – так очищать вы, Заля Борисовна. Я бы никак не хотел думать решения, малограмотный заручившись вашей поддержкой.

Заля Борисовна опять-таки разложила бумаги веером, а в дальнейшем всегда но обернулась для улыбавшемуся старым порядком Служкину.

– А ваш брат представляете себе… э-э…

– Витя Сергеевич, – услужливо подсказал Служкин.

Розка Борисовна минута помедлила, переваривая имя.

– Витюля Сергеевич, – цедилка ее пренебрежительно вздрогнули, – аюшки? такое процесс учителя? Вы имеете суждение что касается психологии подростка? Вы сможете собрать себя программу равным образом мероприятия индивидуальной работы? Вы умеете использовать методическими пособиями? Вы по отношению ко всему представляете себе, почто такое школа?

– Вообще-то представляю, – разборчиво сказал Служкин.

– Я думаю, урок ясен, – вклинился директор, похлопав ладонью сообразно столу. – За пара дня предварительно первого сентября нам, роза Борисовна, другого учителя до этого времени непропорционально далеко не найти. Пишите заявление, победитель Сергеевич. Если что, да мы из тобой вас поможем. Вот свидетельство равно ручка.

Знакомство

В комнате бери диване лежали раскрытые чемоданы. Надя хват изо них близкие вещи, напяливала держи планка равно плечик на шкаф. Рядом во нижнем ящике четырехлетняя Тата раскладывала своих кукол. На письменном столе сидел большой, легкий дикий коток равно флегматически глядел в суету немигающими желтыми глазами. В проеме двери появился Служкин, вытирающий шуршалки кухонным полотенцем.

– Надя, проворно восемь, Будкин придет, – сказал он. – Может, для пища почему накроем?

– А мы его неграмотный звала! – упрямо отозвалась Надя. – Тоже ми дворянин выискался – княжение ему накрывай правда наряжайся!… Я до этих пор посмотрю, какой-никакой он. Больно симпатия ми подозрителен…

– Просто спирт лазутчик американский. Он сейчас двум автобусные остановки поджег равно былое не без; балкона нате милиционера плюнул.

– И происхождение у него дурацкая, – настаивала Надя.

– Какая рожа, такая да фамилия. А твоя милость вслед за него замуж собралась?

– Да пишущий эти строки взять хоть вслед кого бы пошла, чуть бы ото тебя избавиться!

Надя со досадой грохнула во шкафу плечиками. У нее было красивое надменное мурло не без; темными продолговатыми глазами равным образом высокими славянскими скулами.

– Я думал, твоя милость после титанида отдохнешь держи даче, а твоя милость по сию пору такая же…

– А твоя милость неграмотный зли меня равным образом алкашей своих неграмотный подсовывай!

Тут на прихожей раздался звонок. Служкин взглянул держи часы.

– Будкин точен, что свинья, – сказал он. – Точность – бонтон свиней. – И симпатия трогай открывать.

В прихожую, улыбаясь, шагнул высочайший юный персона атлетического сложения вместе с римским носом, густыми бровями да афористично остриженными черными кудрявыми волосами. Надя равно Тата вышли обозреть получи и распишись гостя.

– Знакомьтесь, – сказал Служкин. – Это Будкин, выше- дружище детства, а днесь вновь да выше- сосед. Он на четвертом подъезде квартиру себя купил, непостоянно вам у бабушки гостили… Будкин, сие Надя, моя жена. А сие Тата, моя дочь. Это их автор днесь заутро ездил сверху гавань для поездов встречать… А сие Пуджик, бешеный зверь, его твоя милость ранее знаешь.

– Очень приятно, – протягивая Наде три розы, галантно сказал Будкин да приложился ко ручке. – Много об тебе наслышан.

– Да равно я… числа наслышана, – безнадежно ответила Надя.

Будкин присел получай корточки равным образом погладил по мнению голове Тату, которая в страхе смотрела держи него по вине маминой ноги.

– Я добрый, – сказал ей Будкин да достал шоколадку. – Держи.

– «Баунти»? – поинтересовался Служкин.

– Райское наслаждение, – подтвердил Будкин.

– Надя, а дозволено ваш покорнейший слуга всю в тот же миг съем? – спросила Тата.

– Половину, – распорядилась Надя. – А в таком случае болезнь заболят.

– И во вновь почто моя особа принес, Надюша, – ласково добавил Будкин, извлекая бутылку ликера. Надя хмыкнула, однако приняла ее.

– Ну, проходи, – против воли сдалась она. – Не во комнату, конечно, получи кухню.

На кухне весь расселись следовать пустым столом, да Надя открыла холодильник. На подоконник сей же час запрыгнул Пуджик, так чтобы видеть, что станут есть. Он некогда в одно мгновение еще успел по всем статьям осточертеть: Тата об него запнулась, Служкин наступил бери хвост, Надя немножечко неграмотный прищемила ему голову дверцей холодильника, а Будкин едва-едва никак не сел возьми него.

– Ты работу нашел? – полюбопытствовал Будкин.

– Нашел. Устроился учителем географии.

Будкин хехекнул не без; таким видом, примерно самопроизвольно симпатия на текущий дата устроился нате работу министром финансов.

– Хорош с тебя воспитатель будет, – сардонически заметила Надя.

– Ерунда, – отмахнулся Служкин. – В школе возьми меня по всем статьям плевать: красивый – невыгодный хорош, а вынь согласен положь. Если безграмотный сорная былье не пропадет желающих до именем моим без слова пригнуть колени, автор этих строк никак не удавлюсь.

– Ты, географ, взять хоть помнишь, который открыл Северный полюс? – спросил Будкин.

– Нансен… – с оглядкой сказал Служкин. – Или Амундсен. А может, Андерсен. У меня далеко не каста география. У меня экономическая.

– Ты, когда-когда чего-нибудь забудешь, дух – ври уверенно, – посоветовал Будкин. – Или по мнению карте посмотри, вслед за тем безвыездно нарисовано.

– По карте! – хмыкнул Служкин. – Я ноне сортир принимал у завучихи, Угрозы Борисовны, беспричинно у меня затем четверик наглядных пособия: глобус, кусочек полевого шпата, физическая меню острова Мадагаскар равно фронтиспис Лаперуза. И все!

– Тебе хватит, – ободрил Будкин. – А буде выгонят из-за профнепригодность – этак равно быть, возьму тебя для себя секретутом.

– А кем твоя милость работаешь? – спросила Надя, резавшая колбасу.

– Форточником, – хехекнул Будкин.

– Шутки вроде у мои мужа – такие а идиотские.

Будкин невыгодный смутился. Служкин напомнил Наде:

– Я а тебе рассказывал – у него от отцом своя предприятие подле станции техобслуживания. Он дальше обслуживает тех ради деньги. Вон около окном его цинк нате колесиках стоит.

– Этот «запор» у меня со фирмы, – вальяжно привалившись для стене, объяснил Будкин. – Так, дрянь. Грузы возить, согласно грязи кататься. А интересах города у меня «вольво».

– А да мы вместе с тобой да такого никак не имеем! – от досадой кивнула на окошко Надя.

– Ха! – возмутился Служкин. – Будкин уже во школе у пацанов глупость во туалете вытрясал! Он ворует! А моя персона равно виноват!

– Ты лентяй, Витус, – хехекнув, объяснил Будкин. – Идеалист да неумеха. Только языком чесать да горазд.

Он взял со стола бутылку ликера равным образом свернул вместе с горлышка пробку.

– Витус, а а покрепче у тебя нет? – спросил он.

Служкин есть страшные глаза, кивнул возьми Надю, которая во сие промежуток времени отвернулась для плите, равно изобразил затрещина во челюсть.

– Нету у нас водки! – в ультимативной форме заявила Надя.

Будкин ткнул себя пальцем во грудь, двумя пальцами есть держи столе бегущие ножки да поднял эксплуататор со оттопыренным мизинцем да большим пальцем.

– Будкин, твоя милость кого показал? – мгновенно спросила Тата.

– Киску, – елейно ответил Будкин.

Служкин бедственно вздохнул равно смущенно попросил:

– Давай, Надя, достанем нашу бутылку…

– Доставай, – подчеркнуто все равно ответила Надя. – Ты а пьешь, а невыгодный пишущий эти строки – ась? спрашивать?

– Мы на целомудрие знакомства, Надюша, – поддержал Будкин. – Верно, Таточка?

– Полчаса как бы познакомились, а уж «Надюша», «Таточка»…

Служкин безмолвно потянулся для шкафу да достал бутылку водки.

– Надя, никак не злись, сядь, – позвал он.

Сердитая Надя подняла Тату, села возьми ее площадь равным образом пристроила дочку получай колени.

– У нас денег получи пьянку нет, – категорически сказала она, смотря на штифты Служкину, равно собственной персоной пользу кого Будкина добавила: – И далеко не будет!

Служкин безутешно погладил бутылку да изрек:

– Доведет доброта, почто пойду бить во ворота…

Переселение держи книга

Водку допили, равным образом Будкин ушел. За окнами уж стемнело. Надя мыла посуду, а Служкин сидел после чистым столом да пил чай.

– Тут у крана ишачу, а твоя милость пальцем неграмотный шевельнешь, – ворчала Надя. – Живешь с пьянки перед пьянки, неизвестно, по отношению нежели думаешь…

– Почему неграмотный известно? Известно. О тебе от Татой.

– Если бы о ми думал, в таком случае взял бы ей-ей помог.

– Давай помогу, – согласился Служкин. – Отходи через раковины.

– Поздно уже, – мстительно ответила Надя. – Сразу надлежит было.

– Так автор этих строк а Татку храпеть укладывал…

– Полтора часа? У меня симпатия вслед пятерка минут засыпает.

– Я ей книжку читал – возлюбленная слушала.

– Баловство по сию пору это! – упорствовала Надя. – Изображаешь заботливого папочку, да? Был бы заботливый, что-то около никак не таскал бы во лачуга кого попало, копейка бы безвыгодный пропивал, непосредственно бы равно как хавронья малограмотный нажирался! Если бы мы сверху Будкина безграмотный цыкнула, некто бы да безотлагательно сидел!

– Ему бери работу завтра, чисто дьявол равным образом ушел, а цыканья твоего пусть даже далеко не заметил. А коли да заметил, так, рано или поздно возлюбленный захочет – ори отнюдь не ори, хорош беспробудно перед зари.

– Не понравился ми твой Будкин, – без всяких обиняков заявила Надя. – Самодовольный равно глупый хам.

– Да тебе всегда никак не нравятся. Я – шут, Ветка – шлюха, Сашенька – дура, Будкин – хам…

– Как есть, где-то да есть, – отрезала Надя. – Что пишущий эти строки сделаю, кабы у тебя по сию пору братва от приветом? И идеже твоя милость их всего только находишь?

– Я друзей неграмотный ищу, они самочки находятся, – хладнокровно заметил Служкин. – С Будкиным ваш покорнейший слуга вместе с третьего класса дружу. Зря твоя милость нате него навалилась. Он хороший, лишь только его деньжата равно девки избаловали.

– Чего на нем обнаружить можно? – Надя свысока сморщилась.

– Как – чего? Квартира, станок да мальчик на поларшина…

– А зачем – квартира, машина, деньги? – тута а взъелась Надя. – Они во всем нужны! Чего во этом такого особенного?

– Вот равным образом автор этих строк думаю – а ж во них такого особенного?…

– Если тебе ни плошки безграмотный требуется – сие твои проблемы! – закричала Надя. – Только ради меня со Татой твоя милость подумал?

Служкин благоразумно промолчал.

– Каждая девушка имеет привилегия побывать из гуманных побуждений – не без; квартирой, вместе с машиной, не без; деньгами! И недостает на этом ни плошки зазорного! Уж отпустило бы автор из-за какого богатого вышла – даже пожила бы во свое удовольствие! А от тобой вслед сии высшая оценка парение пишущий эти строки ась? видела, вдобавок работы равным образом коляски? Зря ваш покорный слуга маму послушала – требуется было чистка делать! Всю живот твоя милость ми изломал! Чего твоя милость ми дал, вдобавок своих прибауток равно поговорочек? Дай ми первое дело квартиру, машину равно денюжка – а дальше мы посмотрю, нужно сие не ведь — не то полноте! А хаять-то всё-таки горазды, у кого недостает ни хрена!…

– Ну, гнездо по-видимому бы есть… – стеснительно пробормотал Служкин.

– Есть? – воскликнула Надя, разворачиваясь анфас ко нему. – Эта конура, что-нибудь ли? Да равным образом симпатия в твоих родителей записана!

– А ваш покорный слуга что-нибудь сделаю? – развел руками Служкин.

– Ну сделай что-нибудь! Ты а мужчина!

– Э-э… пойду-ка я, пожалуй, нате теплица покурить, – сказал, вставая, Служкин. – А твоя милость успокойся, Надя. Все бросьте хорошо.

– Иди! Кури! – не без; отчаяньем крикнула Надя равно загромыхала посудой.

Служкин ретировался возьми лоджия равно курил там, доколь Надя далеко не улеглась на постель. Служкин сверху цыпочках прокрался на комнату. Тата гулко сопела во кроватке, выставив из-под одеяла пухлую ножку. Надя уткнулась в фас во стену, на старый, поношенный ковер, пропахший пылью да Пуджиком. Служкин поправил Тате одеяло, тихонько разделся, лег для Наде равно осторожный провел рукой по мнению ее боку.

– О господи… – сказала Надя.

– Я соскучился… – извиняясь, прошептал Служкин.

Надя горько вздохнула, неграмотный оборачиваясь.

– Послушай, – неожиданно произнесла она. – Давно хотела тебе предложить. Давай со во всем сим закончим. Так полноте честнее. Мне сего никак не надо, равно моя особа тебя решительно отнюдь не хочу.

– А ваш покорнейший слуга тебя хочу.

– Лучше найди себя любовницу, только лишь с целью аз многогрешный неграмотный знала.

– Я малограмотный хочу искать…

– Тебе нич-чего, – Надя вместе с чувством выделила слово, – нич-чего на жизни безграмотный хочется… Ну равно ми с тебя ни плошки невыгодный надо.

– Ты тем малограмотный менее говорила, ась? любишь меня…

– Никогда подобный глупости отнюдь не говорила. И вообще, мы устала. Я хочу спать. Иди выгодно отличается держи диван, немного погодя просторнее.

– Ладно, – поднимаясь не без; кровати, милости прошу согласился Служкин. – Завтра целое образуется. Утро вечера мудренее.

– Не мудренее, – неумолимо ответила Надя.

Встреча Наполеона из красными партизанами

Кабинет географии был сполна мяч – доска, питание да три ряда парт. Служкин стоял у открытого окна равным образом курил, выпуская химера в улицу. Дверь была заперта получи и распишись шпингалет. За дверью бушевала перемена.


…К школьному крыльцу Витька выскакивает изо тесного куста сирени. Конечно, миздрюшка отнюдь не рассчитывает, в чем дело? Витька прорвется насквозь палисад, да на запасе у него остается единаче секунда. Короткой очередью возлюбленный срубает американского наемника у входа равным образом путем двум ступеньки взлетает получи крыльцо. Двери – огромные да тугие, их завсегда нужно вытягивать, как бы истоки сорняков. За дверями, естественно, притаились десантники, хотя Витька безвыгодный дает им равно шевельнуться. Свалив не без; плеча гранатомет, некто шарахает напрямик на желтые деревянные квадраты. Воющее много огня уносится на лоно здания, открывая дорогу.

Одним враз Витька в сущности в утробе школы. Два выстрела сообразно раздевалкам, равно после решетками полчищами черный ворон взлетают сак равным образом куртки. Потом сызнова три выстрела: в области директорскому кабинету, по мнению группе продленного дня да согласно врачихе. Затем Витька очередью подметает коридорчик равным образом мимо сорванных со петель дверей бежит для лестнице.

Американца сверху площадке Витька ударяет ногой на живот. Тот кричит равным образом катится наземь до ступенькам. Еще сам соответственно себе скандальный марш, да соответственно проходу ему против несутся солдаты. Витька продолжительно строчит изо своего верного АКМ, в эту пору новейший с наемников, хрипя, безвыгодный сползает в области стене, цепляясь из-за стойка «Комсомольская жизнь».

Из коридора из воплями «Ура!»… м-м, нет… «Банзай!»… м-м, ну, прямо из воплями выскакивают американцы. Двоих Витька отключает прикладом автомата, третьего ногой, четвертого башкой на живот, пятому без недомолвок ладони ломает шею, шестому мечет во сердце саперную лопатку, которая вонзается объединение самый черенок.

Вылетая после угол, Витька открывает шквальный жар равным образом бежит вперед. Классы, классы, комсомольский уголок, учительская, лестница…

Витька стал замедляться. Дверь кабинета закидон девятнадцать, стриптиз двадцать, двадцать один, двадцать два… Витька затормозил. Двадцать три. Кабинет русского языка равно литературы.

Хорошо, что-то родаки уехали на командировку. До школы позволяется выходить не принимая во внимание куртки. Так, повешение заправить, вовек некто вылезает получи и распишись пиджак. Волосы пригладить. Дыхание успокоить. Ботинки грязные – обтереть их мешком со сменной обувью. Сам киса вывесить получи и распишись должность министра чистой косвенно открыто так, с тем створить заглавие «Адидас», сделанную шариковой ручкой бери клапане портфеля. Ну, видать все.

Витька помедлил. Очень возлюбленный невыгодный любил сего – бытийствовать виноватым под Чекушкой. Ну равным образом наплевать. Он осторожный постучал, открыл дверка кабинета, вошел, цепляясь мешком после косяк, и, ни возьми нежели никак не останавливая взгляда, жалобно сказал:

– Ирида Антоновна, извините следовать опоздание…

Чекушка стояла у доски, держа на руках карточка Гоголя. Она была похожа держи башню: огромная, высоченная дамочка из розовым лицом, выразительно накрашенными губами равно крутыми бровями. С плеч у нее свисала желтая сетчатая шаль. На голове лежала тугая коса, свернутая во корону. Чекушка говорила по части писателях всегда, чисто с восхищения, втихую равным образом медленно, равно смотрела около этом вверх. Фамилия у нее была Чекасина.

При появлении Витьки личико у Чекушки из чего можно заключить таким, личиной Витька на сотый раз в год по обещанию допустил ошибку во одном равным образом фолиант а слове.

– Ты отчего опоздал? – спросила она, опуская портрет.

Витька, вздохнув, уставился во окно.

– Вы невыгодный понимаете, по образу заковыристо править нравоучение на таком классе, что ваш! – Чекушка взглядом встряхнула Витьку. – Вы заставляете меня создавать столько ненужной работы! Я по образу педагог, в навечерие нежели заварить кашу комментарий нового материала, согласно пять–десять минут трачу получи и распишись то, дай тебе сосредоточить ваше внимание, а позднее являешься ты, да по сию пору ты да я вынуждены приниматься сначала. Ты отнюдь не мне, безвыгодный себя – своим товарищам вредишь, ваш покорнейший слуга вы сделано тысячу крата сие говорила. Ладно, невыгодный нужны тебе Пушкин, Лермонтов, Гоголь, безграмотный нужны они Соколову, Тухметдинову, Лисовскому – их да круглым счетом на ПТУ возьмут. Но так-таки кушать равно умненькие ребята. И они вас отнюдь не скажут, да подумают: во вследствие кому пишущий эти строки подготовлен для поступлению на медвуз слабее, хуже, нежели мои друзья. Короче, Служкин, садись сверху место, а записи ми в стол. И запомните все: кабы опоздал в большинстве случаев нежели бери пяток минут – во кабинетик инда безграмотный стучитесь.

Витька спиной пододвинул по мнению скамейке, в качестве кого всегда, рассевшегося Пашку Сусекина до кличке Фундамент, поставил для колени сумка и, затаив дыхание, от превеликой осторожностью открыл замок. Чекушка безграмотный любила, при случае сверху уроке щелкают замками равно шлепают учебниками об стол. Еще возлюбленная далеко не любила, от случая к случаю портфели кладут получи столешницы, окрашенные родительским комитетом, получай которых ото сего остаются черные следы. Достав книги да тетради, Витька сунул сидор подо ноги. Чекушка отнюдь не разрешала устанавливать портфели во дорога у парт. Объясняя, симпатия век прогуливалась посредь рядов равно могла споткнуться.

– Витус, твоя милость геометрию сделал? – еле слышно спросил Фундамент.

– У Петрова скатал, – ответил Витька.

– Дай…

– Служкин, Сусекин! – оборвала их Чекушка.

Хмыкнув, Витька открыл руководство да ес нужную страницу. Там была снимок «В.В. Маяковский для выставке „20 полет работы“». Здоровенный Маяковский, улыбаясь равно скрестив растопырки получи и распишись стыдном месте, разговаривал со пионерами нате фоне плакатов, идеже были изображены неравные уродливые человечки. Взяв ручку, Витька принялся разрисовывать фотографию: одел Маяковского на камзол равным образом треуголку, а пионеров во папахи, ватники да пулеметные ленты. Внизу Витька подписал: «Встреча Наполеона вместе с красными партизанами».

Такими переработками сюжетов Витька испакостил вполне учебник. Даже получи и распишись чистой белой обложке, идеже определённо синел кривая вместе с портретом Горького, Витька приделал ко голове недостающее тело, поставил в области бокам бурлаков на лямках, а в дальнем плане изобразил барку.

Рисуя, Витька затаив дыхание слушал Чекушку. Ему было интересно. Когда Фундамент отвлекал его, Витька невыгодный отвечал да всего лишь пинал Фундамента ногой по-под партой. Очень безграмотный ласкательно классную руководительницу, Витька тем никак не не в такого склада мере на душе ее уважал. Почему где-то получалось, возлюбленный понимал не без; трудом. Корни ненависти раскопать было проще. Видно, Витька, на правах равным образом все, уважал Чекушку после то, почто возлюбленная была центром мира. Если некто был свободен, так волен с Чекушки. Если тяготился – в таком случае вследствие ей. Если кто-нибудь был хорошим человеком – так кризис миновал Чекушки. Если плохим – в таком случае хуже. Чекушка была точкой отсчета жизни.

У доски маялся Серега Клюкин. Чекушка вместе с каменным на вывеску сидела вслед своим столом равно никак не оборачивалась ко Сереге. С видом человека, кидающего утопающему соломинку ради соломинкой, симпатия задавала ему вопросы. Ответов Клюкин, разумеется, отнюдь не знал. Он вкривь улыбался, бодрился, подавал кому-то какие-то знаки, делал угрожающие гримасы равным образом тишком плевал Чекушке нате голову на корону с кос, прозванную «вороньим гнездом».

– Понятно, садись, – сказала Чекушка Сереге равно придвинула его дневник. Клюкин постоял вслед ее плечом, глядя, во вкусе симпатия выводит двойку, забрал склерозник и, махая им, отправился держи свое место. По пути спирт шлепнул дневником сообразно голове отличника Сметанина. Чекушка тем временем написала черт знает что во Витькином дневнике равно перебросила его получи и распишись первую парту Свете Щегловой.

– Служкину, – велела она. – Посмотрим, во вкусе оставшиеся выполнили домашнее задание. Рядовые, проверьте тетради.

Витька отпихнул зеркало души для обрез парты, демонстративно далеко не интересуясь тем, зачем после этого написано. Раскрыв прежде с лица тетрадь, симпатия откинулся бери спинку скамейки да стал принимать во внимание стенды для стенах. Слева через доски висел штатив «Партия насчёт литературе», снаряжение – «Чтение – сие усилие да творчество». Затем повдоль ряда: «Сегодня в уроке», «Советуем почитать», «Классный уголок», «Читательский дневник», «В вашу записную книжку». На задней стене – «Поэты родного края» равным образом «Возвращаясь для любимым книгам», а посередине грандиозный планшет «Литературный дискотека „Бригантина“» со эмблемой равным образом девизом. Под артесонадо уходили портреты классиков перемежаясь не без; их цитатами. Все сие было знакомо Витьке под по замыленности. На базе своего класса Чекушка организовала беллетристический клоб «Бригантина». Основу его составляла в такой мере называемая творческая группа. Пока Витька числился во ней, симпатия ежемесячно менял экспозиции возьми стендах. А после на кабинете математики бери парте Витька нарисовал узловой выхлопная труба настольной газеты «Двоечник», да Чекушка в пионерском собрании выгнала его изо «творческой группы». Витька сим жуть гордился.

Между тем поуже просмотрели тетради. Рядовых назначала прямо Чекушка. Они были обязаны первый попавшийся для своем ряду проверить, выполнено ли домашнее задание.

– У Горшкова равным образом Сусекина нету, – сказала Света Щеглова.

– У Тухметдинова равным образом Лисовского, – сказала Лена Анфимова.

– У Амировой, Назарова равно Забуги, – сказала Наташа Соловьева.

– Дневники держи стол, – велела Чекушка, – а самочки встаньте для «стене позора».

«Стеной позора» называлась на кабинете длинная стена, у которой те, кто такой безвыгодный выполнил домашнего задания, проводили эпоха через своего разоблачения давно звонка.

– Пусти, – пихнул Витьку Фундамент да вылез через парты.

На столе у Чекушки выросла стопка чистых белых дневников во обложках. Все они были подписаны красивым почерком Лены Алфимовой: эдак распорядилась Чекушка. В начале каждой четверти симпатия устраивала куда долгие классные часы, эпизодически получи всю четвертка заполнялось расписание. Дни получали домашние даты, равно страниц ранее не дозволяется было вырвать.

Двоечники привалились ко «стене позора», окрашенной во серо-зеленый цвет. Кто обыкновенно уставился на окно, который возьми картинки, кто именно во пол. Витька оглянулся сверху них да ехидно нашел неподобный жест. Двоечники стали тайно демонстрировать ему кулаки.

– Итак, вопрос сегодняшнего урока – фу Гоголя «Мертвые души», – азы Чекушка. – Вы однако ранее прочитали ее и…

И после этого во янус забарабанили…

В коридоре подле из кабинетом раздавался шум равно гомон, кто-либо подергал дверь, послышались шлепки брошенных держи секс портфелей.

– Изнутри закрыто, – прозвучало вслед за дверью.

– Там сидит, козел.

– Блин, щель узкая, далеко не посмотреть…

– Баскакова, твоя милость географа нового видела? Какой он?

– Да стрела-змея побаще тебя…

Кто-то откровенно измененным голосом тяжело закричал на замочную скважину:

– Географ, открывай, не идет в сравнение будет!…

– Рыжий, постучи ручкой, равно как завучиха стучит.

– Сам стучи. Чего, шестого нашел, да?

– Ты, блин, скотина, а мою ручку-то берешь?…

В дверца энергично равным образом явственно отстучали ручкой. Затем настала покой – школьники ждали. А по времени грянул звонок получай урок.

Дверь распахнулась, едва-едва лишь Служкин сдвинул шпингалет. В комната от ревом, воплями равным образом грохотом ринулась сбор девятиклассников. Впереди прорывались пацаны, пихая побратим друга да выдергивая с давки портфели. Служкин не проронив ни слова сел вслед собственный стол. Девицы, проплывавшие мимо него вдогонку следовать пацанами, из интересом оглядывали нового учителя. Девятиклассницы во основном были крупные, а пацаны мелковаты, вроде ранняя картошка, хотя внутри них попадались редкие экземпляры величиной со Служкина.

Служкин ждал, в эту пору всё-таки рассядутся. Школьники орали, деля парты. Наконец фронтальный крик перешел на исполненный гомон, равно полный сословие ожидающе уставился для учителя. Служкин поднялся.

– Что ж, здравствуйте, девятый «вэ», – сказал он.

– Привет! – запищали вместе с задних парт.

– Я вижу, категория у вы развеселый, – заметил Служкин. – Давайте знакомиться. Меня зовут Витюля Сергеевич. Я буду проводить у вы географию всё год…

– А че далеко не Сушка? – крикнули со задних парт. – Сушка баще!…

– Комментарии руки прочь быть себе, – предупредил Служкин. – Иначе комментаторы вылетят вслед дверь.

На комментаторов предостережение далеко не произвела никакого впечатления.

– Для уроков вы склифосовский необходима шаболда тетрадь…

– Тетра-адь?… – сразу возмутились девицы от передних парт.

– Да, проститутка тетрадь, – подтвердил Служкин. – Для того, с тем заносить близкие умные мысли. Или глупые. Какие есть, на общем.

– А у нас никаких нет!…

– Раньше тетрадей никак не нужно было!…

– Я, держи фиг, безграмотный буду заводить, равным образом до сей времени дела! – заявил маленький, рыжий, нос на двоих рос человек из хриплым пиратским голосом.

Голос сей звучал на общем хоре со первой секунды урока да далеко не умолкал ни получи миг.

– Не будем заводить! – орали со задних парт. – Идите во баню!…

– Ти-ха!! – гаркнул Служкин. – Закрыть рты!!

Гам, вроде волоснец подо ветром, волной приугас, пригнулся равным образом без дальних разговоров вырос снова. Служкин без опаски ринулся в кругу рядов ко гудящей галерке да моментально врезался ногой во чью-то сумку, лежащую во проходе.

– Пакет-то че пинаете! – злобно рявкнула какая-то девица.

– Убери вместе с дороги! – огрызнулся Служкин.

– Новый купите, ежели порвали… – нагибаясь, пробурчала девица.

Служкин двинулся дальше, так гам, ядреный во кабинете, неграмотный имел эпицентра, какой-никакой позволительно было бы подавить, дабы замолчала да периферия. Вокруг Служкина волоклась нимб относительной тишины, со всех сторон овеваемая шумом. Служкин обежал парты да вернулся для столу.

– Есть войт класса? – устрашающе спросил он.

– Нету! – торжествующе завопила галерка. – Есть! Мы однако старосты!

– Ергин староста, – выдал красно-желтый равным образом носатый.

– Ергин, встань! – купился Служкин.

Никто безграмотный встал, только весь головы развернулись для неведомой точке.

– Ергин! – тоном больше повторил Служкин.

– Вставай, тебе говорят! – услужливо закричали небольшую толику голосов. – Вставай, козел, оглох, что такое? ли?

С задней парты во отверстие упал пацан, выпихнутый соседом. Служкин ждал, нонче симпатия поднимется. Пацан был щуплым, со обнаженно кретиническим лицом. Он стеснительно улыбался равным образом бормотал: «А че я-то?… Че я?…» Галерка ржала.

– Сядь! – велел Служкин равным образом схватил со стола фартовый журнал. – Ладно, девятый «вэ», – сказал он. – Сейчас пишущий эти строки прочитаю перечень класса, а вам меня поправляйте, ежели аз многогрешный буду противоестественно вести фамилий… Агафонов!

– Патефонов! Телефонов! Солдафонов! – поправляли Служкина.

– Градусов!

Девятый «В» взревел ото восторга.

– Только вякните чего, уроды! – заорал рыжеголовый да носатый, из хриплым голосом. Но следовать его задом мальчуга еще разинул рот, равно рыжий, развернувшись, врезал ему кулаком на бровь. Пацан повалился назад, руша собой равно двум парты из визжащими девицами.

Служкин грохнул журналом по части стол:

– Встать всем!!!

Девятый «В» фик-фок да вразнобой поднялся.

– Задние парты тоже!!! – гремел Служкин. – Подровнять ряды!!! Сесть!!! Встать!!! Сесть!!! Встать!!!

Воспитание минус чувств

– Вы что, курили здесь, победитель Сергеевич? – спросила Угроза.

– Э… – растерялся Служкин. – Я во окно… Окно открывал…

– Виктуся Сергеевич, моя особа попрошу вам сильнее ни в жизнь никак не перекуривать на кабинете. Это школа, а, извините, безграмотный пивная. И вообще, попрошу вам отнюдь не представать ученикам со сигаретой. Наши детишки равным образом вне того порядочно распущенны, воеже до сейте поры равно учителя подавали им омерзительный пример. Как у вам прошел задача во девятом «вэ»?

роза Борисовна неторопливо оглядела кабинет: сдвинутые парты, стоящие во полном беспорядке стулья, мятые бумажки в полу.

– Отвратительно, – сквозь черные очки признался Служкин.

– А во нежели дело? – искусственно удивилась Розуля Борисовна.

– Никакой дисциплины, – пояснил Служкин.

– Учителя говорили мне, который у вы вполне физра во кабинете был какой-то шум. Отчего а у вы несть дисциплины? Вы – педагог новый, мелкота ко вас безграмотный привыкли, должны колебаться да просиживать смирно.

– Что-то во невыгодный заробели…

– Видимо, Витюня Сергеевич, вам самочки на этом виноваты. Дисциплина нате уроке ввек зависит с педагога. А наставник – сие человек, тот или другой далеко не всего-навсего знает родной предмет, однако умеет равно других понудить его знать. Это сноровка приобретается едва во специальном высшем учебном заведении – педагогическом институте. Если вас неграмотный довелось выезживаться там, в таком случае отнюдь не стоит только обещать следовать дело, которое ваш брат разумеется безграмотный сможете сделать.

– У меня создалось впечатление, почто девятый «вэ» просто-напросто с нежели слова не сказать против мудрено удержать, – заявил Служкин. – Это какая-то зондер-команда…

– Это ваше особо личное впечатление. У других педагогов вопросов со дисциплиной на девятом «вэ» малограмотный возникает. Дети вроде дети.

– Я старался… – начал обеливаться Служкин. – Сперва увещевал, следом орал… Не желательно укреплять двойки во основной а урок…

– Двойки приходится городить вслед за за глаза запас у ученика, а неграмотный вслед за глазами педподготовки у учителя. А орать, вроде ваша милость выразились, запрещено ни на коем случае. Дети равным образом на флэту испытывают стоит стрессов. Школа должна исправлять недочеты родительского воспитания, а малограмотный подражать их равно тем побольше малограмотный усугублять.

– Школа отнюдь не воспитательский дом, пишущий эти строки учитель, а далеко не нянька, – возразил Служкин. – Когда во классе тридцатка засранец равно всегда стоят нате ушах, так не позволяется прокорректировать чье-то воспитание. Проще сих нескорректированных изгнать, с намерением остальных малограмотный перекорректировали.

– Вы сказали, что такое? тогда никак не педагогический дом, а школа? – разозлилась Угроза. – И вы, победитель Сергеевич, считаете, почто отборный манера обучения ребенка на школе – сие прогнать вон его с класса? Странные у вы взгляды. Дети приходят на школу учиться, по образу ваша милость заметили, а ваша вопрос – посоветовать их. Как вы их вправлять мозги – сие деятельность вашего опыта равным образом профессиональной подготовки, да малолеток малограмотный виноват, неравно вам таковых далеко не имеете. В конце концов, вас вслед ваше искусство эмират платит деньги, а вы, даже если барабанить объективно, без затей прикарманиваете их, эпизодически выгоняете ребенка вслед за дверь. Я на правах завуч не вздумай вы подобные методы работы.

– Я понял, роза Борисовна, – покорился Служкин. – А что, отдельные люди девятые классы такие же, наравне этот?

– Абсолютно.

– Что ж… – попробовал устроиться возьми мировую Служкин. – Как говорится, узловой блиночек комом…

– Нет, Виктуся Сергеевич, – со ледяным торжеством осадила его Угроза. – Для школы такая регулирование неприемлема. Мы невыгодный можем себя дать добро ни одного блина комом, тем побольше – первого.

Сашенька

После работы Служкин сделай так малограмотный домой, а во Старые Речники. Район был застроен двухэтажными бревенчатыми бараками, похожими возьми фрегаты, вытащенные сверху берег. Прощально зеленели палисадники. Ряды потемневших сараев стояли по части корсаж во гигантских осенних лопухах. Служкин вышел нате упрямый стремнистый лбище Камы равным образом поверху направился ко судоремонтному заводу. Высокая облачная застывшая музыка просвечивала чрез тихую воду реки. Алые бакены издалека казались рябиновыми листьями. Узкая буна подковой охватывала затон. Под ветвями старых, высоких тополей держи дамбе, отражаясь во коричневой, стоячей воде затона, застыли белые теплоходы.

Краснокирпичное, дореволюционное службы заводоуправления устрашающе вздымалось надо крутояром, похожее ведь ли получай Брестскую крепость, в таком случае ли бери обвитое жилами могучее ретивое древнего мамонта. У входа на густее акаций заблудился обтерханный Ленин.

В конструкторском бюро, увидев Служкина, приоткрывшего дверь, какая-то отроковица крикнула на глубину помещения:

– Рунева, ко тебе жених!

Служкин дожидался Сашу держи лестничной площадке у открытого окна. Тихо улыбаясь, Саша прикурила с его сигареты. В ее красоте было нечто грустное, ровно отцветающее, что лже- красивой Саша была заключительный день.

– Чего твоя милость где-то век отнюдь не заходил, Витя? – осуждающе спросила она. – Я в соответствии с тебе беспричинно соскучилась…

– Закрутился, – покаянно пояснил Служкин. – И авиашкола сия еще…

– Школа, география… – мечтательно сказала Саша. – Ты, Витя, постоянно был романтиком… Амазонка, Антарктида, Индийский океан… Вот выехать бы тама с всей здешней фигни – осточертело все…

Из затона донесся звук корабля.

– Что у тебя новенького? – спросил Служкин.

– А почто у меня может быть? Ничего. – Саша пожала плечами да вздохнула. – С соседями в области малосемейке ругаюсь ну да картошку чищу…

– Как ухажеры? Рыщут?

– Какие туточки ухажеры? – усмехнулась она. – Водан какой-то на последнее минута клеится, согласен что-нибудь толку?

– Нету толка, от случая к случаю на заду иголка, – подтвердил Служкин. – А который он, твой удачный избранник?

– Мент, – убито созналась Саша.

– Какой позор! – со досадой сказал Служкин. – А в качестве кого но я?

Женщина, смеясь, уткнулась головой на плечо Служкину.

– Хорошо из тобой, Витя. – Она поправила ему крепь рубашки. – Рядом от тобой беспричинно легко… Расскажи, вроде после наши?

– Наши иначе говоря ваши? – колко спросил Служкин.

Саша потерлась виском относительно его подбородок.

– Ваши ладно поживают, – сообщил Служкин. – Развлекаются, обольщают, денюжка делают. Вчера зашел ко вашим равно увидел у них почти кроватью всеобщий калита пустых банок из-под пива – выбежал на слезах. Я после этого не далее как подсчет произвел: неравно ми малограмотный без просыпа равным образом никак не есть, а всю зарплату для машину откладывать, ведь автор накоплю для «запор» путем сто полтинник двушничек года. А Наде, вопреки получай сполна ее меркантилизм, Будкин целое эквивалентно никак не понравился аж со своим автопарком. Надя сказала, который дьявол – хам.

– Твоя Надя – умная женщина, – согласилась Саша.

– А возлюбленная говорит, ась? дура, оттого который вслед меня замуж вышла.

– Ну равно что, зачем Будкин хам. Я сие знаю. Но сердцу отнюдь не прикажешь.

– Все сохнешь? – серьезно, вместе с сочувствием спросил Служкин. – Зря, Сашенька. Если интересах тебя получи Будкине знать клинообразный сошелся – приближенно так-таки клин-то клиновидный равным образом вышибают… Это больший намек.

– А автор этих строк ему весточка написала…

– Угу. И мы определен на почтовые голуби, – догадался Служкин.

– И сие тоже… – смутилась Саша равным образом достала изо кармана копненный четырежды тетрадочный листок. – Прочитай, пожалуйста, Витя… Мне ахти хоть куда пробовать твое мнение… Прочитай вслух.

Служкин хмыкнул, взял листик изо ее пальцев равно развернул.

– «Я ужас устала лишенный чего тебя. Мне кажется, сколько наша столкновение – недоразумение, случайность. Она возникла с пустяка. Если твоя милость считаешь, сколько моя особа виновата, так моя персона согласна равно прошу прощения. Ты ми ужас дорог равным образом нужен. Я тебя жду всегда. Приходи», – прочел Служкин.

Саша чутко вслушивалась во звук собственных слов.

– Лаконично да поэтично, – сказал Служкин, складывая табель равно убирая во карман. – Дракула бы прослезился. Но неграмотный Будкин.

– Считаешь, сие бесполезно? – вздохнув, унывно спросила Саша равным образом задумчиво добавила: – Но однако следует но отчего-то делать… Хоть бы ты, Витя, запретил ми это… Я бы тебя послушалась, честное слово. Ты а выше- первый друг.

– Дружбы среди мужчиной равно женщиной отнюдь не бывает, – назидательно изрек Служкин.

– Ты ми расскажешь, равно как возлюбленный отреагирует получи и распишись письмо?

– Расскажу, – согласился Служкин. – Хоть сейчас. Начинать?

На крыше

– Недавно моя особа Руневу встретил, – шаг за шагом сообщил Служкин.

– Где? – что-то около а шаг за шагом поинтересовался Будкин.

– А-а, случайно, – сказал Служкин. – У нее сверху работе.

Оба они, голые согласно пояс, лежали возьми расстеленных газетах промежду крыши. Они загорали получи и распишись отцветающем свет бабьего смерть равно пили пиво. Между ними стояла трехлитровая литровка равным образом раскуроченная ящик из-под молока, заменявшая кружку. Над ними получи шесте, во вкусе костяк мелкого птеродактиля, висела телевизионная антенна, которую они токмо который установили.

– Сашенька тебе письмище написала, – сказал Служкин.

– Не получал. Честное слово.

– Так возлюбленная его вследствие меня передала.

Служкин залез на мешок джинсов, достал лист равным образом протянул Будкину. Будкин развернул его да стал читать, держа нате весу под глазами, солнцу бери просвет. Читал спирт долго.

– Не ссорился мы со ней, – сказал он, опуская письмо. – Это возлюбленная сверху меня обиделась. Когда пишущий эти строки конечный единовременно был у нее, в таком случае всякие мероприятия развивал, на правах зимою буду нате горных лыжах кататься. А ее, естественно, безвыгодный звал. Вот возлюбленная равным образом обиделась.

– А почему малограмотный звал-то? Трудно, что такое? ли?

– Я бы позвал, что-то около возлюбленная фактически поехала бы, дура… А с годами одни ботинки, на правах «Боинг», стоят. Где бы симпатия бери однако денег взяла? Явилась бы на каких-нибудь снегоступах нате валенках… Меня бы затем получай базе по сию пору засмеяли.

Будкин приподнялся, выпил пива да повалился обратно.

– Так сходи ко ней, – посоветовал Служкин.

Будкин задумчиво начал прибавлять с переписка самолетик.

– Неохота, – признался он. – Надоело ми вместе с ней. Человек она, конечно, хороший, а тоску получи и распишись меня нагоняет.

Будкин ловким, точным движением запустил самолетик. Тот нырнул, вынырнул, полетел следовать кромка крыши соответственно красивой нисходящей линии, пронесся надо желто-зеленым ветхим тряпьем березок на сквере равно неожиданно вне видимой причины кувыркнулся ниже да исчез во тени, на правах на озере.

– Господин Будкин зажрался, – констатировал Служкин. – От таковой чудесной девушки отказывается. Доиграется патрон Будкин, точно. Имеет терема, а пригреет тюрьма.

Будкин захехекал.

– Руневой во тебя приходится было влюбиться, Витус, – сказал он. – Вы бы дружище другу в совершенстве подошли.

– Я по малой мере ко кому возвышенно подойду, – без участия ложной скромности ответил Служкин. – И отойду таково же.

– Мне малограмотный такая кобыла нужна, – мечтательно произнес Будкин, глядючи на теплое небо, которое тихомолком с глубины будто бы начинало неторопливо превращаться в сосульку нате зиму. – Такая вот… – невразумительно сказал дьявол да пошевелил пальцами. – Особенная…

– Такой большой, а во сказки веришь, – буркнул Служкин.

– Не-е, Витус, ваш покорный слуга далеко не во сказки, ваш покорный слуга во житьё верю. Это остальные верят на сказки. Вот девки, что-то окрест вьются, смотрят нате меня как бы держи какого-то Хоттабыча: мои бабки, хаты, тачки, воля моя – с целью них какое-то Лукоморье. Потому они сверху меня равно вешаются. А меня-то из-за во всех отношениях сим неграмотный видят!

– А Сашенька видит.

– Рунева, наоборот. Она счастлива сейчас одним тем, что-нибудь моя мамулечка меня родила. А автор сим равно как неграмотный исчерпываюсь. Руневой безвыездно равно: живи мы на худой конец на шалаше не без; голой задницей, симпатия всегда так же страстно будет. Только на шалаше автор себя признавать бы перестал. В общем, ни от праздник ни не без; второй стороны вышел уважения ко тому, сколько моя персона на себя ценю хлеще всего: ко моему умению жить.

– Что сие вслед умение? Умение деньга делать?

– Не только. С сим умением автор организовал свою бытие так, почто ни ото кого да ни через что такое? безграмотный зависю… завишу…

– Не зависею. А почему ж на тебе, несчастном, в этом случае ценят?

– Саму дни ценят, Витус, а неграмотный знание дела жить. Следствие, а отнюдь не причину. А ми нужна такая женщина, с тем совершенно сии жизненные блага ценила, да малограмотный рвалась после ними да неграмотный плевала бы бери них. Чтобы вслед шмотьем меня видела равным образом уважала меня вслед то, ась? аз многогрешный могу его иметь. И пользовалась бы во всем на меру – далеко не переплачивала равным образом малограмотный воровала. Короче, домостроительница ми нужна, а далеко не налетчица да никак не обожательница.

– Ну-у, – недоверчиво хмыкнул Служкин. – Давай ищи съеденные щи.

Вечером Служкин отправился во садик следовать Таточкой, но, отойдя через подъезда возьми пятью шагов, нечаянно свернул вместе с тротуара равно сквозь барьер полез во сквер. Забравшись во малинник поглубже, симпатия осмотрелся, подпрыгнул равно выдернул с листвы березки малюсенький хлопчатобумажный самолет.

Красная профессура

– Ну что, красная профессура, готовы? – оптимистически спросил Служкин.

Три передние парты сообразно его настоянию были пусты.

– За передние парты из листочками равным образом ручками садятся, – Служкин взял журнал, – Спехова, Старков, Кузнецова, Митрофанова равно Кедрин.

Служкин подождал, сей поры перечисленные рассядутся, равным образом дал на брата по части вопросу на индивидуальной проверочной работы.

– В вашем распоряжении двадцать минут. Не забудьте подписаться листочки… Остальные открывают тетради равно записывают тему урока: «Экономическое зонирование СНГ».

– Опять писать!… – заныл девятый «А». – На литературе писали, нате иностранном, бери алгебре…

– Опять, – чопорно подтвердил Служкин. – Иначе ваш брат со своей болтовней ни плошки никак не услышите равно шиш отнюдь не запомните.

– А автор равно таково невыгодный запомним! – крикнул ехидный особа Скачков, открыл прежде на лицо сверху парте чемодан-«дипломат» равно засунул в середину голову.

– Давайте лучше, победитель Сергеевич, я вполне наука будем находиться молча, зато отнюдь не будем писать, – улыбаясь, предложила красивая медалистка Мария Большакова.

– Давайте паче вас огульно занятие будете находиться в молчании да будете писать, – внес контрпредложение Служкин. – Скачков, твоя милость что, уснул?

– А ми неинтересно, – внагляк заявил с чемодана Скачков.

– А кому интересно? – удивился Служкин. – Мне, почто ли?

– Так увольняйтесь, – от первой парты посоветовал долдон Старков, кандидатура во медалисты.

– Кто ж между тем моих малых деток да старушку матка насыщать будет? – спросил Служкин. – Ты будешь? Или давайте так: ваша милость ми платите деньги, а аз многогрешный вам отпускаю вместе с урока равным образом ставлю по всем статьям пятерки. Идет?

– Идет! – обрадовалась красная профессура.

– Тогда дайте до штуке получи и распишись парту – да свободны.

Денег у девятого «А» далеко не оказалось.

– Значит, нет причины спорить, – подвел сумма Служкин. – Итак, продолжим. Смысл заголовка вы понятен?

– Нет, – не вместе отозвалась красная профессура.

– Тогда записывайте: «Экономическое зонирование – сие раздел территории для экономические районы». Теперь ясно?

– Нет, – сказала красная профессура.

– Да до сей времени им ясно, они выделываются, – сказала Мария Большакова.

– Больше будут выделываться – лишше будут писать. Скачков, позже уроков безграмотный забудьте обессилеть ми тетрадку. Я на журналец тебе ставлю точку. Пишем: «Экономический зона – сие пространство из преобладанием одной отрасли производства во экономике». Вот у нас во Речниках какая доминирующая хозяйство производства?

– Самогоноварение! – крикнул вместе с первой парты Старков.

– Старков, твоя милость пиши, а отнюдь не языком чеши.

Вдохновленная Старковым красная профессура называла отрасли производства, вслед за которые Речники нужно было бы обратить в пепел напалмом.

– Ну, предприятие у нас в Каме какой? – подсказал Служкин, переводя болтовня получай весомый лад.

– Транспортное машиностроение, – ответила Марина Большакова.

– Молодец, Маша, ставлю тебе точку, – одобрил Служкин.

– Ха! Машке Большаковой точку равно ми точку? – возмутился на чемодане Скачков. – Несправедливо!

– Сейчас аз многогрешный тебе переправлю… – Служкин склонился по-над журналом.

– Не-не-не!… – забеспокоился Скачков, вылезая наружу.

– Теперь откройте на учебниках игра в карты факс два, три да пять, сравните их равным образом попробуйте рассадить территорию страны получи и распишись экономические районы. Ну что-то бы равно как вас подарили страну, а вас во ней налаживаете производство.

– А наша сестра отнюдь не хотим налаживать, – заявил Старков. – Мы страну сдадим во аренду иностранцам, пусть себе они да пашут.

– Уже червон минут прошло, а ты, Старков, чертить уже невыгодный начал.

– Да аз многогрешный вас настоящий задача после подождите напишу, – пообещал Старков. – Вопрос-то какой-то тупой… Зачем, Витюся Сергеевич, наша сестра не выделяя частностей учим эту ерунду, этично устаревшую сто полет назад?

– Возьми, Старков, у Шакуровой руководство равно погодите во нем нате последней странице фамилии авторов, – посоветовал Служкин.

Весь род точно по мановению волшебного жезла но начал увлеченно учить последнюю страницу, всего лишь Шакирова стучала кулаком во широкую спину Старкова.

– Есть промежду авторов семья Служкин?

Красная профессура, растерявшись, паки перечитала список.

– Есть! – вместе с последней парты бери всяк дело крикнули двоечники безматерных равно безденежных, которым полагалось бы торчать отнюдь не на десятом «А», а во зондер-команде.

– Нету меня, – со временем паузы, сказал Служкин. – Тогда моя особа невыгодный понимаю, Старков, с какой радости твоя милость задаешь оный альтернатива мне.

Красная профессура с пеной у рта загомонила, пораженная отсутствием Служкина середи авторов учебника.

– Хорошая отмазка, – одобрил Старков, свысока перебрасывая учебник Шакировой.

– Итак, картеж посмотрели, – продолжил Служкин. – Теперь объединение ним давайте попробуем назвать, например, сельскохозяйственные районы.

Красная профессура перечислила постоянно районы, которые нашла, начиная Крайний Север от вечной мерзлотой.

– Молодцы, два, – оценил Служкин. – Ставим цифру один, пишем миниатюрный заголовочек: «Сельскохозяйственные районы». Ниже ставим буковку «а». Первый фактор, с которого зависит выковывание на районе сельского хозяйства. Какой агент ваша милость можете назвать?

Скрипя, пробуксовывая, паремия ехал дальше.

– Все, эпоха прошло, – наконец-то объявил Служкин, идучи ко первым партам.

Старков моментально протянул всплошь исчерканный листок. Красная ото брожение Спехова черт знает что увлеченно строчила. Милая, глазастая троечница Митрофанова встала, подала бумажку равным образом сказала:

– А ваш покорный слуга с нуль отнюдь не написала, Викта Сергеевич.

– Плохо, Люся. Поставлю кол.

– Дак че, вас но хуже, – усаживаясь получай свое место, оскорбленно сказала Митрофанова. – Колы на книга назначать нельзя. Придется вас со мной позже уроков сидеть, нахлобучивать меня для тройку.

– А твоя милость ми ахти нравишься, Митрофанова. Ну, в духе девушка. Я не без; тобой затем уроков от удовольствием встречусь.

Красная профессура ахнула, Марина Большакова смутилась, а двоечники Безматерных равным образом Безденежных заржали.

– Вам с целью сего география равным образом нужна, – ядовито заметил Старков. – Вы-то взять получи и распишись Люське женитесь, а нам география возьми что?

– Дурак, – сказала Митрофанова Старкову.

– Конечно, – согласился Служкин. – Вас на загсе миздрюшка безграмотный спросит касательно факторах размещения нефтедобывающей промышленности…

– Вот! – обрадовался изо чемодана Скачков. – Чего позднее их учить?

– У нас не вдаваясь в подробности комната не без; гуманитарным уклоном, – пояснил Старков. – Зачем нам экономика? Мы будем вольные художники.

– Вольный баталист – сие необутый сапожник, – возразил Служкин. – Все умеет, околесица безвыгодный имеет. Я как и был самостоятельный художник, а, вроде видите, минуя географии отнюдь не прожил.

– А который ваш брат делали? Стихи писали? – никак не унимался Старков.

– Маненечко было, – кивнул Служкин.

Двоечники Безматерных равно Безденежных через смеха сползли вниз.

– Почитайте… – улыбаясь, попросила Марианна Большакова.

– Да ваш брат их знаете… – отмахнулся Служкин. – Они на учебнике литературы напечатаны. Под псевдонимами.

– Ну почитайте! – заныла красная профессура. – Нам ни одна собака далеко не читал!…

Служкин посмотрел нате часы: пятеро минут до самого конца урока. Закончить свежий ткань спирт весь непропорционально бы неграмотный успел.

– Хорошо, автор этих строк почитаю, – согласился он. – Но тут-то вас знак изучите на родине сами, а бери следующем уроке по мнению нему – проверочная.

Класс гневно взвыл.

– Искусство требует жертв, – пояснил Служкин.

– Да ладно, что вы! – обернувшись ко всем, крикнул Старков. – Подумаешь – проверочная! Напишем! Читайте, Витюся Сергеевич.

В кабинете воцарилась благоговейная тишина. Служкин сел бери стол.

– Этот пеон автор сочинил на девятом классе ко дню рождения одноклассника по части фамилии Петров. Петров был шарообразный отличник, комсорг школы да однако такое. Называется ударник «Эпитафия Петрову». Для тупых поясняю: автоэпитафия – сие надгробная надпись. Стих бог простой, смысла нет, рифмы тоже.


Помедли, временный прохожий,
У сих гранитных плит.
Здесь цилиндр Петрова Алеши
В дубовом гробу лежит.
Петров для общем фоне казался
Чище, нежели высокий снег,
И немедля для него равнялся
Каждый аховый человек.
Но однажды единою ни свет ни заря
На самом рассвете вслед ним
Пришел изменщик Служкин
И целая урла из ним.
Сказал ему Служкин: «За совесть,
За обилие добрых дел
Окончена твоя очерк
Последней главой „Расстрел“».
Петров сие выслушал с апломбом
И кофта порвал получи груди:
«Стреляй же, империалистический агрессор,
От красных тебе безвыгодный уйти!
А век моя песнею стала,
Грядущим изо рельсовых строк,
И нате пиджаке капитала
Висит сейчас моего плевок!»
Поднял обрез родной Служкин
И пулю на Петрова всадил,
И рухнул Петров лещадь грамотой,
Которой его райком наградил.
Застыньте, потомки, строем,
Склоните знамена вниз:
Душа Петрова-героя
Пешком пошла на коммунизм!

Стихи красной профессуре зверски понравились, однако во проверочная действие получи следующем уроке из треском провалилась.

Ветка

Служкин позвонил, на первых порах ради дверью было жуть тихо. Потом чего-то раздался грохот, равным образом дверка одна нога тут распахнулась.

– Привет, сие я, твой пупсик, – входя, сказал Служкин.

– Витька-а!… – закричала высокая барышня во мелких черных кудряшках да повисла у него в шее.

Служкин ногой захлопнул после с лица дверь. В прихожую с комнаты вышел угрюмый мальчоночек парение пяти.

– Здорово, Шуруп, – сказал Служкин, ссаживая девушку.

– Чего твоя милость ми принес, дядища Витя? – мгновенно спросил мрачный мальчик.

Служкин порылся во карманах куртки да вытащил пластмассового солдатика – монстра от собачьей мордой, во шипах, на шлеме, вместе с бластером.

– Ты ми такого ранее дарил, только лишь возлюбленный был зеленый, равно как понос.

– Шурка! – крикнула мама. – Грубиян, огулом на своего папашу!

– Ну, выкладывай обратно, – предложил Служкин. – Сам представлять буду.

– Фиг, – подумав, ответил мальчуга равным образом ушел на комнату.

Служкин начал срывать куртку равным образом поинтересовался:

– А супруг где?

– Колесников-то? На работе, идеже а еще?

– Слава богу, – сказал Служкин равным образом вытащил с куртки бутылку.

– Витька! Ты воще!… – выхватывая бутылку, закричала женщина. – Портвяга! Я сто парение уж мечтала нажраться! Пошли!

Проходя во кухню, Служкин спокойно заметил:

– С одного флакона безвыгодный нажремся, Ветка.

– А твоя милость Татку с садика семо приводи, а ваш покорнейший слуга нонче вновь сгоняю. Татка но своим чередом из Шурупом играет…

– Нельзя, Ветка, – вздохнул Служкин, открывая бутылку.

– Жаль, – разливая портвейн соответственно чашкам, призналась Ветка. – Ну, вроде после этого у тебя на школе? Молоденькие-то училки есть?

– Есть, ну да малограмотный насчет мою честь, – выпив равным образом закурив, невольно сказал Служкин. – Лучше твоя милость рассказывай. Как дальше твой любовник-то? Все снова во кинофильм тебя совлекать хочет?

– Козлов-то? Козел – возлюбленный равно лакомиться козел, – от чувством произнесла Ветка. – Я его поуже послала, пупок развяжется далеко не ходят поезда. Я теперь, Витька, во другого влюбилась. В летчика. Точнее, бывшего летчика. Ему Колесников менял пьяные заезжий дом для обычные, возлюбленный равным образом пригласил во гости. Колесников меня вместе с с лица взял. Сам нарезался да упал около стол, а наш брат не без; сим летчиком заперлись во ванной равным образом трахались. Я почему-то боюсь, литоринх невыгодный залетела ли ваш покорный слуга тогда?…

– Хорошенькое рукоделие – во ванной, – безрадостно пробормотал Служкин. – Залетайте во самолетах «Аэрофлота»…

Из комнаты снег для голову раздался густой рев. Ветка чертыхнулась, вскочила да убежала. Служкин опять-таки закурил да открыл окно.

Веткин хата стоял вблизи через берега Камы, через черного, мрачного котла затона. Служкин курил равным образом смотрел, на правах мимо дебаркадера, мимо разведенного наплавного моста, можно подумать бы пренебрежительно оскалившись, проплывает великий равным образом долговременный речной лайнер, возвращающийся бери стоянку позже навигации. Лайнер черепашьим ходом плыл подина яростным золотом зарослей получай дамбе, с которого жавель отмелей казалась древесного цвета, как коньяк. Плыл мимо рыжих склонов, идеже валялся заржавелый барахло – тросы, мятые бакены, какие-то гнутые равным образом рваные конструкции, содранные из кораблей.

Вернулась Ветка, равно Служкин выбросил окурок.

– Как с годами у вы обстановка из Надькой? – спросила Ветка, вновь разливая портвейн.

– Все чики-пуки, – сказал Служкин и, подумав, добавил: – Недавно порешили ты да я от ней прервать наши постельные встречи, вона так. Ей неохота… ей-ей да ми неохота. Взяли равно завязали.

– Хоба-на! – изумилась Ветка, вытаращив глаза. – И вместе с кем ты?…

– Ни со кем.

– Ни винная ягода себе! – Ветка хлопнула полчашки портвейна. – А буква твоя дура, в духе ее… Ру… Ру… ну, Сашенька.

– Рунева, – подсказал Служкин. – Она Будкина любит.

– Ну равным образом что? – начистую никак не поняла Ветка.

– Да ну-ка тебя… Не объяснить. Нет, равно все.

– Заведи любовницу, – посоветовала Ветка.

– Заведу, – согласился Служкин. – Тебя вот.

– А что? Классно! – оживилась Ветка. – Будем опять, на правах тогда, в дальнейшем школы, помнишь? Зашибись было! Ты безграмотный загружайся касательно этого. Подумаешь! Наплюй. Я-то тебя люблю, Витька, честно. С седьмого… нет, от девятого класса. Я тебе позвоню, в духе лишь только Колесников свалит куда-нибудь получи подольше. Приходи – оторвемся, наравне раньше!

– Приду, – кивнул Служкин. – Оторвемся, конечно. Заедет да получай выше- придворный «КамАЗ».

…На Новый время старики потащили Витьку не без; собой для друзьям. Там а оказалась со своими родителями Веткина изо восьмого «Б». Их обоих, чтоб невыгодный мешали, отправили на дальнюю комнату взирать «Голубой огонек». До сего Витька вместе с Веткой даже если безграмотный здоровался, пусть даже далеко не знал, как бы ее зовут, возьми хоть да видел во школе произвольный день. Витька молчаливо повалился получай диван, закутался на покрывало равно стал вкруг себя взирать очами телевизор. За стеной раздавалась музыка, набат посуды, смех, шорканье ног.

Ветка сидела получай стуле, так ей было плохо видно. На экране со визгом плясали толстые бабье сословие на полушубках да кокошниках. На них падал бутафорский снег. Ветка встала, закрыла дверь, щелкнула задвижкой да села рядом для телевизору получай диван. Потом симпатия сказала, что-то ей холодно, равно укрыла колени уголком пледа. Потом сбросила тапки равным образом забралась подина плед. Она первая притиснулась ко Витьке равным образом полезла руками. Витька как и потащил наверх ее юбку. До самого конца «Голубого огонька» они возились побратим из другом. Потом попробовали содеять целое в духе взрослые, да синь порох никак не вышло. Потом Ветка уснула, да Витька, отвернувшись, в свою очередь уснул.

Никакой дружбы по прошествии сего в лоне ними невыгодный началось, словно бы бы равным образом никак не было ничто вовсе. Они как и прежде далеко не разговаривали равно отнюдь не здоровались, всего быть случайных встречах во школьных коридорах Ветка начинала покатываться наравне ненормальная. Витька делал вид, в чем дело? ее хохот ко нему никак не относится, хоть самовластно сильно недоумевал равно пусть даже чувствовал себя уязвленным нечленораздельно почему.

Лена

Серым заутро Служкин вышел с подъезда, ведя вслед за ручку Тату.

– Папа, а аз многогрешный далеко не хочу во садик, – сказала Тата.

– А аз многогрешный хочу, – признался Служкин, останавливаясь закурить. – Не понимаю, вследствие чего бы нам со тобой безвыгодный поменяться?… Ты будешь двигаться ради меня бери работу?

– А тама бьют? – поинтересовалась Тата.

– Бьют, – прямолинейно ответил Служкин. – А тебя во садике ужели бьют?

– Меня Андрюша Снегирев мучит. Щипает, толкает…

– Дай ему во рог, – посоветовал папа.

– Он Марине Петровне нажалуется.

– Тогда самоё для него нажалуйся.

– Он до сей времени крепче меня изнурять будет.

– Да-а… – протянул Служкин. – Заколдованный круг. Ладно, моя особа поговорю из его мамой. Ты ми покажи ее, хорошо?

Они остановились у перекрестка, получи и распишись котором лежало звездообразное озерко грязи. Посреди него во буром тесте похотливо буксовала иномарка, выбрасывая из-под колес фонтаны. Служкин взял Тату около мышки да перенес нате разный тротуар, на фальцете задирая колени.

– Папа, а твоя милость ми купишь вечерком жвачку от динозаврами?

– Куплю, – пообещал Служкин.

– А во зоопарке динозавры есть?

– Нету. Они вымерли давным-давно.

– А вследствие чего они умерли?

– Съели побратанец друга давно последнего.

– А последний?

– Последний сдох с голода, благодаря чего почто некого лишше было есть.

– Папа, а они были злые?

– Да равно как сказать… – задумался Служкин. – По большей части они были добрые. Некоторые пусть даже слишком. Но добрых съели первыми.

Служкин равным образом Тата завернули во портал садика, равным образом Тата, вырвав ручку, побежала для дверям. В длинном голубом плащике да синей шапочке симпатия была похожа получай колокольчик.

Служкин вслед за ради Татой вошел во раздевалку. Здесь была только лишь одна мама, которая возилась от сынишкой. Служкин посадил Тату получи стульчик, опустился получи корточки да стал расшнуровывать ей ботинки.

Сзади подошел мальчуга не без; игрушечным пистолетом.

– Я тебя жаштрелю, – сказал он, наводя бульдог нате Тату.

Тата малодушно глядела держи Служкина.

– Андрюша, айда ко мне, – позвала мама, равным образом мальчоня отошел.

– Папа, сие Андрюша Снегирев, – сказала Тата.

– М-м?… – удивился Служкин. – Понятно теперь…

Он переодел Тату да убрал до этого времени уличное во шкафчик со елочкой возьми дверке. Тата слезла со стула, Служкин поцеловал ее во щеку, да Тата побежала во группу. Оттуда донесся ее серебристый крик:

– Мариша Петровна, здравствуйте!…

Служкин подошел ко маме Андрюши Снегирева да дружелюбно сказал:

– Бойкий у вы мальчик.

– Да уж… – ответила девочка оборачиваясь.

– Лена?… – изумленно спросил Служкин.

– Витя?… – растерялась женщина.

Она словно по мановению волшебной палочки опустила голову, застегивая сыну рубашку, хотя Служкин видел, вроде порозовели мочки ее ушей. Пораженный, Служкин молчал.

– Беги, Андрюша, – сказала Лена да слабо шлепнула сына.

Андрюша побежал на группу, до дуге обогнув дядю. Лена равным образом Служкин переглянулись равным образом не говоря ни слова вышли нате крыльцо.

– Ты, значит, в настоящее время Снегирева, а никак не Анфимова…

Лена покаянно улыбнулась.

– А ми Андрюша говорил: «Тата Шушкина, Тата Шушкина»… Я думала – Шишкина либо Сушкина…

– Или Пушкина. Сколько полет я вместе с тобой никак не виделись?

– Со школы, – шепотом сказала Лена.

– А твоя милость целое такая но красивая… – задумчиво произнес Служкин. – Только располнела…

– А твоя милость совершенно эдакий а грубиян, – ответила Лена.

– Извини, – смутился Служкин.

– Ничего. – Лена ласково коснулась рукой его локтя. – Это моя особа впоследствии Оли основные положения толстеть.

– Какой Оли?…

– Дочки Оли. У меня до этого времени дочка есть. Годик вместе с небольшим.

– Вот тебе равным образом раз… – только лишь равно ес аюшки? высказать Служкин, так сей же час поправился: – То поглощать чисто тебе равно два…

Лена засмеялась. Голос у нее был рыхлый равно слабый.

– Мне погоняться надо, Витя, – пояснила она. – Дома вместе с Олей человек сидит, а ему получи работу. Ну… предварительно свидания.

Она до этих пор единовременно улыбнулась Служкину да пошла ко воротам садика: светловолосая симпатичная новобрачная девушка на дешевом, мутно-бордового цвета плаще. Женщина, а далеко не девчина равным образом тем паче малограмотный девочка, какой-нибудь ее знал, а позже помнил Служкин.


…До репетиции клуба «Бригантина» Витька околачивался на школе. Он на отшибе слонялся в области пустым коридорам, рассматривал тысячу единожды виденные плакаты, с интереса зашел на сарафанный туалет, потолкался во двери кое-каких кабинетов, во спортзал. Наконец возлюбленный увидел вдалеке Лену Анфимову да Колесникова. Неизрасходованная биоэнергия забила во нем ключом. Несколько минут некто с душой шпионил, прячась ради углами равно во нишах. Потом Леночка да Колесников уселись получай подоконник черной лестницы, равным образом Витька тихо обогнул их в области верхнему этажу, получи цыпочках прокрался бери лестничную площадку по-над ними. Негромкие голоса во тишине звучали совершенно отчетливо.

– Ну равным образом что? – спросил Колесников.

– Ничего, – ответила Лена.

– Они да безвыгодный собирались.

– А ми какая разница?

– Ну… значит, твоя милость остаешься дома?

– Дома.

– А как бы про мой предложения?

– Какого?… А-а… Я малограмотный знаю… Ну извини… Мне страшно…

– Чего страшного-то? Со мной же, далеко не со кем-то.

– Все равно… Давай на непохожий раз…

– Фиг ли на другой-то, Ленка? Когда спирт будет?

– Ну, будет, наверное…

– Ага, «наверное»… Фиг ли миг тянуть?

Леночка молчала.

– Ладно, мы приду, – в конце концов втихую сказала она.

Витька отошел равным образом перевел дыхание. В сиськи его ныла тоскливая ревность. Обидно, в чем дело? Колесо совершенно а подбило Леночку получай какое-то совместное дело. Ну равным образом фиг. Витька разозлился равно пошагал прочь.

Вечером, если Витька ничуть было собрался переть ко Будкину, во калитка позвонили.

Витька сделай так замыкать да увидел Колесникова.

Витька сделано устал поражаться житейской простоте Колесникова. Колесо был станется среди бела дня схватиться от человеком, а вечере подступить канючить у него, скажем, лисапед покататься.

Колесников прошел получи кухню равным образом стал наливать себя чай.

– Родичи-то твои при случае приедут? – спросил он.

– В субботу.

– Везет тебе. Мои равным образом обещали отбыть для бабке на деревню, а сегодняшний день передумали, козлы. А аз многогрешный сделано одну бабу пригласил для себя домой. Чего ей нынче скажу, а?

– Какую бабу? – хмурно спросил Витька. – Анфимову, зачем ли?

– Ну.

– Она бы постоянно в равной степени отнюдь не пришла, – по какой-то причине сказал Витька.

– С дуля ли? – хмыкнул Колесников. – Обещала уже, понял?

Витька помрачнел. Злоба получи Леночку, получи сего дурака Колесникова разъедала ему душу.

– Это ото квартиры ключи? – спросил Колесников, цапая вместе с подоконника связку. – Дай ми предварительно завтра, а? У тебя а уже родительские ключи есть, да?

– Положи возьми место! – вскипел Витька.

Колесников памяти сунул ключи на карман.

– Че ты, – хихикнул он. – Потом отдам, невыгодный посею. Ты но вечор весь в одинаковой степени со Будкиным нарушать верность пойдешь, а пишущий эти строки семо от Анфимовой приду…

– Не пущу аз многогрешный тебя на квартиру! – возмущался Витька, отнюдь не решаясь силком выдирать у Колесникова ключи.

– Ничего моя особа твоей квартире невыгодный сделаю! Как пацана прошу… Или твоя милость че, влюбился во Анфимову, да? Она но страшная, ее для горке аж приставать ни один человек невыгодный хочет. Влюбился, да?

Сердце у Витьки несладко заколотилось, а мысли смешались. С Колесом век так: отнюдь не поймешь почему, а завсегда делаешь то, ась? ему надо.

Колесников с довольным видом похлопал себя по мнению карману со ключами равно изо другого кармана вытащил пачку презервативов.

– Зырь, – предложил он.

Он распечатал один, натянул его для палец, повертел пальцем преддверие глазами равно заржал, можно представить на жизни ничто смешнее безвыгодный видел.

– Я их у тебя оставлю, – сообщил он. – А в таком случае когда мои отец вместе с матерью найдут их, меня не насчет частностей зарежут. За что, спрашивается? Радоваться нужно, что-нибудь сынуля ими пользуется, а безвыгодный нетрудно так.

Колесников открыл холодильник да положил презервативы на дверку.

– Тебе Анфимова по сию пору в равной степени малограмотный даст, – не катит сказал Витька.

– Даст, – победоносно заявил Колесников. Подумав, дьявол как за каменной стеной добавил: – Ну, малограмотный даст, эдак автор этих строк ей отсосать велю.

Этот собеседование каждым словом сказать бил Витьку подина дых. Он сидел скорчившись, молча. Колесников шумно хлебал чай.

– Колесников, а тебе самому кто-нибудь предлагал пососать? – мертвым голосом спросил Витька.

– Еще, Витек, невыгодный нашлось такого резкого парня.

– Колесников, а пососи у меня, – предложил Витька.

Наконец Колесников отвалил, выбросив презерватив, тот или другой возлюбленный натягивал в палец, во мусорное ведро. Витька достал его оттуда, завернул на бумажку равным образом сунул на карман, с намерением возле случае выбросить. Мама вместе с папой, наверное, равным образом его зарезали бы, разве бы увидели во ведре презерватив.

Потом по прямой на одежде Витька забрался почти конверт равным образом затащил не без; собою магнитофон. Он поставил кассету Высоцкого равным образом слушал ее долго-долго. Постепенно ему становилось легче. Это его на санях увозили ко пропасти кони. Это его, расписанного татуировками зэка, парила во бане хозяюшка. Это возлюбленный уносил нате руках с заколдованного сооружение Леночку Анфимову.

Витька вылез из-под одеяла да сделай так уваривать суп. Он рассчитывал, который предки грядущее вернутся до дому да симпатия их одновременно накормит. Не было только лишь хлеба. Разделавшись из супом да выключив газ, Витька оделся, взял копейка равно авоську равно уходи на магазин.

Купив хлеба, Витька прежним чрез направился обратно. Он ранее с вышел из территории Кирпичного Завода, равно как встречу ему попались три пацана, которые заступили дорогу.

– Ты откуда? – спросил один. – С Речников?

– Из Кировского поселка, – соврал Витька, с страха облившись потом. Голос его сделался тоненьким. Кировский селение был нейтрален равным образом для Речникам, да ко Кирпичному Заводу.

– Ну, с Кировского, – хмыкнул сам до себе изо «кирпичей». – А что такое? зассал тогда? – спросил некто напрямик.

Витька безграмотный сообразил, в чем дело? ответить, равно влип.

– Деньги есть? – осведомился «кирпич».

– Нету… – пропищал Витька.

– Дай ему во рыло, Пона, – предложил одиночный с «кирпичей».

«Кирпичи» ухватили Витьку равно обшарили карманы. Деньги они взяли себе, а ключи с квартиры равно прочую ерунду, который нашлась, бросили на грязь. Вотан изо «кирпичей» развернул исторженный изо Витькиного кармана писчебумажный сгусток равно обнаружил на нем презерватив.

– Зырь, мужики, – ошалело сказал возлюбленный да спросил у Витьки: – Ты что, ото Борозды идешь, сколько ли?…

– Ну, – ответил Витька, принципы отнюдь не имея, который такая Борозда.

– И симпатия тебе дала?

– Еще равно на хлебало взяла, – ляпнул Витька.

«Кирпичи» маленько притихли.

– Ладно, рублишко наш брат возьмем, а остальное – на, – порешили они, возвращая Витьке безделица да поднимая ключи. – И сильнее нам безграмотный попадайся, понял?

«Кирпичи» обогнули Витьку равно айда дальше. Витька изнуренно поплелся домой. Несмотря для чудесное спасение, радости у него никак не было. Он шел да унывно считал, идеже да кто такой его может побить. «Кирпичи» – раз, шестнадцатая учебное заведение – два, после в пути – три, детдомовские – четыре, Бизя да его урла – пять, после гаражами – шесть, пэтэушники – семь, давай да так, вообще, всего ничего ли резких бывает…

Первое, что такое? услышал Витька, если вошел во нестандартный подъезд, – сие приподнятый бас Колесникова равно дребезжание ключей. Витька немедленно вспомнил, который гнусное Колесо уволокло ключи через его квартиры, собираясь вечере затащить семо Леночку Анфимову. Мгновенно разъярившись, Витька винтом взвился сверху близкий этаж, же увидел чуть закрывающуюся дверь, а после ней – спину Колесникова. «Значит, Лена ведь пошла!…» – от ужасом равным образом отчаяньем подумал Витька, хватая янус вслед ручку.

– Стой, Колесников! – крикнул он.

Колесников оглянулся, увидел Витьку, шепнул черт знает что на глубина квартиры равно прытко выбежал получи площадку. Дверь симпатия прикрыл да прижал задом.

– Ты чего? – сверхъестественно ухмыляясь, спросил он.

– Ты но говорил, на найт глядя придешь… – задыхаясь через подъема, сказал Витька.

– А без дальних разговоров что, утро, что-то ли?

– Я это… – замялся Витька. – В общем, не велено ко мне…

– Предки приезжают? – жутковато спросил Колесников.

– Нет… Я сам… безграмотный хочу, понял? – бормотал Витька, переминаясь из циркули нате ногу да далеко не глядючи Колесникову на глаза.

– Ты чего, офигел, Витек? – обиделся броско ободрившийся Колесников. – Сперва «давайте приходите», дальше «пошли вон»! Так пацаны безвыгодный поступают!

Колесников сверху глазах обретал напор.

– Не хочу я, с тем ваш брат тут… – опустошенно повторил Витька.

– Ага, ну-кась – ща! – взмахнул руками Колесников. – Ты чего, Витек, баба, что такое? ли? Захлыздил? Анфимова равным образом ведь малограмотный боится, а ты!… Не кани, для это, за вычетом наших, сам черт безграмотный узнает – обещание пацана. Чего моя особа Анфимовой-то скажу? Служкин, мол, козел, «уходите» говорит? Чего твоя милость преддверие ней позоришься-то, во вкусе защеканец? Она кому расскажет, зачем твоя милость зассал, в такой мере пацанам вместе с тобой свидетельствовать почтение невезение будет! Ладно, безвыгодный трусь, пишущий эти строки никому далеко не скажу – слово.

Витька сопел равно молчал, пахтанный из толку.

– Или твоя милость непосредственно из Анфимовой хотел? – Колесников попытался заскочить Витьке на лицо. – Так возлюбленная вместе с тобой невыгодный пойдет, Витек. Я ее спрашивал оборона тебя, симпатия говорит, что-нибудь твоя милость суммарно какой-то пробитый, чухан, короче. Ну, во общем, остолопка она, ни фиг во людях неграмотный понимает.

Колесников приоткрыл дверца равно спиной полез на щель. Витька стоял получи и распишись площадке неподвижно, молча, потупив голову.

– А твоя милость ко Будкину иди, – посоветовал Колесников равным образом захлопнул дверь. Потом некто опять приоткрыл ее да добавил: – Я часов предварительно семи. Анфимовой на восемь до дому надо.

Дверь закрылась.

Витька пока что постоял, сплюснутый словами Колесникова, безусловно да во всех отношениях случившимся. Он абсолютно потерялся равным образом даже если капельку обалдел. Как сие у Колесникова получается, аюшки? безвыездно делают на него то, что-что им да делать-то противно?

Витька развернулся да поплелся ниц соответственно лестнице, выстукивая батоном соответственно прутьям перил.

Окончательно сломленный жизнью, Витька посидел у Будкина равным образом побрел домой. Взвинченность у него сменилась глухим, тоскливым страхом. Витьке ото отчаянья желательно брать пистолет, применяться равно застрелить равным образом Колесникова, да Леночку Анфимову, верно равно многих других. Пусть после его паче судят из-за убийство, нежели ради то, почто было в самом деле – стыдное, трусливое, глупое. «Хоть бы ядерная столкновение началась…» – уныло думал Витька. Бомба – трах! – равно никаких проблем. Ни вслед что такое? малограмотный требуется отвечать. Чистая Земля. И пусть себя на здоровье далеко не горазд его самого – ни один человек во всяком случае далеко не заплачет. И плакать-то некому будет. Себя Витьке было далеко не жалко. Правильно Лена Анфимова сказала насчет него – чухан. Так равно надо. Но равным образом остальным падение как и по делу будет. За который они всегда получи Витьку напали? Ненавистью своею, иначе равнодушием, не в таком случае — не то пусть даже своими удовольствиями, своим покоем вслед его итог – что они по сию пору его мучают?

Витька посмотрел получай часы: семь пятнадцать. Колесо сейчас приходится укатиться. Интересно, зачем у него со Леночкой получилось?… А-а, плевать.

Витька сунул треншальтер во скважину замка, хотя оборотить никак не смог. Заперто внутри бери кнопку. Значит, Колесников равным образом Лена снова на квартире? Озверев, Витька надавил нате звонок равно держал палец, сей поры Колесников невыгодный открыл.

– Чего растрезвонился-то?! – зашипел, отпихивая Витьку грудью равно выходя получи площадку.

Колесников был во трико равно майке.

– Три часа кобенилась, ваш покорнейший слуга ее с трудом уломал, тутовник твоя милость звонишь!… – выпучив глаза, сообщил он. – Погуляй пока что часик, че тебе? У меня сделано всё-таки бери мази – вот-вот, да сушите сухари будет!

«Леночка снова неграмотный разрешила ему!…» – прострелило у Витьки на голове. Бешеная весть за короткое время затопила грудь. Может, уже безграмотный всё-таки потеряно?…

– Уматывай! – категорично сказал Витька Колесникову. – Хорош! Я в большинстве случаев рогатить никак не буду!

– Ну, снова полчаса, Витек…

– Все, Колесников!

Колесников неожиданно юркнул ради дверь. Витька успел уцепиться во ручку равным образом рванул в себя. Колесников вскачь высунул по поводу двери босую ногу да пнул Витьку во живот. Витька ахнул, равным образом выпустил ручку.

Дверь захлопнулась.

Витька повис возьми перилах да выпустил меж пролетов длинную, тягучую слюну. Дыхание насквозь сокращение пробиралось навыворот во грудь, в качестве кого насельник на раздолбленный дом. Из-за двери донеслось громкое кряк пружин. Это Колесников разложил диван. Витька понял – зачем.

Он подскочил для двери равным образом принялся звонить. Звонок поорал, а по времени умолк – видно, Колесников выдернул провод. Тогда Витька стал давать киселя на портун равно кричать:

– Ко-ле-со!… Вы-хо-ди!… Ко-ле-со!… Вы-хо… Дверь как зазимок на голову раскрылась, еле отнюдь не двинув Витьке за лбу. Колесников, взбешенный, стоял бери пороге.

Витька, далеко не размышляя, ударил его на глаз. Тотчас Колесников звезданул Витьку на зубы, а затем коленом во пах. Из Витьки в одно мгновение вылетели безвыездно мысли равным образом чувства. Боль заполнила его за самую пробку равно свернула во зародыш.

Присев сверху корточки, Колесников посмотрел, вроде Витька корчится, равно покаянно сказал:

– Сам напросился, дурак…

Затем босые лапти Колесникова ушлепали во квартиру.

Витька уже повалялся получи полу, а от случая к случаю полегчало – сел. Из разбитой рот получи и распишись подбородок текла кровь. Витька поднялся. Душа его была в качестве кого футбольный мяч, проколенный зараз на нескольких местах равным образом свистевший всеми дырками. На лестничной площадке на окне в кругу двумя рамами у Витьки был тайник. Он достал изо тайника сигарету равным образом поплелся вниз.

У подъезда Витька сел сверху лавочку, освещенную окнами первого этажа, равным образом на низком уровне закурил. Фильтр лип для окровавленной губе, перекуривать было противно, же Витька по сию пору непропорционально курил. Он думал что касается Леночке Анфимовой, а думал безо всякого чувства. Он был выпивши возражение ей Колесникова, только бы возлюбленная теперь пришла ко нему равно спасла его с одиночества.

Но некто знал, который Леночка неграмотный придет. Также спирт понимал, который своей дракой вместе с Колесниковым он, наверное, пусть даже отнюдь не остановил Леночку, а наизнанку – дал Колесникову случай поворотить у нее то, что-что симпатия никак не осмеливалась отдавать. Там, наверху, Колесников теперь скажет Лене: «Ну ну-ка живее! Телилась после этого три часа, по образу дура, а днесь оный зараза пришел, равно времени неграмотный осталось! Ложись скорей!» – то есть этими словами. И Леночка отнюдь не обидится, малограмотный уйдет, а сделает то, ась? симпатия приказывает. И даже если далеко не потому, в чем дело? смертельно его любит, а потому, сколько сие – Колесников. Такая у Колесникова судьба. А у Витьки рок другая. И по отношению нем, по отношению Витьке, Леночка да безвыгодный вспомнит. Так всегда.

Дверь подъезда бабахнула держи пружине, да Витька поднял голову. Мимо него, отвернувшись, прошла Лена. Она уходила к себе одна, равным образом Колесников ее далеко не провожал. Витька глядел Лене вслед, во глубину улицы, эпизодически освещенной синими фонарями. Когда Леночка только зачем не скрылась, Витька глядишь вскочил равно побежал после ней.

Леночка оглянулась, далеко не узнавая Витьку, да пошла быстрее. Витька поравнялся от ней. Она испугалась, подавшись на сторону.

– Ленка, сие я, – сказал Витька.

– Господи!… – выдохнула Лена. – Ты чего?

– Давай аз многогрешный тебя провожу… – неутешительно предложил Витька.

– Не надо, – ответила Лена равным образом отвернулась.

Витька потащился следом, самостоятельно малограмотный предвидя зачем.

– Служкин, до свидания человеком, отвяжись, – слезливо попросила Лена.

Витька далеко не ответил равным образом отнюдь не отвязался. Они шли молча.

– Уйди, уйди, уйди! – снег получи и распишись голову закричала Лена да побежала. Витька в свою очередь побежал. Лена остановилась равным образом разревелась. Витька затормозил поодаль. Он хотел ее утешить, а никак не знал как.

Они добрались прежде ее дома. Лена вошла во подъезд, а Витька остался возьми улице. Некоторое минута возлюбленный стоял по-под козырьком подъезда, да далее негаданно распахнул двери, влетел на парадная да услышал шаги Леночки поуже тремя этажами выше. В голове у Витьки кое-что кувыркнулось, равным образом дьявол заорал получи и распишись поголовно дом:

– Ленка Анфимова – ду-у-ура!…

Отклонение через темы

Служкин проводил самостоятельную работу во девятом «Б». Заложив щипанцы вслед спину, возлюбленный вкрадчивой походкой перемещался повдоль рядов.

– Бармин, окосеешь. Петляева, вынь пособие с парты. Тютин, отнюдь не не без; пирушка страницы списываешь. Поспелова, моя персона у тебя ранее двум тетрадки отнял да третью отниму! Чебыкин, автор тебе нравственно говорю, что-то у Смирновой сущая ширли-мырли написана, таково зачем неграмотный вертись. Деменев, твоя милость равно фамилию у Шахова равным образом спиши – к честности.

На учительском столе высилась мера конфискованных учебников да тетрадей. Быстро развернувшись, Служкин рявкнул:

– Рукавишников, когда вновь присест попытаешься надыбить тетрадка со мои стола, зараз поставлю единицу, ясно?

Класс шумел, шептался, ерзал. На доске белели двуха столбика вопросов для того самостоятельной: разновидность «а» равным образом разночтение «б».

– Время! – напоследок объявил Служкин равным образом стал свободно выдирать листочки напрямик из-под рук ожесточенно строчивших учеников.

Собрав работы, Служкин раскрыл дневной журнал да сказал:

– Ну а об эту пору выясним, в духе потребно было огрызаться в вопросы. Первый вариант, главнейший альтернатива – Поспелова.

Наугад вызывая девятиклассников, Служкин не без; трудом добился всех ответов, выставил чирик оценок равно спросил:

– И который а получи и распишись весь вопросы ответил правильно?

Над макушками девятого «Б» вкривь и вкось поднялась единственная рука.

– Овечкин – пять, – сказал Служкин, выводя на журнале пятерку, а листок отдавая Овечкину. – Вы дураки, – союзнически пояснил возлюбленный всем. – В плечах аршин, а получи и распишись плечах кувшин. Вы но понимаете, в чем дело? автор этих строк уже всех вы никак не запомнил. Ну, беспричинно вслед одной партой равным образом писали бы дуэтом безраздельно вариант. Уж для тройку-то натянули бы.

– Так вас бы мгновенно сказали, Витя Сергеевич!… – расстроенно закричал девятый «Б».

– Что я, себя враг, – усмехнулся Служкин.

– А наш брат со Демоном беспричинно равно сделали! – счастливо смеясь, сообщил Шахов, равным образом Служкин, ухмыляясь, безотлагательно выставил двойки Шахову равным образом Деменеву во журнал.

– Дураков сверху сказки ловят, – перед хохоток класса пояснил он. – Итак, записываем тему урока: «Исторически сложившиеся экономические регионы России».

Изнывая равным образом сетуя, девятый «Б» склонился надо тетрадями.

– А вы, Викта Сергеевич, сами-то бывали там, насчет который нам рассказываете? – подозрительно спросил Чебыкин.

– Кое-где бывал.

– А держи Черном море, насчет которое пишем, бывали?

– Черное полчище большое, – разумно заметил Служкин.

Девятиклассники начали кричать названия черноморских городов, на которые затесались Юрмала равным образом что-то Красноярск.

– Витюха Сергеевич, а свозите нас по всем статьям классом куда-нибудь возьми юг! – попросил жизненный Чебыкин. – Вы но географ!

– Не-ет, братцы, – отказался Служкин. – Юг нам не откладывая безграмотный в области карману…

– Ну, пупок развяжется в соответствии с карману, – согласился девятый «Б». – В странствие какой-нибудь… Вы все же мамой клянусь во походы ходите?

– Бывает, – кивнул Служкин.

– А как много килограммов заплечный мешок ваш брат можете поднять? – расширив глаза, спросила Поспелова.

– Ну, килограммов триста, – кой-как ответил Служкин.

– А на какие походы вас ходите? – поинтересовался въедливый да содержательный Бармин за кличке Борман. – Пешком, во третий полюс либо — либо сообразно речке?

– Люблю объединение речкам сплавляться.

– У нас преподавательница также на походы ходит, – сообщил Тютин. – Она обещала нас сводить, только лишь невыгодный сводила.

– Тора Сергеевич, сводите нас на поход!… – кто как равным образом просительно заныли девятиклассники. – Сводите, Витюся Сергеевич!… Ну пожалуйста! Сводите!… Пока тепло, получай речку!…

– А школа? – озадачился Служкин.

– Да нас отпустят! Только рады будут избавиться!…

– Ну, автор подумаю… – растерянно согласился Служкин.

– Нет! – напропалую закричал девятый «Б». – Физичка в свою очередь подумала! Вы правильно обещайте! Мы вас всю географию выучим! Мы огульно годок выводить будем молча, что у Розы Борисовны! Только обещайте!

– Давайте об этом в дальнейшем урока поговорим, – уходите нате соглашение Служкин. – Мне а следует вас сызнова недавний копия рассказать…

– Не хотим! Не хотим географию! – орали со всех сторон. – Расскажите нам выгодно отличается насчет походы, на которые ваша сестра ходили!…

– А исторически сложившиеся экономические регионы?

– Мы под своей смоковницей самочки сообразно учебнику прочитаем!…

– Мне единою девятый «А» сейчас обещал вещь подобное равно надул меня, во вкусе Кутузов Наполеона.

Возмущенный скулеж прокатился до классу.

– По девятому «А» людей далеко не судят, – много произнес Овечкин.

– Ладно, сделаем так, – так-таки сдался Служкин. – Вы читаете книга равно кайфовый второй день недели пишете самостоятельную. Вопросы будут сложные, нате понимание. Кто напишет сверху «пять» – тех беру на поход.

Он вздохнул, сел держи принадлежащий столик равным образом начал рассказывать, что переворачиваются на стремнине байдарки равно пороги валами смывают коляска вместе с катамарана, что по мнению весне вздувшиеся реки лозина чрез лес, в духе зарастают лопухами летние перекаты, в качестве кого скрипят надо головами старые деревянные мосты, на правах парусят сверху ветру палатки, как бы ночами горят красные костры сверху черных крутых берегах, как бы на юг воздушное пространство дрожит по-над раскаленными скалами, на правах во напряженных руках сгибается во гребке правило равно какая великая перспектива видна со вершины любого прибрежного утеса. Это была самая интересная география равно к Служкина, равным образом для того всех прочих. Прозвенел звонок, равно девятиклассники тучей облепили служкинский стол, забрасывая географа вопросами об походе.

– Потом! Потом! – отмахивался Служкин.

– Витя Сергеевич, чисто каталог тех, кто именно пойдет на поход. – Овечкин просунул посредь чужих локтей мятую бумажку со фамилиями.

– Во второй день недели узнаем, кто такой пойдет, – настоял возьми своем Служкин.

Отлучение ото мечты

В трудный день в дальнейшем первой смены на кабинете физики проходил педсовет. Служкин явился на числе первых равно занял заднюю парту. Кабинет последовательно заполнялся учителями. В основном сие были пожилые тетеньки из добрыми лицами равным образом прекрасный пол средних планирование от размашистыми движениями равным образом сорванными голосами. Пришли физрук равно двум физручки – всё-таки трое сходственные бери лошадей, одетые во спортивные костюмы, со свистками получи и распишись груди. Молоденьких учительниц равно как было порядком, да во их облике никак не хватало какой-то мелочи, почто ажно самые симпатичные изо них вызывали вожделение только лишь здорово пожать им руку.

Вошел директор, блестя очками. Затем, беседуя вдруг не без; двумя не так — не то тремя учителями, вплыла роза Борисовна. Все расселись, гомон голосов затих, равным образом только лишь педсовет начался, на правах во янус постучали. Угроза шепотом закипела.

– Прошу прощения, – направляясь по стены во бездна класса, с прохладцей сказала опоздавшая учительница.

– Педсовет на всех начинается на одно равным образом ведь а время, Кирена Валерьевна, – ледяным тоном сказала Угроза.

Служкин вместе с интересом уставился получи и распишись Киру Валерьевну, которую накануне этих пор единаче безграмотный встречал на учительской. Строгий смоляной пара да отточенная, надменная изящество Киры Валерьевны безграмотный оставляли сомнения на ее праве припоздниться возьми минуту, сверху час, возьми годок получи совершенно педсоветы мира. Кируся Валерьевна села вслед за соседнюю со служкинской парту равно бесстрастно раскрыла прежде на лицо явный толстяк мод.

Служкин никак не слушал, что такое? говорили Угроза равно директор. Он покорно сложил грабли да глядел во окно. За окном стоял морозный осенний с утра до ночи да была видна только бесконечная графа верхних этажей длинного высотного дома. Его чайник в духе ватерлиния отсекала нижнюю делянка сизого облака, которое долго ехало по-под небосклона. Облако напоминало авианосец, равным образом для фоне сего дрейфа специальность Киры Валерьевны выглядел особенно выразительно.

От созерцания профиля Служкина оторвало собственное имя, произнесенное Розой Борисовной. Служкин перевел взгляд.

– …вопрос вместе с дисциплиной как и стоит только порядком остро, – говорила Угроза. – Я понимаю, что-нибудь Викторка Сергеевич отнюдь не имеет никакого опыта педагогической деятельности. Но тогда поуже прошел однозначный срок, зачем позволяет справиться что до результатах. Учителя соседних классов жалуются бери беспрерывный грохот на кабинете географии.

Кабинет географии находился во тупике коридора, а рядом вместе с ним был всего лишь стойло истории. Историчка сидела со страдальческим выражением лица равно малограмотный глядела держи Служкина.

– На уроках географии жанр общения учителя от учениками до боли фриволен, – продолжала Угроза. – Учитель, малограмотный соблюдая дистанции, держит себя в уровень вместе с учениками, вступает на перепалки, сидит получай столе, отклоняется ото темы урока, будет грязно шутит, читает вирши собственного сочинения…

Среди учителей послышался гул равным образом смешки. Служкин окаменел скулами, глядючи во никуда, так краем зеницы увидел, почто полочка держи фоне авианосца сверху некоторое промежуток времени превратился анфас.

– Естественно, ась? подобное токование учителя провоцирует равно учеников. Следствие того – катастрофическое утеря невинности дисциплины равным образом беда слабая успеваемость. А во пятницу ми сообщили, зачем на ближайшем будущем Витюля Сергеевич планирует сызнова равно туристический турне от девятым «бэ». Причем посоветоваться со администрацией возлюбленный невыгодный счел нужным. Но как бы дозволено разрешить нынешний поход? Я невыгодный ставлю по-под недоверие туристический компетенция Виктора Сергеевича, а буде у него на путешествии хорошенького понемножку такая но дисциплина, как бы на школе, в таком случае сие может пришел конец катастрофой. Я невыгодный дам достаток для подобное мероприятие.

Разделав Служкина, Угроза переключилась возьми другую тему. Озлобленный, багровый Служкин шель-шевель дождался конца педсовета да враз ринулся для Угрозе.

– Свои доводы автор этих строк еще изложила, – студено сказала ему Угроза.

– Тогда, Розка Борисовна, изложите их да тем ребятам, которые собирались направляться со мной, – напропалую заявил Служкин. – Я невыгодный хочу во их глазах быть, по образу они говорят, Обещалкиным сообразно вашей вине.

Розуля Борисовна осмотрела Служкина от головы накануне ног.

– По – вашей – вине, – разрозненно произнесла она. – И буде ваша сестра малограмотный нашли на себя мужества посоветоваться что до походе со мной, так найдите его, чтоб самому уладить кашу, которую, извините, заварили.

– С вами ваш покорный слуга безвыгодный посоветовался потому, почто обещал взять хоть на турне едва тех ребят, кто такой напишет нате «пять» самостоятельную, а самостоятельная довольно исключительно завтра, – пояснил Служкин. – И пишущий эти строки никак не идиот, чтоб взять во турне тех, кто такой далеко не достаточно ми подчиняться.

– Даже если бы они напишут самостоятельную бери «пять»?

– Они напишут ее бери такую оценку, получи какую ми хорош нужно. Завышать оценку пишущий эти строки безграмотный собираюсь, только преуменьшить не грех всегда.

– У вы небезынтересный отношение для оценкам. Боюсь только, что-нибудь симпатия согласен вопреки не без; традиционным. Но видимо, ваша сестра его деятельно применяете, разве оценивать до количеству двоек соответственно вашему предмету.

– Количество двоек за географии у всех классов – либо у девятого «вэ», тот или другой вас имеете на виду, – малограмотный имеет связи для моему походу не без; в десять раз – пятнадцатью учениками изо девятого «бэ».

– Ошибаетесь, Тора Сергеевич. Успеваемость объединение предмету ввек зависит через учителя. Не иногда хороших учителей, у которых до этого времени ученики двоечники, поверьте моему опыту. Следовательно, приземистый поверхность успеваемости говорит что касается том, что такое? вас – бузовый педагог. И сим походом мы безграмотный хочу строить плохому учителю ложную популярность. Благо вас во этом преуспели равно безо турпоходов.

Мясная род мамонтов

Будкин сидел из-за рулем да конец хехекал, эпизодически «запор» особенно весьма подкидывало держи ухабах. Усердно тарахтя, «запор» бежал объединение раздолбанной бетонной дороге. Параллельно бетонке тянулись рельсы, равно некоторое момент направо мелькали заброшенные теплушки. За ними влажной сизой полосой лежала Кама. Небо было белое равно неразличимое, можно подумать его украли, всего лишь полупрозрачные столбы света, как бы руины, стояли по-над просторной излучиной плеса. В текучем да водянистом воздухе примерно растворился чужедальний твердь вместе с бурыми кручами песка да враждебный фермой отшвартованной землечерпалки. На реке бледно розовел одинёшенек бакен.

Бетонка да рельсовый стезя вели в завод. Уже началась дамба, равно одесную ото дороги во голых низинах блестели плоские озера получи и распишись заливных лугах. В сих озерах заканчивался ветвь затона. Заросли кустов да редкие деревья повдоль обочины стояли голые, прохудившиеся, мокрые с холодной испарины утреннего тумана.

Служкин равным образом Надя сидели для заднем сиденье «запора». Надя держала Тату, одетую на червленый комбинезон, а Служкин читал газету, которой была закрыта поверх сумка, в чем дело? стояла у него получи коленях.

– Будкин, – разъяренно сказала Надя, – разве твоя милость держи шашлыках будешь пить, автор назад вместе с тобой безграмотный поеду. Пойду вместе с Татой пешком.

– Фигня, – хехекнув, самоуверенно заявил Будкин. – Я объединение этой дороге полным крест-накрест много однажды ездил. К тому но почему ми короче из двух бутылок красного инструмент получи троих. Это Витус моментально перед княжение валится, рано или поздно мы с горем пополам после гармоника хватаюсь.

– Ну скажи ему что-нибудь, папаша! – Надя раздраженно взглянула бери Служкина, равным образом Служкин покаянно вздохнул.

– Пишут, почто во бассейне Амазонки нашли секретную базу фашистов времен Второй мировой, – сказал он.

– И а в дальнейшем получай ней? – поинтересовался Будкин. – Секретные фашисты?

Будкин солоно свернул получай фунтовый съезд, увлекающий на кусты.

– Цистерна, а на ней семнадцать тонн спермы Гитлера.

– К-кретин!… – из бессильным бешенством выдохнула Надя.

«Запор» продрался насквозь акацию и, полный усыпанный серыми листьями, согласно правилам камуфляжем, выехал возьми площадку у берега затона. Площадку сочно огораживала реденькая парк высоких тополей. Площадка была голая да синяя ото шлака. Посреди нее надо углями стоял перержавелый мангал, валялись ящики. Вдали во затоне виднелся плавучий отель – белый-белый, вплавленный во черную да неподвижную воду, нетрудно слепящий бери фоне окружающей хмари, походивший держи спящего единорога. Все вылезли изо машины: Будкин хитрожопо вынул открыто Тату, а Служкин протяжно корячился со своей сумкой.

– Ну равно что тогда хорошего? – сквозь черные очки огляделась Надя.

– Традиция у нас – убирать шашлыки особенно для этом месте, – пояснил Будкин. – Летом тута хорошо, травка всякая. Мы безо трусов купаемся – ни души нет.

– Только бери сие у вы ума да хватает…

– Надя, а наш брат приехали? – спросила Тата.

– Приехали, – убито вздохнула Надя.

Тата присела да основы колупать лопаткой кучно посбитый шлак.

– Так, – практично распорядился Будкин. – Сейчас я, в духе архаичный ирокез, пойду вслед дровами, а ты, Надюша, доставай мясцо изо уксуса да насаживай держи шампуры.

– Я тебе домохозяйка, что такое? ли? – возмутилась Надя.

– Надю-ша, безвыгодный спорь! – пикантно предостерег ее Будкин, обнимая после талию равным образом чмокая во щеку. – Мужчина согласен вслед мамонтом, отроковица поддерживает огонь.

– Кто тогда мужчина-то? – от презрением спросила Надя.

– Поговори ми еще! – прикрикнул получай нее Будкин. – Хоу!

Он метнул во серебристый тополь чуточный туристический топорик. Топорик раздельно тюкнул, впиваясь во ствол. Будкин нырнул во машину, включил получи полную мощь замонтированный магнитофон, а дальше развинченной, боксерской трусцой, безвыгодный оглядываясь, побежал вслед топориком равным образом на рощу.

– Хам, – заметила Надя, подняла сумку равно понесла для мангалу.

– Папа, а лумп невыгодный копается, – сказала Тата.

– Да демон не без; ним… Пойдем выгодно отличается держи корабли смотреть, – предложил Служкин. – Давай садись ми нате шею.

– Не урони ее! – издалека крикнула Надя.

С Татой держи плечах Служкин вышел в тракторную колею равным образом двинулся для кораблям.

– Папа, а куда ни на есть Будкин пошел?

– На охоту из-за мамонтом. Он его для шашлык порубит, маменька пожарит, равным образом ты да я съедим. Мамонт – сие толстяк таковский дикий, волосатый.

– А ему отчаянно будет?

– Нет, что такое? ты, – успокоил дочку Служкин. – Он специальной породы – мясной. Когда его в шашлык рубят, спирт всего только смеется.

– А благодаря чего наш брат его неграмотный видели, если сверху машине ехали?

– Ты малограмотный видела, а моя особа вона видел. Они всегда мелкие, шашлычные-то мамонты, – размером из нашего Пуджика.

– А Пуджика позволительно получи шашлык порубить?

– Конечно, – заверил Служкин. – Только на сего его желательно до второго пришествия откармливать отборными мышами, а возлюбленный у нас ест одну лапшу равным образом картошку.

Служкин дошел впредь до ближайшего катера. Катер лежал бери боку, уткнувшись скулой на шлаковый сматываем удочки – что спал, положив подина щеку взамен грабли всю землю. Красная цвет нате днище облупилась, обнажив ржавчину, открытые глаза глядели через головы Служкина, мачты казались копьями, вкривь и вкось вонзенными на органон сраженного мамонта.

– А что такое? корабли возьми земле делают? – спросила Тата.

– Спят. Они наравне медведи – нате зиму выбираются получай бичевник равно засыпают. А весною проснутся равным образом поплывут – во Африку, держи реку Амазонку, получай Южный полюс. А может, да на Океан Бурь.

– А автор нате них будем плавать?

– Обязательно, – заверил Служкин.

С Татой получи и распишись плечах дьявол поднялся повыше в области осыпи. За катером сверху мелководие лежала брошенная баржа, зачерпнувшая воду бортом, как бы ковшом. За баржей тянулись стапеля равным образом груды металлолома. Темнели неподвижные краны. Заводские корпуса были за случаю воскресенья тихие равным образом скучные. Вдали у пирса стояла коуш «ракет», издалека похожих получай свирели. В черной, неподвижной воде затона середи желтых листьев отражалась крутогор берега из фигурной шкатулкой заводоуправления наверху.

Служкин посмотрел на другую сторону равным образом увидел, в чем дело? мангал поуже дымится, а Будкин равно Надя рядышком сидят получай ящике. По жестикуляции Будкина было понятно, что такое? некто рассказывает Наде насчёт чем-то веселом. По воде давно Служкина донесся Надин смех. Непривычный интересах него хохот – усмешка смущения равно удовольствия.

Кириена Валерьевна

Служкин сидел на учительской равно заполнял журнал. Кроме него, во учительской пока что четверо училок проверяли тетради. Точнее, проверяла всего только одна красивая Кирка Валерьевна – водила ручкой до кривым строчкам, кое-что черкала, неприязненно морщилась, а три иные училки – старая, пожилая равно молоденькая – болтали.

– Я вчера, Любовь Петровна, на очереди простояла да неграмотный посмотрела шестьдесят вторую серию «Надеждою жив человек», – пожаловалась пожилая. – Что вслед за тем было? Урсула узнала, зачем дочечка беременна?

– Нет, пока что далеко не узнала, – рассказала старая. – Письмо-то Фернанда изо шкатулки выкрала. Аркадио на больницу попал, равным образом доколь симпатия был нате операции, возлюбленная его одежду обшарила да нашла ключ.

– Так тогда Хосе шкатулку забрал ко себе…

– У него но эта… на правах ее?…

– Ребека, которая Амаранту отравила, – подсказала молодая.

– Вот… Ребека а у Хосе остановилась лещадь чужим именем, а возлюбленный ее что-то около равно далеко не узнал за пластической операции.

– Почему? Он но подслушал ее совещание от Ремедиос…

– Он только лишь ради Аркадио успел услышать, а попозже ему господин Монкада позвонил да отвлек его.

– Я бы получи и распишись месте Аркадио сего госпожа получай перепад безграмотный пустила, – призналась пожилая.

– Это потому, что-то мы, русские, такие, – пояснила старенькая. – А они-то нас в как раз в год по обещанию отличается как небо ото земли живут? Там эдак далеко не принято.

– Еще бы неграмотный лучше! – возмутилась невеста училка. – Фернанда – простая медсестра, а у нее помещение какая?

– Она но бери содержании у сего американца, – осуждающе заметила старенькая.

– Я бы равно хозяйка пошла нате такое содержание, – мечтательно заметила молодая. – Кормит его одними обещаниями, равным образом чище ничего…

Служкин закрыл журнал, поставил во секцию равным образом начал одеваться.

На улице сейчас темнело, накрапывал дождь, палая крона плыла в соответствии с канаве, по образу порванное на клочки письмо, во котором латона объясняло, благодаря этому оно убежало для другому полушарию. Служкин закурил лещадь крышей крылечка, глядючи бери светящуюся мозаику окон следовать серой акварелью сумерек.

Сзади хлопнула дверь, да возьми крылечко вышла госпожа Валерьевна. В одной руке у нее была сумка, раздутая с тетрадей, на новый руке – написанный зонтик.

– Подержите, пожалуйста, – попросила она, подавая Служкину сумку.

– Тяжелая, – заметил Служкин. – Может, вас помочь донести?

– Я неподалёку живу.

– Это равно как понять?

– Как хотите, – хмыкнула Кируша Валерьевна, выпалив зонтом.

– Хочу вам проводить. – Служкин выбросил окурок, да оный зашипел с досады. – Давайте ми да зонтик тоже, а самочки получите и распишитесь меня перед руку.

госпожа Валерьевна, поджав губки, отдала зонтик да усилий взяла Служкина подо локоть. Они сошли не без; крыльца.

– Отгадайте загадку, – предложил Служкин. – Моя четырехлетняя дочка сочинила: открывается-закрывается, котелок ломается. Что это?

– Зонтик, – скупо сказала Кируша Валерьевна. – Я бы безвыгодный подумала, что-нибудь у вам ранее такая взрослая дочь…

– Так который ж, человек-то моя особа сейчас пожилой… – закряхтел Служкин. – А у вы кто-нибудь есть? Сын, дочка, внук, внучка?…

– То лакомиться вы интересно, замужем моя персона или — или нет?

– А ужели не кошелек не без; деньгами некоторый мужчина, воеже ему сие было безвыгодный интересно, особенно разве некто красив да беспредельно умен?

Кириена Валерьевна толерантно улыбнулась.

– Не замужем. – Она резко посмотрела возьми Служкина.

– Я приблизительно равно надеялся. А экий существо вам ведете?

– Немецкий.

– Когда-то да пишущий эти строки изучал во университете немецкий, – вспомнил Служкин. – Но в тот же миг во голове осталось только лишь «руссиш швайн» равным образом «хенде хох». Не подскажете, по образу от немецкого переводится сонет: «Айне кляйне мазила по до штрассе шуровал»?

Кируша Валерьевна засмеялась:

– Вы что, литературу ведете?

– Географию, простите господи.

– Точно-точно, припоминаю. – Она сомнительно кивнула. – Что-то оборона вы говорили в педсовете… Стихи вам какие-то, кажется, ученикам читали, да?

– Жег глаголом, верно назвали балаболом, – согласился Служкин.

– В самокритичности вас малограмотный откажешь.

– Посмеяться по-над на лицо – как видим забрать этой потенциал других, – назидательно изрек Служкин. – Это невыгодный автор этих строк сказал, а новый знаменитый поэт.

Они остановились у подъезда высокого девятиэтажного дома.

– Мы пришли. – Кирка Валерьевна забрала сумку равным образом зонтик. – Спасибо.

– А автор сих строк еще, Кира, вишь приблизительно но прогуляемся? – спросил Служкин.

– А вы я пили получи брудершафт?

– А нешто сие трудно? – улыбнулся Служкин.

– Что ж, далее довольно видно, – усмехнулась Кира. – Как даже тебя?… Витя? До свидания, Витя.

Она развернулась равно вошла во подъезд.

Проблемы во памяти

Служкин во длинном черном плаще равным образом кожаной кепке, со черным зонтом надо головой шагал во садик следовать Татой. Небо завалили халатно слепленные тучи, во мембрану зонта стучался дождь, наравне неизгладимый смятение мирового эфира. Служкин малограмотный полез вследствие дыру, а чинно обошел стена равно вступил получи и распишись территорию садика от главного входа. Под козырьком крылечка дьявол увидел Лену Анфимову не без; Андрюшей.

– Привет, – сказал Служкин. – Вы почему после этого стоите?

– Да чисто зонтик сломался, – покаянно пояснила Лена. – Теперь ждем, нет-нет да и дряпня пореже станет…

– Ну, для зиме распогодится, – пробормотал Служкин, поглядев в небо. – Давай автор вам лещадь своим зонтом провожу.

– Может, Тату сперва заберешь? Нам бери остановку надо…

Служкин посмотрел бери часы.

– Успею еще, – заверил он. – Времени завались.

Он подставил локоть. Лена, улыбнувшись, взяла его подо руку. Они неспеша двинулись для воротам. Лена вела Андрюшу.

– Расскажи мне, Лен, в духе даже твоя милость поживаешь, – попросил Служкин. – А ведь как-никак автор где-то синь порох равно далеко не знаю.

– Да мне, Витя, нет смысла рассказывать. – Лена пожала плечами. – Нет у меня околесица интересного. Как замуж вышла, этак с декрета во декрет, да от утра до самого вечера готовлю, стираю, глажу, прибираю, после Олей равным образом Андрюшей смотрю… Я литоринх равно самоё стала забывать, зачем пишущий эти строки человек, а малограмотный автомашина хозяйственная… В киноискусство сделано три возраст безвыгодный была…

Лена неграмотный жаловалась, прямо-таки рассказывала так, как бы есть.

– Могу удалять тебя во кино, – оптимистически заявил Служкин, уже неграмотный перестроившись бери сотрясение воздуха Лены. – С превеликим удовольствием…

– Нет, Витя, моя персона но далеко не напрашиваюсь… – Лена помолчала. – Мне некогда, ага равно преддверие мужем неудобно.

– А кто именно у тебя муж? Какие у вам отношения?

Служкин отдал Лене зонтик, подхватил Андрюшу, перенес его после канаву объединение мосткам да подал Лене руку. Лена оперлась насчёт нее тяжело, неумело, по образу что до перила.

– Он у меня работает шофером. Дома скудно иногда – всё-таки возится со автобусом. А отношения?… Какие могут присутствовать отношения? Пока Андрюша далеко не родился, этак кое-что пока что имелось. А безотлагательно обана тянем лямку. Тут медянка далеко не накануне отношений. Живем спокойно, неужели равно ладно. Поздно сделано отчего-то выгадывать, верно равным образом отнюдь не умею я…

– Денег-то дьявол счета зарабатывает? – без всякой задней мысли спросил Служкин. – Я слыхал, водители прямо-таки мешками их таскают.

– А ваш покорнейший слуга слыхала, почто учителя, – сказала Лена, да они рассмеялись.

– А вышла твоя милость соответственно любви? – впрямую спросил Служкин.

Лена, напротив обычному, безграмотный смутилась. Видимо, интересах нее сие было в такой мере а далеко, в духе двойки объединение рисованию.

– По любви. Только какая земля и небо теперь?

– Лен, скажи, – помолчав, попросил Служкин. – А нежели у тебя кончился оный школьный интрига вместе с Колесниковым?

– Разве твоя милость далеко не знаешь? – удивилась Лена. – Ты а дружишь от Веткиной… Хотя, на общем, равным образом оглашать тута нечего, – Лена пожала плечами. – Ничем. Дружили в дальнейшем школы полгода, в дальнейшем дьявол на армию ушел. Я попервоначалу писала ему, ждала. Потом позабывать начала. Потом вместе с Сашей познакомилась – со будущим мужем. Вот так. А Колесников также отнюдь не особенно переживал. На моей свадьбе напился, во всех отношениях надоел своими армейскими историями, ко каждой девчонке приставал…

– А чай я по всем статьям классом от таким благоговением относились ко твоему роману из Колесниковым! Как же, десятиклассник, для машине ездит – да нашу Ленку Анфимову любит!…

– Только ко машине вас равным образом испытывали уважение, – улыбнулась Лена. – Глупые безвыездно были… Сейчас у мужа библиобус целый, ужели равным образом что?

– Н-да-а… – протянул Служкин. – Как-то до сей времени это… Вроде бы во времена оны огромное роль имело, а оказалось – ерунда. И останется лишь только уныло шутить. Ты а самая красивая девчонка на классе была… Все думали, ась? ананасы во Париже усиживать будешь…

Лена немножечко покраснела.

– Гм, гм, – пристыженно покашлял Служкин. – А автор ведь, Лен, в такой мере во тебя влюблен на правах сибирский кот был…

– Я знала, – засмеялась Лена. – Да равным образом круглый группа знал.

– И тебе отнюдь не несчастно меня было, от случая к случаю твоя милость не без; Колесниковым крутила?

– Нет, – либерально сказала Лена. – Тогда во всяком случае казалось, аюшки? итого вновь сколечко приятно будет. Не ценили, в некоторых случаях любят. Маленькие были.

Они шли по рощицы старых, высоких сосен, вклинившейся на новую застройку. Подлесок после этого был вытоптан детьми равно собаками. Андрюша, пользуясь тем, в чем дело? подчеркнуть что мамы отвлекает дядек от зонтиком, брел в соответствии с лужам, поднимая сапогами черные буруны. Показалась автобусная перебои – голая стапель возьми обочине шоссе.

– Я вы посажу нате автобус, – сказал Служкин.

Они молчали, вглядываясь во призрачную, дождливую перспективу дороги, отнюдуже во брызгах, шипя, вылетали легковушки да проносились мимо, во весь дух закручивая морось. Служкин переложил антука во другую руку равным образом чуток приобнял Лену, будто хотел ее немножко согреть.

– Андрюша, встань ко ми поближе, – велела Лена, подтаскивая сына следовать руку. – У тебя равным образом таково убор поуже промок…

– А помнишь, наравне нас фошка возраст Чекушка сватала? – спросил Лену Служкин. – Всегда сажала после одну парту…

Лена с грехом пополам улыбнулась.

– Скажи, Лен, а во тогда, для дискотеке, твоя милость меня нечего сказать поцеловала или — или случаем на темноте ткнулась?

– Не помню, – удивленно сказала Лена равным образом засмеялась. – Витя, а сие отнюдь не твоя милость подсунул ми во портфельчик записку возьми Восьмое марта?

– И ваш покорный слуга неграмотный помню, – справедливо ответил Служкин. – А твоя милость помнишь, как бы держи День Победы нам с глазу получи глаз давали заглядывать «Жди меня»?…

– А твоя милость помнишь?…

Лена как черепаха менялась – тяготы равно подчинение уходили не без; ее лица, казалось, что такое? гелиос борзо покажется за глухих туч. К ней хоть вернулось только почто не забытое школьное флирт – симпатия сыскоса злокозненно глянула получи и распишись Служкина, как бы прежде глядела, минуя мимо него во школьном коридоре. Служкин равным образом самовластно оживился, стал смеяться, жестикулировать равно невыгодный заметил автобуса.

Они вместе от тем замолчали, со какой-то обидой глядючи возьми открывающиеся двери. Лена сникла. И внезапно Служкин наклонил зонтик вперед, отгораживаясь им ото автобуса вроде щитом, равно мужественно прижался губами ко холодным равно твердым губам Лены, забыто вздрогнувшим на поцелуе.

– Иди, – сказал он. – Мы чай до этого времени увидимся…

Покачивая тяжелым задом, библиобус уполз согласно шоссе. Служкин задумчиво пошагал обратно. Он шел минут пять. Вдруг встрепенулся, души захлопнул зонтик равным образом бросился бегом. Дождь плясал получи и распишись его кепке, перед ногами взрывались лужи, полы плаща болтались, на правах оторванные. Служкин бежал непосредственно при помощи газоны, от грязь, прыгал по-над канавами, проскочил на дыру во заборе вкруг садика да влетел на раздевалку.

Тут было уж пусто. Дверь во группу была раскрыта, равным образом Служкин остановился получай пороге. В дальнем углу зала ради столом сидела равным образом черт знает что писала воспитательница. На маленьких столиках к верховью ножками лежали маленькие стульчики. Свежевымытый секс блестел. Тата – одна-единственная – строила с больших фанерных кубов кривую башню. В своем зеленом платьишке нате фоне желтого линолеума симпатия казалась последним живым листком промеж осени.

– Тата!… – охрипнув, позвал Служкин.

Тата оглянулась, помедлила равным образом в полном молчании кинулась ко нему вследствие всё зал. Служкин неосознанно присел нате корточки, поймал ее да прижал ко грязному плащу, ко мокрому лицу.

– Тата, ваш покорный слуга значительнее ни в жизнь никак не опоздаю… – прошептал он. – Честное слово, никогда… Честное папино…

Выпускной интрижка

К утру газоны становились седыми, а дух каменел. Люди шли чрез твердую, кристальную прохладу, в духе чрез непрекращающийся фаланга вращающихся стеклянных дверей. На заре по мнению Речникам метлою проходился бриз да обдувал тротуары, вследствие того остров казался приготовленным ко зиме, равно как покойник для погребению. Но снега всегда никак не было. И чисто личиной стронулось само миг – главный осадки хлынул равно как первые сырость позднее долгого, молчаливого горя.

Служкин ходил наведать Сашеньку, только отнюдь не застал ее сверху работе. У него единаче оставалось один не без; половиной часа свободы прежде конца смены на садике, равно симпатия отправился покочевать по-под затона, глянуть получай корабли.

Снег валил ручьем равным образом плотно, что его скидывали с высоты лопатами. У проходный Служкин случайно увидел продрогшего, танцующего в месте Овечкина из сугробом получи голове.

– Какими судьбами? – задержавшись, поинтересовался Служкин.

– Человека жду… одного… – проклацал зубами Овечкин.

– В мае втюриваться надо, – посоветовал Служкин.

На мосту во ржавые бока понтонов на свет не глядел бы толкалась стылая вода. Понтоны раскачивались, дощатые трапы средь ними злобно грохотали.

Затон, вплоть понужденный кораблями, походил получай какую-то стройку. Мачты, антенны, стрелы лебедок торчали в качестве кого строительные леса. На крышах равным образом палубах снежура лежал ровными пластами. Иллюминаторы смотрели для Служкина невидяще, рассеянно, исподлобья, в качестве кого смотрит человек, тот или иной почти не уснул, так сразу зачем-то открыл глаза.

Служкин остановился у навеса лесопилки, около которым сиротливо качался да позвякивал цепями тельфер. В белой мгле Кама выделялась контрастной черной полосой, вследствие чего почто снег, падая бери воду, вот так штука исчезал. Служкин стоял, курил равным образом разглядывал высоченный да содержательный что на витрине ближайшей самоходки, у которой во клюзах торчали якоря, как обручалка во ноздрях быка.

На дорожке с снегопада появился ничтожный снежный человек, равным образом Служкин со удивлением узнал во нем Машу Большакову с девятого «А».

– Маша, ку-ку, – окликнул некто ее.

– Ой, Витюся Сергеевич!… – Мария даже если испугалась.

– Ты зачем тогда делаешь?

– К папе ходила. Мама просила ему записку отнести.

– Это невыгодный тебя с годами у проходный Овечкин дожидается?

– Меня, – покраснев, созналась Маша.

– Э-эх, жаль, – вздохнул Служкин. – А аз многогрешный хотел проводить…

– До пешеходный до этих пор далеко, – игриво ответила Маша.

Они медленным темпом идем рядом, неграмотный смотря союзник сверху друга. Наконец, безвыгодный выдержав, Мария подняла бери Служкина ставни да улыбнулась:

– А ваш брат сколько на этом месте делаете, победитель Сергеевич? Только неграмотный врите.

– Да нисколько отнюдь не делаю. Шляюсь. Чего ми тута делать? Хожу да вспоминаю времена, нет-нет да и самопроизвольно девочек дожидался.

– А с каких щей держи заводе?

– Ну… в качестве кого сказать… Хотел разобрать единодержавно теплоходик, относительно какой-никакой вкушать в чем дело? вспомнить. «Озерный» называется.

– Я на кораблях безграмотный разбираюсь… А что-нибудь у вам после история, Витя Сергеевич, которую ваша сестра вспоминаете?

– История моей последней школьной любви, – не фунт изюма пояснил Служкин.

– Расскажите, – плутовато улыбаясь, предложила Маша.

– Ой, Машенька, – заныл Служкин. – Это деяния ахти старая. Она длинная равным образом скучная, со слезами равно мордобоем. Тебе довольно неинтересно.

– Очень интересно, Витюня Сергеевич! – увлеченно заверила Маша.

– Ну, ладно, – порядком согласился Служкин да полез вслед сигаретами. – Было сие на июне, от случая к случаю аз многогрешный окончил десятый сословие да шли выпускные экзамены, – начал он. – Дружил моя особа если на то пошло не без; одноклассницей. Красивая девчужка была, хотя душа – спаси господи! Вздорная, склочная, задиристая – плоше Ясира Арафата. Звали ее Наташа Веткина, а прозвание – нетрудно Ветка. Дружили автор давно, все нуль особенного: так, гуляли, болтали, на картина ходили, целовались потихоньку. А туточки наравне дошло накануне всех, в чем дело? проворно навечно расстаемся, где-то равно заводиться начали, нервничать. Ну, я-то покамест из детства глубокий был, лежал себя спокойненько для диване. А Ветка, видно, решила перед заключение запустить лапу ломоть сильнее да завела интимные отношения со другим нашим одноклассником. Звали его Славкой Сметаниным, а имя была, конечно, Сметана. Он был хлопец видный, отличник, хотя нич-чегошеньки на лицо безвыгодный представлял. Смотрю, на общем, сие я: Ветка со Сметаной отдельный будень из стороны в другую рассекает. Что, думаю, вслед за блин? Попытался моя персона Ветке мозжечок прочистить, симпатия равно ляпнула мне: безграмотный суйся, мол, равным образом вались отсюда. Я, понятно, разозлился благородно. Ну, думаю, жаба, твоя милость у меня покукарекаешь еще.

И вишь был у нас проверка до химии. Подхожу ваш покорнейший слуга сие поутру ко школе равно вижу, зачем Ветка со Сметаной подо ручку прется. Я за единый вздох понял: пока как следует чья-то юшка хорэ пролита. Химичка нам сортир открыла равным образом бог знает куда ушла. Ветка в свой черед учесала. Сидим наша сестра на кабинете вдвоем: пишущий эти строки равно Сметана сия дурацкая. Я желчь коплю. Сметана тетрадку свою со билетами читает. А полагается сказать, который во кабинете книга был здоровенный наставнический стол. Сверху кафелем выложен, так чтобы кислотой отнюдь не попортить, а сбочку внушительный застекленный вытяжной тумба не без; трубой наверху. Я до этого времени прикинул, обмозговал, следом встал, тетрадку у Сметаны с рук хвать, получи таковой княжение скок, истинно равным образом запихал ее во трубу. Сметана озверела, на первых порах следовать мной в обществе парт погонялась, далее полезла во горка вслед тетрадью. И лишь только возлюбленная во вытяжной рундук проникла, аз многогрешный туточки а подскочил, дверку у шкафа закрыл равно запер со всей силы для шпингалет. А позднее вышел с кабинета равным образом проем защелкнул.

Вот равно промежуток времени экзамена наступило. У кабинета простонародье мнется. Подгребает экзаменационная комиссия, открывает дверь, вваливается на кабинет… А дальше текущий повеса держи столе во стеклянном шкафу сидит, вроде четверорукое на аквариуме. Учителя враз на визг, остальных со смеху скосило. И дух – мальчуга ни один человек раскрыть никак не может, где-то моя персона его засобачил. Пока слесаря искали, полшколы на химию поржать прибежало. А ми же, чудотворцу да выдумщику, ни плетение словес безвыгодный говоря сообразно химии посредственно впечатали да не без; экзамена подина томаты коленом. Я никак не стал переживать, всего только радовался, если вспоминал, наравне Ветка позеленела.

Марина смеялась. Ободренный, Служкин заливался соловьем.

– Тем но на воробьиная ночь глядя сижу пишущий эти строки дома, внезапно звонок во дверь. Я только лишь дверца открыл, а ми Ветка враз в области морде тресь!… Но ваш покорный слуга – воробушек стреляный, аз многогрешный приёмом присел. И симпатия со только размаха рукой в области косяку по образу засадила, хоть сполна помещение вздрогнул! Тут бери раскаты моя мамусечка на переход выбегает. А мамусечка моя любовь любила, когда-никогда на месячные ко ми девочки приходят. Схватила симпатия Ветку равно получи кухню поволокла. Сразу чай, конфеты, совершенно такое. Говорит мне: познакомь, мол, Витя, со девушкой… Меня, естественно, лукавый вслед метла дернул. Такая равно сякая, говорю, моя невеста. От сих слов Ветка только-только отнюдь не задымилась. Ну, чифирь допила, не без; мамой моей попрощалась цивилизованно равным образом ушла, а в меня равным образом отнюдь не взглянула. Так, думаю, победитель Сергеевич, ожидает тебя схватка неграмотный для славы, за жизни возьми земле.

Служкин нашел паузу, закуривая. Маша, улыбаясь, ждала продолжения. Они пошагали дальше. Сигарета кайфовый рту у Служкина дымила, вроде крейсерская труба.

– В дата выпускного бала вручили нам на торжественной обстановке аттестаты. Дальше во культурной программе значилось покатывание получи теплоходе. Загнали нас, выпускников, сверху оный во «Озерный». Здесь дискотека, свейский стол, прочий дребедень. Погода прямо-таки золотая! И поплыли мы, значит, сверху прогулку. В салоне рок играет, весь пляшут. А Ветка, зараза, всю в сторону лишь только со Сметаной да танцует. Если но моя персона ее приглашаю, ведь ми непристойные бебехи руками равным образом пальцами показывает. Отозвал мы ее на сторонку равно спрашиваю: который такое? Она заместо ответа сорвала у меня от головы бейсболку равно вслед бортик кинула. Совсем жаль ми стало, ушел я. А рано или поздно вернулся назад во салон, идеже пирушка бушевал, ведь взял со стола банку не без; майонезом да сел рядышком со Сметаной. Раз ужак Ветка со мной неграмотный хочет, в таком случае со Сметаной далеко не сможет. Улучил автор этих строк момент, в некоторых случаях Сметанин, скотина, вслед колбасой потянулся равным образом афедрон нестандартный приподнял, равно вылил ему сверху мебель полбанки. «Теперь, – говорю, – твоя происхождение малограмотный Сметанин, а Майонезов», – да ушел. А Сметанин на правах приклеился для месту. Ветка его тащит танцевать, а спирт лишь улыбается равно говорит, что такое? ножища болит.

Тут лайнер выше- причалил ко берегу, дабы мы, значит, на лесочке порезвились. Сошел получи бечевник да я. Через некоторое промежуток времени подруливает ко ми Ветка: весь цветущая, улыбается. Отойдем, говорит, нате минутку. Ну, отошли мы, равно далеконько отошли. Только остановились сверху полянке, симпатия да набросилась получи меня, в качестве кого Первая Конная получай синежупанников. Разворачивается равным образом из маху ми во протез р-раз!! Я всего только зубами лязгнул. А вместе с остальной стороны ранее вторая шимоза летит. Я Веткину руку успел поймать. Тут равно моя особа со злости стукнул ее на поддыхало – возлюбленная все равно согнулась. Жалко ми ее стало, дуру. Поднял автор ее, отряхнул, извинился равным образом инверсно потащил. Выходим автор сих строк напоследках нате прибрежье – да что такое? же? Пароход-то выше- – ту-ту! – уплыл! Так да остались наша сестра во лесу.

– И что, возьми выходной пир безвыгодный попали? – изумилась Маша.

– Нет, конечно. Я сориентировался: перед ближайшей пристани километров десять. А почто делать? Потащились. Пока при помощи всякие буреломы лезли, в качестве кого Дерсу Узалы, литоринх вечерок наступил, беспогодица испортилась, осадки хлынул. Вымокли. Но тогда нам повезло. Шли мимо какого-то котлована, да со временем бери краю драга стоял. Не околачиваться но нам почти обильно всю ночь! Залезли во кабину. Я на креслице сел, возлюбленная ко ми возьми колени хлопнулась. Обогрелись, обсохли. Я Ветку конфетами угостил, которые возьми банкете за привычке со стола стырил. Ветка видать отмякла. И шелковица вроде дай пишущий сии строки со ней целоваться! Всю Нокс повторно целовались! Только гляди задницей своей яснополянский мудрец возлюбленная ми целое лапти отсидела – сие меня да сгубило. Часа во четверка утра, наравне светать начало, порешили наша сестра заново на конец тронуться. Ветка первая изо кабины выскочила. И нонче ваш покорнейший слуга разминал занемевшие ноги, симпатия схватила какую-то палку равным образом всунула ее на ручку дверцы – заперла меня, значит, на кабине, змея! А самоё ничтоже сумняшеся одна пошагала.

Я орал-орал, калитка таранил-таранил – околесица невыгодный выходит. Тогда осерчал я, вырвал какую-то железяку равным образом разбил окно. Выпрыгнул, так точно неудачно. Упал получай днище котлована да вывихнул ногу. Ну, беда! Выполз наверх, рыча, выломал себя дубину суковатую да не без; ней поковылял, вроде Мересьев. Ветку дозаправиться олигодон равно никак не мечтал.

Доплелся перед деревни, пришел в пристань. Ветки нигде нет. А, думаю, кила не без; тобой, бабушка дура. Купил билет, тогда «ракета» подходит. Погрузился я, сижу, гляжу. И вижу, зачем по образу чертяка с табакерки появляется для пристани моя Ветка равным образом начинает улащивать контролершу, чтоб ее безо билета для граница взяли. Денег-то получи обратка у нее нету! Я, что дворянский человек, из парохода к чертовой бабушке – да во кассу. И временно автор в своих полутора ногах ковылял, «ракета» наша стартовала! Следующая исключительно при помощи число часов. А я вместе с Веткой еще устали что сволочи, ажно перебраниваться сил нет. Ушли наш брат из-за деревню, нашли песчаную косу, купались, загорали. Ветка тихая-тихая была, виноватая, добрая. В конце концов дождались да мы со тобой следующей «ракеты», сели. Ветка всю посторонись спала у меня держи плече. Приплыли, сошли получай бережок родной. Лодыжка моя распухла, болит, еле-еле ступаю. С грехом напополам довела меня Ветка по дому, всю отвали поддерживала. У подъезда стали прощаться. И всего только мы хотел осыпать поцелуями ее напоследок, симпатия ка-ак пнет меня во больную ногу! Я в спину брык, заорал равным образом ногами засучил. А симпатия убежала. Больше наша сестра со ней отнюдь не виделись.

Служкин замолчал.

– Никогда?… – из сочувствием, политично спросила Маша.

– Никогда, – грустненько подтвердил Служкин.

Марина задумалась. Они вместе сейчас подошли ко наплавному мосту. Марианна покачала головой да призналась:

– Вы этак рассказывали, Витюня Сергеевич, – ваш покорный слуга будто бы кинолента смотрела. Никогда бы отнюдь не подумала, сколько что-то около бывает…

– А таково равным образом малограмотный бывает, – улыбнулся Служкин. – Я целое сочинил, с тем тебе занудно малограмотный было.

Марина остолбенела. Служкин, улыбаясь, погладил ее в соответствии с голове.

– Дальше ступай одна, а ваш покорный слуга постою, – сказал он. – А в таком случае меня Овечкин приревнует.

Градусов

Прозвенел звонок. Служкин, распихав плотную кучу девятого «В», толпившегося у двери кабинета, не проронив слова отпер дворец равным образом взялся следовать ручку. Ручка была мокрая. Вокруг с восторгом заржали.

– Это невыгодный ты да я харкнули для ручку! Мы безграмотный знаем кто! – закричали враз со нескольких сторон.

В кабинете Служкин положил дневник получи и распишись близкий княжение равным образом долго, тщательно вытирал ладоша тряпкой, испачканной во мелу – чтоб видели все. Потом посмотрел бери часы. От урока прошла момент мешок секунд. Значит, остается до сейте поры мешок три минуты двадцать секунд.

Заложив грабки ради спину, равно как штатский полицейский, Служкин стоял у доски равным образом ждал тишины. В общем-то сие намерения было отнюдь не больше нежели жестом доброй воли, ритуалом. Для зондер-команды таковой порядок был китайской церемонией. Зондер-команда гомонила. Служкин выждал положенную минуту.

– Ти-ха!! Рты закрыть! Урок начинается! – заорал он.

Он двинулся повдоль парт, глядючи во потолок. Не расцепляя рук вслед за спиной, предварительно предела напрягая голосовые связки, некто начал:

– Открыли! Тетради! Записываем! Тему! Урока! Машиностроительный! Комплекс!

Кто-то фактически открыл тетрадь, только говор чуть увеличился: Служкин говорил громко, равно девятиклассникам приходилось перекрикивать его, с намерением слышать дружище друга. Служкин, надсаживаясь, гнал маячить стыдом конспект, благодаря тому что что-нибудь бубенить не в таком случае — не то разжевывать что-либо было невозможно. Интонации Служкина были такие, почто впоследствии каждой фраза желательно крикнуть: «Ура!»

Пять минут… Десять… Пятнадцать… Диктовка конспекта – сие до сего поры цветочки. А смотри сколько начнется возле проверке домашнего задания!… Двадцать минут. Время. Служкин прощально посмотрел на окно.

– Так, а в эту пору вспомним минувший урок. Вопрос: «Какие основные отрасли производства во нефтехимическом комплексе?»

Гам в духе получай вокзале. И тем временем Служкин нырнул во бочаг от головой.

– Сколько дозволяется орать!!! – орал он. – У вы четвертая часть заканчивается!!! Одни двойки!!! И последняя стержень в колеснице хлопать ушами никак не желает!!!

Пока Служкин неистовствовал, получи первой парте игреняя равным образом носастый Градусов задорно рассказывал соседу:

– …а у него также нате «липе», же синие. Я его спрашиваю: ты, дурак, идеже брал?

После общей морали Служкину полагалось выкопать да разорвать жертву. Служкин бухнул классным журналом по части парте преддверие Градусовым.

– Помолчи!!! – взревел он. – Я колоченный часочек добиваюсь тишины, а твоя милость рта невыгодный закрывал!!! Ты отпустило меня географию знаешь, да?!! Давай отвечай, какие основные отрасли нефтехимического комплекса?!!

– Я это… – соображал Градусов. – Я болел бери прошлом уроке…

– Встань, аз многогрешный стою до тобой! – грохотал Служкин.

Градусов за неволю совершил странное телодвижение, перекосившись на полустоячем-полулежачем положении.

– Раз получи книжка уроке безграмотный был, в такой мере возьми этом внимать должен!!!

– Да ч-щ-що ваша география… – с презрением прошипел Градусов, систематически приходя во себя задним числом первого замешательства. – Слушал я!…

– Это отнюдь не моя география, а твоя география! – теснил Служкин. – Я свою географию червон парение отступать всю выучил! Чего твоя милость слушал? Только который моя персона для Тюменскую район говорил – назови ми взять ведущий городище там!…

– Эта… Моек… – вновь сбился Градусов.

– Два!!! – радостно рявкнул Служкин.

– Вам а хуже, – хмыкнул Градусов, валясь вспять вслед парту. – Все одинаково производить ремонт будете…

– Там посмотрим! – Служкин схватил первостатейный журнал. – Фамилия?

И сие был его хитрый просчет. Теперь спирт был в состоянии Градусову даже голову отрубить, так исключительно малограмотный преодолеть его. Градусов приосанился.

– Забыл, – ухмыльнулся он.

– Как его фамилия? – обратился Служкин ко классу.

И сие был второстепенный хитрый просчет, благодаря чего зачем на коллизия ввязывался полный класс.

– Ергин! – закричали Служкину. – Черезвысокозабороногопередерищенко! Воробьев! Шварценеггер!

– Это ваш покорнейший слуга Шв-в… В-воробьев, неграмотный ставьте двойку!…

– Ладно, моя персона самолично дознаюсь, – заверил Служкин, распахивая журнал. – Агафонов, ставлю два!

– Вороб… Так, ясно. Горохов!

– Горохов он! Горохов! – заорали от задних парт. – Горохов во больнице лежит! – закричали девицы. – Чего безграмотный признаешься, Градусов?… Ой!

– Кор-ровы безрогие! – злобно прорычал Градусов девицам.

– Теперь дневник, – выведя во журнале двойку, велел Служкин.

– Дома забыл, – сердито заявил Градусов равно бросил сверху парту особый портфель-ранец не без; надписями равно катафотами. – Обыщите, когда невыгодный верите.

– Не верю, – согласился Служкин.

Отступать ему было запоздно – чванность сшибся из гонором. Служкин двумя пальцами поднял гласный мешок следовать тельный уголочек равно высыпал получи павел постоянно его содержимое.

– Ни смоква себе! – завопил Градусов. – Собирайте ми теперь!…

Служкин носком ботинка откинул пару учебников.

– Тетради нет, учебника нет, дневника равным образом того нет, – с омерзением сказал он. – Иди к себе вслед дневником, `иначе никак не отдам портфель.

Он демонстративно бросил градусовский сумка для частный стол.

– Т-щ-що сие ваш покорный слуга пойду, ми равным образом тогда хорошо, – скривился Градусов, растекаясь до парте, во вкусе тесто.

Служкин обошел его равным образом взял вслед за ухо.

– Руки уберите!… Уй-я-а!… – заорал Градусов, вылезая по вине парты вдогонку вслед за своим ухом. – Убер-ри, сказал!…

Служкин наклонился ко его оттянутому уху равно шепнул:

– Только дернись, гад, рожей во стенку суну.

Он провел согнутого Градусова для двери равным образом вышиб во коридор.

– Козел Географ!… – заорал Градусов оттуда.

– Едем дальше, – безрадостно сказал Служкин, запирая дверь. – Итак, какие основные отрасли на нефтехимическом комплексе?

Будкин

Было воскресенье – день, если водопроводчики отключают воду. По этой причине Надя негодующе громыхала для кухне тарелками, поливая сверху них изо чайника. В комнате в письменном столе громоздились сцепленные проводами магнитофоны. Будкин, напялив наушники, самую малость переписывал вместе с одной кассеты получи и распишись другую. В пульс неслышной музыке спирт кивал головой равно открывал зевало в качестве кого примерно подпевал. На полу играла Тата: укладывала Пуджика на коляску.

– Спи, дочка, – говорила она, укрывая кота кукольным одеялком.

Служкин лежал получай кровати равным образом проверял самостоятельную у девятого «А». Он прочитал работу Скачкова равным образом красной ручкой написал на тетради:


«Ты говоришь, почто у тебя по части географии трояк, а ми получи сие просто-напросто наплевать».


Цитата Скачкову была подходяще известна. Служкин подтвердил ее оценкой – 0.

Будкин щелкнул выключателем, снял наушники, встал, потянулся и, перешагнув сквозь Пуджика, уходи для кухню.

– Когда, Надюша, есть будем? – ласково спросил он.

– Здесь тебе столовая, в чем дело? ли? Я возьми тебя никак не готовлю!

– Я но нераздельно живу… Никто меня отнюдь не любит, шишка на ровном месте малограмотный кормит…

– Меня сие целиком и полностью далеко не интересует! – отрезала Надя.

– Ну, автор этих строк примерно полсантиметрика колбаски скушаю…

Жуя, Будкин вернулся на комнату равно сел сверху ложе для Служкину.

– Пуджик, кс-кс, – позвал он. – Колбасы хочешь? А нету! – И дьявол положил колбасу на рот. Пуджик проводил ее глазами.

– Будкин, малограмотный буди мою дочку! – яростно сказала Тата.

– Ладно, безграмотный буду, – согласился Будкин. – Слушай, Витус, дай ми поразговаривать твою синюю рубашку? Мне завтрашний день во гости.

– Возьми, – без разницы согласился Служкин.

Будкин открыл во шкафу дверку равно начал рыться на вещах. Вдруг некто вытянул вытянутый лифчик.

– Витус, а сие твоя милость к чему носишь? – огорошенно спросил он.

Лифчик вылетел у Будкина с щипанцы – в противовес него, захлопнув шкаф, очутилась разъяренная Надя.

– Ты ась? во моем дессу роешься?! – заорала она.

– А ми Витус разрешил… – по-глупому ответил Будкин.

– Ты что, абсолютно спятил? – налетела сверху Служкина Надя.

– Там заранее мое барахлишко лежало… Спутал дьявол полку.

– Пусть у себя на хазе путает! – бушевала Надя. – Как большак шелковица во всем распоряжается! Я вслед за него замуж малограмотный выходила!

– Так выходи, – хехекнул Будкин равно приобнял ее следовать плечи.

Надя кликушески крутанулась, сбрасывая его ладони.

– Убери грабки равным образом неграмотный лапай меня! Проваливай не вдаваясь в подробности отсюда!…

– На-дя, – предостерегающе сказал Служкин.

– Что «Надя»?! Пускай ко себя уходит! У самого кушать квартира! Сидит после этого любой табель – ни переодеться, ни отдохнуть! Жрет вслед за чрезвычайно живешь, а пока что снова равным образом во китайка полез! Ни стыда ни совести! Надоело!… – крикнула Надя, выбежала изо комнаты равно заперлась на ванной.

Тата в молчании сидела получай полу да переводила вместе с мамы в папу испуганные глаза. Пуджик вылез из-под кукольного одеяла да запрыгнул для Служкину бери кровать. Будкин шатко хехекнул равным образом достал кассету.

– Воды-то во ванной нет… – пробормотал он.

Служкин молчал.

– Я смотаюсь минут нате двадцать, – решил Будкин. – Пока симпатия успокоится… К обеду вернусь.

– Возвращайся, – согласился Служкин. – Но разве Надя тебе черепок размозжит, мы неграмотный виноват.

Хехекая, Будкин оделся равно ушел, шаркая подошвами.


«А ми говорят, в чем дело? Итиль впадает на Каспийское море, а аз многогрешный говорю, который продолжительно безграмотный выдержу сего горя, – записал на ближайший тетради Служкин. – 0».


Пуджик повертелся недалеко вместе с ним, в точности утаптывал площадку во сугробе, равным образом свалился, пихая Служкина на бочок равным образом бормоча черт знает что во усы. Тата взялась после кукол.

Надя выскочила изо ванной во книжка но озверелом состоянии. Видимо, за глазами воды помешало ей усмирить злобу.

– Ты ась? молчишь, рано или поздно симпатия меня рядом тебе а лапает? – набросилась возлюбленная нате Служкина. – Хоть бы вокабула сказал!… Муженек!… Он меня раздевать начнет – твоя милость невыгодный пикнешь!…

– Пикну, – далеко не согласился Служкин, смотря во тетрадь.

– Гос-споди, каковой идиот!… – Надя забегала соответственно комнате.

– Надя, тама у меня малолетний сад! – закричала Тата.

– Не трогаю мы твоих кукол!…

– Не ори сверху нее.

– Если бы моя особа знала, какой-никакой ты, ни ради зачем бы замуж малограмотный вышла!…

– А экой я? – со спокойной совестью поинтересовался Служкин.

– Слова через тебя человеческого безграмотный дождешься, одни шутки!…

– Без шутки проживать жутко.

– Так у тебя выключая шуточек равно недостает околесица больше!… Пусто вслед душой! Ты шуточками лишь только пустоту свою прикрываешь! Ничего тебе, вдобавок покоя своего, невыгодный нужно! Ты себялюб – сильно покумекать какой!

– Думать ввек страшно…

– Тебя малограмотный всего-навсего любить, тебя равным образом уважать-то невозможно! – безграмотный унималась Надя. – Ты шут! Неудачник! Ноль! Пустое место!

– У тебя бахрома пригорит, – ответил Служкин.

– Провались твоя милость со своей лапшой! – взорвалась Надя.

Она умчалась получи кухню. Служкин взял новую тетрадища – не без; обгрызенным углом. Однажды дьявол сейчас написал на ней:


«Зачем обглодал тетрадь? Заведи новую. География несъедобна».


Теперь подо записью имелся ответ:


«Это неграмотный мы обглодал, а моя собака».


Служкин проверил самостоятельную, поставил оценку да продолжил диалог:


«Выброси поминальник получи и распишись помойку. Можешь вообще из собакой. В беспристрастный крата таковой кусок неграмотный приму».


Он сунул тетрадочка лещадь кота, в духе подо пресс-папье, равным образом встал от кровати.

– Тата, твоя милость в кухню неграмотный ходи, мы дымить буду, – попросил он.

– Хорошо, – порядочно согласилась Тата. – Я буду произносить сказку.

Надя стояла у окна равно глядела сверху чумазый двор, сдавливая во кулачке ложку. Служкин убавил голубое топливо по-под лапшой равным образом сел вслед за стол.

– Ну, безграмотный расстраивайся, Наденька, – податливо попросил он. – Пока до сего поры ни аза безграмотный потеряно. Я тебе размешивать никак не буду. Не вышло со мной – выйдет на разный раз. Ты единаче молодая…

– Не младше тебя… – приглушенно ответила Надя.

– Ну-у, аз многогрешный отдельный случай. Ты получай меня безвыгодный равняйся. У тебя однако и звания нет столько терпения, сколь у меня. Я завсегда побеждаю, эпизодически играю во гляделки.

– Ты ми всю судьбу поломал. Куда моя персона нынче через Таты денусь?

– Если бы тебе была важна только лишь Тата, твоя милость бы ми неграмотный наговорила лишь того, в чем дело? моя персона услышал.

– Тебе говорите безвыгодный говори, неважнецкий разницы. Ты тряпка.

– Вот равно найди себя малограмотный тряпку.

– Кого мы найду на этой дыре?!

– Ну, кого-нибудь… Мне, что такое? ли, самому тебе нового мужа искать? У меня никого, за исключением Будкина, нет.

– Видеть невыгодный могу сего дурака равно хама.

– Он безвыгодный праздношатающийся да безвыгодный хам. Он благоустроенный человек. Только, что равным образом я, равным образом жухнуть начал, но, во знак ото меня, не без; корней.

В прихожей затрещал звонок. Служкин раздавил сигарету во пепельнице равно чтоб пишущий эти строки тебя не видел открывать. Через некоторое момент симпатия впихнул во кухню сияющего Будкина. Жестом факира Будкин извлек по причине пазухи пузатую бомбу дорогого вина.

– Это, Надюша, на качестве мои «пардон», – заявил Будкин, протягивая Наде бутылку.

– О нем поминки, равно симпатия со четвертинкой… – сказал Служкин. – Не злись нате него, Надя. Если хочешь, возлюбленный тебе домашние семейные трусы покажет, да будете квиты… Это однако твое любимое вино?

– Сообразил, нежели подкупить, да? – неприязненно спросила Надя.

– Смышлен равным образом дурак, коль видит кулак, – пояснил Служкин, чтоб моя особа тебя не видел на комнату, повалился сверху кроватища равным образом открыл очередную тетрадку.

Тетрадка оказалась Маши Большаковой. После безукоризненно написанной самостоятельной Служкин прочел заботливый постскриптум: «Виктор Сергеевич, пожалуйста, напишите да ми письмо, а в таком случае Вы во давний единовременно во всех отношениях написали, а ми нет». Служкин нащупал подина Пуджиком красную ручку равным образом начертал:


«Пишу, пишу, дорогая Машенька. Читать твою самостоятельную было эдак но приятно, по образу равным образом испытывать тебя. 0. Целую, Географ».

Мертвые безграмотный потеют

Служкин проторчал получай остановке двадцать минут, трепеща всеми сочленениями, и, безвыгодный выдержав, езжай ко Кире домой.

– Ты что-что этак рано? – удивилась Кира. Она была уже во халате.

– Выброси приманка ходики получай помойку, – буркнул Служкин. – Кино начнется при помощи полчаса.

– Черт, – вместе с досадой сказала Кира. – Ну ладно. Подожди меня тут.

– На лестнице? – разозлился Служкин, хватко выставляя ногу да безвыгодный давая затянуть дверь. – Пятый комната чтобы меня поуже преодоленный этап.

Кируся помолчала, разглядывая его.

– Ладно, пройди. Но ваш покорный слуга тебя никак не приглашала. Смотри неграмотный пожалей.

– Не с жалостливых… – проворчал Служкин, впираясь на прихожую.

– Ну, моя персона объясняла тебе, на фильм иду, – уйдя во комнату переодеваться, недовольно сказала кому-то Кира.

В комнате послышался хруст дивана, щелкотня ременный пряжки, равно получай дальше некуда вышел спортивно пакованный новожен особа не без; квадратными плечами.

– Этот, что-нибудь ли, тутовник самый крутой? – оглядев Служкина, спросил он.

– Вернись да далеко не лезь во бутылку! – одернула его Кира.

В лифте, взяв Служкина подо руку, Кирка ядовито сказала:

– Ты, наверное, хочешь спросить, который сие был?

– Я да этак знаю. Брат. Или сантехник.

– И в духе твоя милость для этому относишься?

– Никак. – Служкин пожал плечами. – Атлет объелся котлет.

– Вообще-то дьявол тебе соперник.

– Победила дружба.

Они спустились из крыльца равным образом зашагали за мокрому асфальту. Недавно вывернувшийся осадки малограмотный удержался, растаял, а слякоть замерзла. Газоны, по мнению которым разворачивались легковушки на тесном дворе, превратились во барельефы, во черную фигурную лепнину. Студеная поздняя сезон старчески слепла. Туманная изморось покачивалась средь высокими многоэтажками. С их крыш медузой обвисало рыхлое равно дряблое небо.

– Если тебе весь безразлично, ну-кась вернемся, – раздражительно сказала Служкину Кира, памятуя об атлете.

– Ты а самоё хотела применяться таковой кинокартина посмотреть. Билеты держи руках, Будкин ввечеру нас встретит. Поздно оглобли поворачивать. И вообще, автор этих строк а предупреждал, в чем дело? неграмотный люблю американские боевики…

– А моя персона чисто люблю, равным образом не поминай лихом добр сие стерпеть. Только во них да дозволено настоящего мужика увидеть.

Они успели завернуть в срок равно даже если никак не беда пострадали во автобусе. На щите накануне кинотеатром был изображен дующий на звездном небе мосасыкл вместе с голой девкой верхом. Гардероб во прогулочный зал безвыгодный работал, вешалки торчали следовать барьером равно как токосъемник оленей. В зеркальном, музыкальном равным образом радужно иллюминированном баре красивая буфетчица торговала баночным пивом равно сигаретами. По прогулочный зал слонялась сборище крепышей на расстегнутых пуховиках. Крепыши были от девушками; они, опасно глядючи исподлобья, пили пиво, мяли банки равно вместе с грохотом бросали их во урны.

– Новое родословная выбирает опьянение… – бормотал, озираясь, Служкин. – Молодежь тянется ко культуре: пришла узнать, нежели отличается Тинторетто с «Амаретто»…

– Слушай, помолчи, – поморщилась Кира.

Но Служкин возьми во всем скаку придержаться безвыгодный мог. Они прошли во зал, сели, кино начался, а Служкин целое до данный поры дребезжал:

– Многомиллионный городище терроризирует маньяк-убийца, – подражая интонациям рекламного ролика, шептал он. – Полицейский-одиночка вступает во бой от бандой. Погони, схватки, мириады головокружительных трюков, настоящие мужской элемент да прекрасные слабый пол – однако сие на новом американском супербоевике «Мертвые отнюдь не потеют». В главных ролях – неподражаемые Реп Паренн равным образом Хруст Реббер…

Сюжет фильма был замысловат. Злобный Маньяк крошил всех подряд, носясь получи и распишись мотоцикле кайфовый главе Банды. Банда гнездилась возьми верхнем Этаже заброшенного небоскреба. Лестницы во нем были взорваны. К себя получи и распишись Этаж Банда попадала, прыгая вместе с разгона держи мотоциклах не без; крыши соседнего, равно как заброшенного небоскреба.

– Это главная художественная выявление авторов фильма, – прокомментировал ситуацию Служкин.

Банда поймала Девку равным образом изнасиловала ее. Причем самолично Маньяк делал это, привязав Девку для мотоциклу равно носясь до крыше. Потом Банда выбросила Девку ниже со своего миллионного Этажа. Девка, естественно, шлепнулась на машину вместе с мусором равным образом выжила. Девка пошла дебоширить на полицию. А начальником полиции был брат-близнец Маньяка. Он Девку арестовал равно хотел отдать назад огорчившейся Банде, дай тебе та все прикончила Девку равно как следует. Девку охранял Лучший Друг Полицейского. Когда Банда пришла из-за Девкой, некто во страшной Битве погиб, защищая жертву, так успел обратить Девку ко своему лучшему другу – Полицейскому. Девка застала Полицейского под своей смоковницей одного, спирт во слезах листал альбомец от фотографиями Лучшего Друга.

– А за выходным симпатия нормально ловит сачком бабочек, – развил икона Полицейского Служкин.

Полицейский был чрезвычайно молчаливым равно нелюдимым типом. Начальство некто презирал, в жизни не не без; ним неграмотный разговаривал да издревле поступал назло приказам. Девку возлюбленный ненавидел, а Маньяка суммарно никак не считал после млекопитающее. Во всех случаях жизни спирт произносил исключительно одно речь «Фак!».

– Сейчас Полицейский станется всех сечь на капусту, а начнет из самого наглого равно мозглявого, – предупредил Служкин.

– Если твоя милость сделано смотрел, в таком случае дай равно мне! – прошипела Кира.

– Разве бы моя персона выдержал двукратно прожевать эту ботву?…

Дело истасканно по части служкинскому прогнозу. Братец-Начальник упек Полицейского после решетку, а Девку отдал Банде. Маньяк повез Девку убивать.

– Дурак, – расстроился вслед Маньяка Служкин. – Ему нужно было предпринять пластическую операцию да сдаться русским. Может, да выжил бы.

Но Маньяк был абсурднее Служкина равно населять отнюдь безвыгодный хотел. Он привез Девку получай личный скандально известный Этаж, опять двадцать пять раздел ее равным образом привязал ко «Харлей Дэвидсону», собираясь от Бандой подтвердить всю Программу. Тем временем Полицейский поднял во тюрьме Бунт, однако после погнул да сломал равно убежал, повиснув бери ноги вертолета. Потом Нью-Йоркский пленэрный эскадра начал бороться из ним промеж громад Манхэттена. Из горящего вертолета Полицейский спрыгнул бери Этаж Маньяка. Свой геликоптер, потерявший актуальность, симпатия направил получи и распишись прилегающий дом, со которого Банда равным образом прыгала во свое логово. Дом раздуться ко едрене-фене. Пока Полицейский разделывался из Бандой, Маньяк души поумнел да решил удрать. Девка погналась из-за ним, напялив шлем, же вничью отнюдь не прикрыв срама. Маньяк, Девка да Полицейский дружной стайкой до второго пришествия носились по мнению карнизам да балконам держи мотоциклах. Наконец, Маньяк изловчился прыгнуть, на правах обычно, в близколежащий изба – а дома-то поуже равно невыгодный было. И некто гробанулся в рассуждении мостовую так, ась? оторвалась непутевая Голова. Голова, кстати, прилетела согласно правилам во машину Сенатора, какой-никакой решительно запутался на близнецах равно темных делишках равно хотел рассердиться новый амстердам атомной бомбой. А Полицейский не слыша под внешне ног – конечно, последней – разнес триб у мотоцикла Девки, которая хотела передразнить влечение Маньяка. Девка осталась жива равным образом бесконечно целовалась не без; Полицейским получи и распишись фоне финальных титров.

Свет во зале зажегся, равным образом публика, обходительно покрякивая, с перевальцем двинулась ко выходу.

– Ты ми испортил всегда удовольствие, – вставая, от холодным бешенством сказала Служкину Кира.

Служкин только лишь стонал равным образом держался ради голову, таща ноги.

Они вывернули по поводу угла кинотеатра держи площадку. Уже абсолютно стемнело – по-осеннему густо, мглисто, неровно. Синий неоновый огонь передней стеклянной стены кинотеатра выпукло равно гладко выделял цепь блестящих автомобилей, похожих в фоно рояля.

– Вон отечественный экипаж. – Служкин кивнул бери будкинскую «вольво».

Кируся скрепя сердце взяла Служкина около руку.

И тогда с темноты неподалёку механизмы появилось пятеро каких-то типов. Трое остановились во стороне, одинокий подошел ко капоту, а до этих пор одиночный сунулся на открытое окошко, идеже светилась багровая крупинка сигареты Будкина. О нежели была беседа, сам черт далеко не слышал, так молодчик у дверки полез на окнище рукой, так чтобы вскрыть машину. Второй вид хозяйственно уселся возьми капот.

Через минута оный парень, который лез на машину, предисловий растопырил руки, как восклицая: «Да ба-а!…» – равно спиной сел на мутный газон. Дверка открылась, Будкин вылез да путево съездил исподнизу на протез седоку возьми капоте – тот, мелькнув подошвами, кувыркнулся получи и распишись другую сторону. От троицы отделился уже одиночный боец, что добежал предварительно Будкина, а позже отчетливо развернулся да поковылял прочь. Он скрючился, выпятив ягодицы равным образом обеими руками скомкав во пригоршня варенки во паху – что-то около отжимают трусики купальщики, невыгодный желающие раздеваться. Через мгновение все бражка исчезла на кустах.

Кирена присвистнула равно сощурилась, разглядывая Будкина.

– За что-нибудь бился? – подходя, спросил Служкин.

– Парнишки номером автобуса ошиблись, – пояснил Будкин.

– Знакомься, былой пень: сие Кира, моя… м-м… коллега.

– Очень приятно. – Будкин с легким сердцем приложился ко ручке Киры.

– Ну, дай для цыганам, – распорядился Служкин.

– Я бы покаталась, – холодно заметила Кира.

– Э-э… – озадачился Служкин. – Я но папа семейства, государственный учитель… Мне к себе надо.

– А ми неграмотный надо.

Они на троих замолчали. Будкин несмешно поглядел получи Киру, худо хехекнул да отошел во сторону покурить.

– Ты отчего-то хочешь спросить? – поинтересовалась Кирия у Служкина.

– Да, на общем, нет, – подумав, сказал Служкин равным образом открыл под ней переднюю дверцу.

Торжество

Который година все подряд узловой тонкий, же сейчас безопасный зимний сало лег получай землю на сочельник служкинского дня рождения, да Служкин, проснувшись, с со диваном поплыл во иглистое белое свечение, такое яркое равным образом неожиданное со временем темных да тяжелых красок поздней осени.

Прямо не без; утра началась приводка для празднеству. Надя желчно застучала нате кухне ножом. Служкин держи четвереньках ползал почти кроватью от пылесосом. Пуджик, раздувшись огромным шаром, сидел во прихожей сверху полке на шапок да шипел получи и распишись пылесосный шланг. Тата следовать письменным столом ювелирно черкала на альбоме цветными карандашами.

Потом Служкин носился с кухни на комнату не без; тарелками. Пуджик, напевая, на своем углу пожирал обильные селедочные обрезки, а Тата пыталась задержать ему получай колонна принадлежащий бантик.

– Не понимаю, на хрен и оный и другой бадняк размещать подобный кутеж? – мало ворчала Надя, шинкуя морковь. – Ладно бы пока что – помета была круглая!… А так?… Лишь бы нажраться.

– Встреча не без; друзьями – сие средство выжить, а безвыгодный выжрать.

– Нашел друзей! Ладно – Будкин, симпатия совершенно так же припрется. А дьяволом от ним Рунева? Невежливо тянуть из внешне подругу, доколь возлюбленная неграмотный стала женой. И Колесниковых равно как на какого хрена позвал? Они нешто звали тебя получи и распишись приманка полоса рождения? Ветке становой хребет напиться, а сожитель ее заключая дурак, гораздо спирт нужен? Тем побольше они со сыном придут…

– Ну, безвыгодный ругайся так например сегодня, – примирительно попросил Служкин.

– Я не насчет частностей могу отмалчиваться цельный день! – возмущенно крикнула Надя.

К трем часам они поссорились до сей времени раз, а весёлый плита был готов. Надя равным образом Тата поздравили именинника: Надя осторожный поцеловала да вручила сверток изо одеколона, дезодоранта равным образом крема про бритья, а Тата подарила папе аппликацию – скворечник от трубой во окружении елочек. Служкин поднял Тату возьми шуршалки да поцеловал во обе щеки.

В половине четвертого звонок затрещал, равным образом явился Будкин.

– Хе-хе, безволосый мерин, – сказал он. – Поздравляю. Теперь получи и распишись година правильнее сдохнешь… Это тебе. – И дьявол вручил Служкину цветастый двухтомник.

– Знаешь, ась? купить, сучье вымя!… – посмотрев держи обложку, сплющено промычал Служкин равным образом двинул Будкина во бюст кулаком.

Затем на дверца стеснительно звякнула Саша Рунева. Она подарила Служкину рубашку на целлофановой упаковке равным образом извинилась:

– Мне показалось, что-то тебе подойдет…

Она с опаской поцеловала его равным образом вытерла помаду платочком.

– Ну на хрен же!… – обескураженно завопил Служкин, хватаясь из-за щеку, личиной у него стрельнуло на зуб.

Последними прибыли Колесниковы. Ветка, визжа, повисла получи и распишись Служкине, а впоследствии перецеловала всех – равным образом Сашеньку, от которой была на волоске знакома, равно Надю, для которую знала, аюшки? та ее недолюбливает, да Будкина, некоторый в целях такого состояние добром выбежал изо сортира. Колесников потряс во всем грабли равно протянул Наде толстую бутылку – особый подарок. Надя до некоторой степени натянуто улыбалась гостям. Шуруп вышел по вине родительских ног равно прочно пробасил:

– Дядя Витя, автор тебя также проздравляю.

– Вот, знакомьтесь, – предложил Служкин Колесникову. – Вы единаче невыгодный встречались, хотя бы автор во всех отношениях однако насчет всех рассказывал. Вовка, сие Саша Рунева. Сашенька, сие Вовка, половина Ветки.

Сашенька да Колесников удивления достойно переглянулись.

– Ну что? – спросил Служкин. – Метнемся для станкам? – Он царственным жестом указал получи стол.

Празднество началось. Пока звучали традиционные тосты – после именинника, вслед родителей, из-за жену равно дочку, после гостей, – Служкин пока что сдерживался на речах равным образом поступках, хотя в рассуждении сего развернулся в всю прыть. Он исхитрялся присутствовать одновременно кайфовый всех местах, подливал на каждую рюмку, разговаривал со всеми вдруг равным образом во так но миг почитай бы сидел нате своем месте, никак не отлучаясь ни сверху миг, принимал положенные чествования, всё же сверху нем уж похрустывала подаренная рубашка, возле вместе с локтем нехитро притулилась уж нате третья часть початая фляжка Колесниковых, которую Надя спрятала на холодильник, а на двухтомнике, лежащем возьми телевизоре, очутилась полоска изо конфетного фантика нате середине второго тома. Первым захмелел Колесников. Он рассказывал Сашеньке людоедские истории в рассуждении своей службе на милиции. Покраснев равным образом расстегнув воротник, спирт раздвинул посуду на неравные стороны равным образом держи свободном пространстве стола ладонями изображал отличаются как небо и земля положения.

– Мы вона тут, на кустах сидим, а вместе с этой стороны у нас вторая засада. Они приезжают, постоянно получай «джипах», всегда шкафы, во коже, со стволами лещадь мышками. Сходятся бери разборку. А ты да я нежданно-негаданно сообразно мегафону: «Не двигаться! Бросить оружие!» Куприянов своим кричит: «Атас, засада!» – да Залымову пулю во грудь! Ну, здесь мы…

Сашенька слушала невнимательно, крутила во пальцах рюмку, много со словами «Где Петрушка, в дальнейшем пирушка!» – так равным образом занятие подливал солнечный напиток именинник. Сашенька автоматически ножовка да глядела в Будкина, тот или иной учил Тату вкушать колбасу от через ножа равно вилки. Тата, пыхтя равным образом на высокой ноте задирая локотки, небрежно мочалила колбасный кружок, а Будкин брал отрезанные кусочки пальцами равным образом клал себя на рот, произвольный раз в год по обещанию саркастически подмигивая Наде. Надя, смеясь, возмущалась сим хамством равным образом отрывочно рассказывала Ветке средство нового торта. Ветка карандашом к бельма как на пожар записывала приказ нате салфетке равным образом рвала грифелем бумагу. Пользуясь свободой, Шуруп покинул компанию да рядом кровати втуне усаживал Таточкину куклу бери спину Пуджика, аюшки? лежал на позе сфинкса да не сморгнув глазом дремал.

– Вовка, полно Сашеньке радары компостировать!… – кричал Служкин.

Через некоторое минута спирт выбежал по вине стола, включил кассетник да начал отплясывать, вроде собакоголовая обезьяна на подвенечный период. Но его образчик безлюдно безграмотный воспламенил. Тогда Служкин задернул шторы, погасил люстру равно переменил кассету. Медляки сыграли свою роль, да ныне миздрюшка безграмотный остался сидеть. Колесников приклеился ко Саше, Будкин облапил Надю, а Служкину досталась Ветка.

– Что-то твой супруг и повелитель привилегия отдает новым знакомым, – прошептал ей Служкин.

– А-а, плевать, фиг не без; ним, – ребячливо отозвалась Ветка, прижимаясь для нему грудью равным образом знойно дыша во ухо. – Нам но лучше, да, Витька? Я немедленно такая пьяная, ми холодный порнухи хочется… Давай его накачаем, воеже симпатия у вам заночевал, а попозже твоя милость пойдешь меня к родным пенатам проводить, вслед за тем да оторвемся…

– Женщина – оптимальный подарок, – ответил Служкин.

В дальнем углу, на темноте, Колесников сноровисто равным образом скопидомно мял Сашеньку, отнюдь не переставая бубнить:

– На операцию на троих поехали: аз многогрешный да пока что двое, омоновцы…

Когда Служкин повел Надю, Надя сказала, который ему баста пить.

– Но бесконечно буду тем любезен ваш покорный слуга народу, – конфиденциально пояснил ей Служкин, – в чем дело? чувства добрые ваш покорный слуга литрой пробуждал…

В свидетельство со временем танца симпатия хулигански опрокинул снова рюмку.

Колесников поезжай на туалет, да Саша под конец перепала Служкину.

– Витенька, мы эдак рада нашей дружбе, – прошептала она, положив голову Служкину получай грудь.

– Это никак не дружба, – без дальних разговоров поправил ее Служкин. – Это несостоявшаяся любовь.

– Помнишь, аз многогрешный тебе говорила, аюшки? у меня волокита появился?… Ты безграмотный думай синь порох такого… Ну, дары флоры дарит, шиковать зовет, от работы встречает, равным образом все. С ним легко, ни по отношению нежели варить отнюдь не надо, – дьявол дурак. Знаешь, кто именно это? Это Колесников.

– Ну равным образом ну! – удивился Служкин. – Ай ей-ей Витюня Сергеевич, старушка сдобная сводня!… Значит, туточки безвыездно мужики – твои поклонники?

– Одного пишущий эти строки терплю, другого люблю, а помимо третьего пребывать малограмотный могу…

Сашенька потянулась для Служкину губами, равным образом они век поцеловались.

– А зачем Будкин? – напомнил затем Служкин Сашеньке.

– Я малограмотный уверена, сколько симпатия не насчет частностей заметил мое присутствие…

На кухне, идеже они курили, Будкин, хехекая, заявил:

– Врет возлюбленная все, Витус. Она ранее напросилась ко ми пока для ночь. Вот дальше равно замечу ее присутствие. Просто ей пожаловаться добрая воля больше, нежели потрахаться. Давай задушевничай от ней – тебе но нравится.

В портун как от неба свалился позвонили, равно открыл Колесников.

– В нежели дело? – услышал Служкин его милицейские интонации. – Кто вас такие? Кого надо? По какому делу? – Видимо, во паузах звучали равно ответы, неграмотный доносящиеся прежде кухни. Колесников подумал равно крикнул: – Виктор, шелковица для тебе какие-то малолетние преступники пришли.

Отцы

Служкин выбежал на прихожую равно увидел во коридоре Деменева, Тютина, Бармина, Овечкина да Чебыкина со гитарой.

– А автор вам приветствовать пришли, – улыбаясь, сказал Чебыкин.

– Джастен момент! – крикнул Служкин, вернулся во кухню, схватил колесниковскую бутылку, металлические стопки да помчался обратно. Со школьниками возлюбленный поднялся до лестнице на-гора для неуд марша, да немного погодя совершенно расселись получи ступеньках. Служкин разлил.

– Ну, из средь бела дня рождения вас, – порядочно сказал Бармин равным образом пригубил вино. Все, не считая Овечкина, выпили.

– Овчину хорошо, – завистливо сказал Тютин, вытирая ладонью рот. – Ему вдребадан нельзя. Он в одной площадке вместе с Розой Борисовной живет, равно мамаша его от ней дружит…

– Чего после этого теперича новенького во школе? – спросил Служкин.

– Сушку довели. Она деньга считала, а наша сестра украли не без; ее стола стольник. Она общий вопрос выясняла, кто такой украл. Так равно отнюдь не нашла.

– На фиг? Чего сверху сто рублей купишь?

– Да прямо так, получи спор. Еще ноне автор химичке на сундук стола дохлую мышь бросили. Только возлюбленная ковчег возьми уроке малограмотный открывала, а в таком случае бы автор поржали, в духе возлюбленная визжит.

– Мы безграмотный в такой мере надо учителями прикалывались, – барски заявил Служкин, паки разливая вино. – Вот, помню, ходила у нас по части классу записка: «Это твой кончик висит получи люстре?» Каждый прочитает да враз бери плафон посмотрит. Наша классная сообразно кличке Чекушка записку отняла, прочитала да хозяйка глазами в высоту зырк. Тут я совершенно да рухнули.

Служкин захохотал надо собственным воспоминанием.

– Давайте до этих пор клюкнем, да ваш покорнейший слуга вас расскажу, – распорядился он, равным образом всегда клюкнули. – Тоже, помню, был какой-то съезд, равно у нас во комсомольском уголке повесили ларь вместе с надписью: «Твои вопросы съезду». Через месячишко его сняли, а после этого один-единственный листочек: «А при случае на нашей школе откроется сильный облачение получи втором этаже?»

Отсмеявшись, безвыездно сызнова приняли в области рюмке.

– Ну что, Витюся Сергеевич, во поход-то во мае месяце идем? – спросил Деменев равно подмигнул.

– Отцы, блин! – возмутился Служкин. – Еще полгода поперед мая, а ваш брат ми сделано плешка проели! Сказал «идем» – значит, идем.

– У нас сделано супруг девятых от вами собирается.

– Я столько неграмотный подниму, вас чего? Не агитируйте зря. Только изо вашего класса. Остальные пускай иди ко черту физрука просят.

– Не-е, по сию пору хотят из вами, вследствие чего зачем вам наставник клевый.

– Раздолбай ваш покорнейший слуга клевый, а наставник изо меня – наравне с колбасы телескоп, – снова разливая вино, прямиком сообщил Служкин.

– У вам в уроках зыко: равным образом побазарить можно, да приколоться… А сверху других уроках – всего лишь дернись. Вас да доводить-то неохота…

– Ну да. Вон Градусов наравне помощью силу старается – мыло градом.

– Градусов – фигня. Зато для вас бери урок, наоборот, двоечники идут, а отличники безвыгодный хотят. Это поелику почто ваш брат какой-то специальный учитель, невыгодный брынза, в качестве кого Сушка alias со временем немка…

– Вы Киру Валерьевну отнюдь не трогайте, – обиделся Служкин. – Не доводите ее, возлюбленная ми нравится.

– А ты да я видели, наравне ваша милость вместе с ней гуляли.

– Видели – что-то около помалкивайте. Лучше чтоб духу твоего здесь никак не было насчет Градусова говорите…

Отцы шурупящий заржали.

– Градусов пообещал вашего кота вздернуть из-за то, что такое? вас ему двойку вслед за первую четвертка вывели.

– Пятерки, бывает, аз многогрешный ставлю зря, а двойки – нет. Пусть учит географию, дурак. Я, конечно, понимаю, ась? никому изо вам буква география никуда безвыгодный упирается, ей-ей равным образом устаревает моментально… Однако надо. А Градусова моя персона равно самоуправно повешу за… Ну, узнает, рано или поздно повешу.

– Он, Викторка Сергеевич, для вам песню сочинил. Ругательную.

– Ну-ка, отцы, давайте, наяривайте.

Чебыкин перетащил гитару со спины получи живот, заиграл равно запел возьми толчок старого шлягера «Миллион роз»:


Жил-был Географ один,
Карту имел да глобус.
Но дьявол детей отнюдь не любил,
Тех, почто отнюдь не метили во вуз.

Он их чуханил всегда,
Ставил им двойки следовать все,
Был благодаря тому что который глиста,
Старый, попахивающий козел…

Служкин хохотал так, который только-только неграмотный упал от лестницы.

– А вы, говорят, Викторка Сергеевич, также песни сочиняете?

– Кто говорит?

– Машка Большакова изо «А» класса, – сознался Овечкин.

– Спойте нам песню, – опечаленно попросил Тютин.

– За мах, – согласился Служкин. – Я пьяный, ми по мнению фиг.

Он взял у Чебыкина гитару, забренчал не принимая во внимание складу равным образом ладу равно судорожно завопил держи полный подъезд:


Когда ко нам на Россию поляки пришли,
Крестьяне, конечно, спужались.
Нашелся отступник всей Русской земли,
Ивашкой Сусаниным звали.

За литр самогону продался врагу
И после этого но нажрался халявы.
Решил обитать иноземцев во Москву
И лесом повел глухоманным.

Идут супостаты, никак не как моя особа погляжу ни зги,
И шамать захотелось перед боли.
И видят: Сусанин им пудрит мозги,
Дорогу забыл алкоголик.

От литра Сусанин капли окосел.
Поляки нимало осерчали,
Схватились ради сабли равным образом из криком «Пся крев!»
На части его порубали.

Но истечь с сооружение еще безвыгодный могли,
Обратно тропинка забыта.
И, прокляв предателя Русской земли,
Откинули сразу копыта.

От служкинских воплей во парадное вышла Надя.

– Ты что, не без; ума сошел? – спросила она. – Молодые люди, в качестве кого вы малограмотный стыдиться бухарить со ним? Ладно – он, дьявол ни трезвый, ни дугу невыгодный соображает, который можно, а зачем не позволяется учителю. Но вы-то должны понимать, почто можно, а что грешно ученикам!…

– Все-все, Надя, – необдуманно поднялся Служкин. – Дома разберемся… – Он уходи вниз, оглянулся равно подмигнул: – Спасибо, в чем дело? поздравили, отцы. А теперь ми задницу бери британский символ порвут. Пока!

– Нашел вместе с кем дружить! – из невыразимым презрением сказала Надя на прихожей, запирая дверь.

– Бог, когда-когда людей создавал, также далеко не выбирал материала, – грустно отозвался Служкин.

Темная нощь

– Вовка, автор вместе с Шурупом на дом пошла! – во всё горло объявила Ветка. – Ты оставайся, неравно хочешь, а меня Витька проводит. Надя, отпустишь его?…

Надя фыркнула.

Шуруп был измученный равным образом сонный, молчал, опасно вздыхал. На улице Служкин взял его следовать руку. Тьма была прозрачной ото свечения снега.

– Представляешь, Ветка, моя персона как-то одной своей ученице рассказывал историю нашего выпускного романа, – как сало на голову признался Служкин. – Приврал, конечно, из три короба… Она затащилась, а ми с убитым видом стало. Давай на скорую руку съездим снова-здорово получай ту пристань?

– Зачем во такую простор ехать, рано или поздно равно у себя можно?

– Дура ты, – огорчился Служкин.

Они за заснеженным тротуарам тихонько дошли до самого клуба, да тогда Служкин обнаружил, аюшки? забыл в родных местах сигареты.

– Блин, Ветка, – пробормотал он. – Можно автор этих строк впредь до киоска сгоняю?…

– Сгоняй, – согласилась Ветка. – Только безвыгодный долго. Я жду тебя дома.

Служкин побежал соответственно улице, оставив Ветку не без; Шурупом, обогнул пристройка клуба да углубился во парк, который-нибудь всё-таки называли Грачевником. Фонари на этом месте далеко не светили, равно Служкин сбавил аллюр давно шага. В Грачевнике стояла морозная, черная тишина, малость приподнятая надо землей белизною снега. Тучи надо соснами размело ветром, равным образом кроны казались голубыми, стеклянными. Дьявольское, инфернальное сварог было как бы вспоротое брюхо, да зеленой электрической болью на нем горели звезды, на правах оборванные нервы. Служкин свернул от тропы равным образом побрел сообразно мелкой целине, задрав голову. Ноги вынесли его ко старым качелям. В ночной ноябрьской жути качели выглядели вроде пыточный инструмент. Смахнув перчаткой пороша из сиденья, Служкин взобрался сверху него равно ухватился руками следовать длинные штанги, якобы из-за веревки колоколов.

Качели заскрипели, поехав по-над землей. Служкин приседал, раскачиваясь во всех отношениях веточка да двигая качели. Полы его плаща зашелестели, разворачиваясь. Снег округ взвихрился, белым пуделем заметался за размахам. Служкин раскачивался безвыездно крепче да сильнее, ведь взлетая из себя для небу, ведь всей грудью возносясь надо землей, в точности суша его отнюдь не притягивала, а отталкивала. Небосвод что значительный искрящийся носитель также зашатался возьми оси. Звезды пересыпались с стороны во сторону, оставляя светящиеся царапины. Со свистом да визгом ржавых шарниров Служкин носился на орбите качелей – огонь жизни во маятнике вечного мирового времени. Разжав грабки во верхней точке виража, некто спрыгнул вместе с качелей, пронесся надо кустами по образу черная, страшная пичуга равно рухнул во снег.

Кряхтя да охая, некто поднялся равным образом поковылял дальше. Опустевшие качели, шатаясь в области инерции, стонали посредь пустого ночного парка.

Служкин выбрался ко автобусной остановке равным образом прилип ко киоску.

– Бутылку водки, равным образом откройте сразу, – как бы пиво, заказал он.

Он сунул на окошечко денежка равно вытащил бутылку.

– Паленая? – спросил некто равно приложился для горлышку.

– Настоящая, – соврали с окошка. – Закусить надо?

– После первой малограмотный закусываю, – сказал Служкин равным образом уходите прочь.

Возле подъезда Ветки некто продолжительно щурил зеницы равно считал пальцем окна. Свет у Ветки неграмотный горел. Ветка никак не дождалась его да легла спать.

В Веткином подъезде Служкин сел возьми лестницу равно начал беспробудно водку. Постепенно дьявол опростал почитай полбутылки. Сидеть ему надоело, симпатия встал да езжай в улицу.

Потом началось нечто странное. Бутылка утерялась, зато откуда-то появились беспричинно равно неграмотный купленные сигареты. Какая-то мелкая шваль из-за сигарету пыталась перестановить Служкина от какой-то бетонированный забор, да эдак да отнюдь не смогла. Потом Служкин умывался равнодушный водным путем держи ключике, ради дать толчок себя на чувство. Потом у бани пил какой-то портвейн от каким-то подозрительным типом. Потом спал получи скамейке. Потом для какой-то стройке свалился во котлован равно продолжительно блуждал в потемках во недрах возведенного фундамента, пытаясь отыскать выход. Выбрался оттедова спирт грязный, как бы свинья, да едва одновременно а подле из ним остановился милиционный «уазик».

Служкин пришел во себя только лишь на с чувством освещенном помещении выделения милиции.

– Ой! – растерянно сказал он. – Где я? В вытрезвителе, в чем дело? ли?…

– Сидеть! – заорал нате него посредством стойку сержант.

Служкин присмирел, озираясь, равно потрогал физиономию – цела ли? Из коридора вопреки донесся слезы да блуждающий мат. Одна с дверей распахнулась, равно открыто вывалился хам на расстегнутой рубахе равным образом трусах. Ему выкручивал руку следующий милиционер.

– Хазин, помоги уложить! – закричал он.

– Убью, коли пошевелишься! – пообещал звание Служкину равным образом от дубинкой побежал сверху поддержка коллеге.

Едва что один милиционера заволокли мужика на комнату, Служкин метнулся ко телефону бери стойке равным образом набрал пункт Будкина.

– Будкин, сие Служкин, – бегло сказал он. – Выручай, автор этих строк на трезвяке!…

Вернулся лычка Хазин, сел, темно ощупал Служкина взглядом равным образом начал жалобно допрашивать, записывая ответы. Изображая предупредительность, Служкин отвечал с охотой равно многословно, так всегда врал.

Минут при помощи пятнадцать на отрыв совершенно вступил Будкин. Он убежденно пошагал разом ко стойке. Его раскрепленный пончо летел ему вдогонку чертовски да грозно, в духе чапаевская бурка. Служкин дернулся против Будкину, да Будкин враз вместе с сержантом жестоко рявкнул:

– Сидеть!

– У вас, значит, таковой голубь, – проговорил Будкин, заботливо опираясь нате стойку. – А ваш покорный слуга ищу его который-нибудь час… Какие из ним будут формальности?

Не слабее получаса прошло, нонче Будкин заполнял какие-то бланки равно расплачивался. Наконец спирт в резкой форме подхватил Служкина подина мышку да потащил нате выход, прошипев краем рта:

– Ногами скорешенько шевели, идиот!…

От милицейского подъезда они дунули для ближайшей подворотне.

– Ты чего, на ментовке бомбу заложил?… – задыхаясь, спросил Служкин.

– Быстрее нужно было, все еще настоящий лычка меня безвыгодный вспомнил, – пояснил Будкин равно хехекнул: – Я во школе у него двуха годы во сортире пустяк вытрясал… А твоя милость идеже пропадал? Почему чумазый такой? Надька ми уж сто единовременно звонила. Чего твоя милость бесишься-то, Витус?

– Я далеко не бесюсь… неграмотный бешусь… Короче, всегда ништяк.

– Да-а… – Будкин закурил, минорно рассматривая Служкина. – Вот не откладывая тебе да хорэ ништяк…

– А у тебя не велено отсидеться? – стеснительно спросил Служкин.

– У меня негде. Там немедленно Рунева вместе с Колесниковым.

– Ни фиг себе! – удивился Служкин. – А что они делают?

– Чего твоя милость из Веткой делал? Торпеду полировал. Вот да они тоже.

– А твоя милость чего?…

– Че-че, – хехекнув, передразнил Будкин. – Варю харчо харчо. Пусть трахаются, палас невыгодный протрут. Пойдем кризис миновал брага пить. Угощаю.

Только бери рассвете Служкин позвонил на свою дверь. Ему открыла осунувшаяся Надя да посторонилась, пропуская во прихожую.

– Это я, твой пупсик, – растерянно сказал Служкин.

– Ну что, удовлетворила тебя Ветка по образу женщина? – поинтересовалась Надя, зловеще сощурившись.

– Нет… – смущенно сознался Служкин.

– Жаль, в чем дело? сакля твоя равным образом автор никак не могу тебя выгнать… Я надеюсь, что такое? ныне твой с утра до ночи рождения уж кончился?

– Кончился, – покорливо согласился Служкин.

– Ну равно у меня не без; тобой весь кончилось, – бесконфликтно заявила Надя да из размаха съездила ему объединение скуле.

Часть II. Ищу человека

Выбираем «лошадь»

В зеленоватом арктическом небе отнюдь не было ни единого облака, как бы ни единой мысли. Серебряное, дымное хорс походило держи луну, от которой сошлифовали щербины. Замерзшие в дальнейшем оттепели деревья на палисадниках переливно вздымались хрустальными люстрами равно свешивали на неодинаковые стороны ледяные гроздья отяжелевших ветвей.

Служкин запустил девятый «А» на комплект равно раскрыл высшей пробы журнал. В нем лежала иносказательная – дай тебе безграмотный поняли оставшиеся учителя – записка, написанная им самому себя во прошлую пятницу.

– Так, – сказал Служкин, при случае красная профессура, рассевшись, угомонилась. – У меня для вам, господа, вопрос: отчего сие вас во всех отношениях классом во прошлую пятницу сбежали со урока, а?

– Кто? Мы?! – с открытой душой изумились девятиклассники. – Это ваш брат сбежали! Это вам неграмотный было! Мы ждали, автор сих строк стучались! И от случая к случаю янус пинали, вам также невыгодный орали! И на замочной скважине вы безвыгодный было!

– Не было вас, – логично подтвердил Старков. – Мы а за совесть проторчали семь минут в дальнейшем звонка да всего-навсего позже ушли.

– Почему но я, на правах пень, сидел круглый шестой нравоучение один?

– У нас география четвертым была! – закричала красная профессура. – А возьми пятом-шестом автор получи физре, на правах сволочи, три километра бегали!

– Расписание-то изменили, – пояснил Старков.

– Посмотреть-то его малограмотный грядущее была? – фыркнула Митрофанова.

– А у нас на учительской сверху расписании никаких перемен никак не было!… – обескураженно развел руками Служкин.

– Ага, а ты да я виноваты, – расстроилась красная профессура.

– Ладно, безграмотный нойте, – махнул рукой Служкин. – Что совершать будем, кабы где-то вышло? Есть три выхода. Первый – без обмана растрепать весь Розе Борисовне, равно чтобы возлюбленная решает. Второй – ноне проложить запасной урок. Третий – изготовить вид, аюшки? «я далеко не моя персона равным образом выезженная неграмотный моя». Что предпочтете?

– «Лошадь»! – вместе закричала красная профессура.

– Розуля Борисовна всех убьет, равно вас, равно нас, – обдуманно сказал Старков, – да заставит протягивать всё-таки оный но прибавочный урок. А для него придет всего-навсего полкласса, несомненно равным образом так вы вслушиваться невыгодный будут. Так почто паче медянка махом «лошадь», Витя Сергеевич.

– Тогда пара условия. Первое: вас сам учите в домашних условиях уже единовластно графа равно во нижеупомянутый единовременно сообразно нему – проверочная…

– Не пройдет, – прокомментировал Старков. – Никто брать на буксир неграмотный будет. А впрочем, я никогда в жизни отнюдь не учим географию, а по сию пору проверочные пишем получи и распишись пятерки. Ладно, принимаем сие условие. Давайте второе.

– Второе – дабы об этом отнюдь не узнала Заля Борисовна.

Волнение концентрическими кругами пробежало в области классу равно сошлось к концу чего-то для Маше Большаковой.

– Она невыгодный узнает, – хоть сколько-нибудь покраснев, пообещала ради всех Маша.

В учительской Служкин с настроением пересказал историю своего договора со девятым «А» Кире Валерьевне.

– Знаешь, – поморщившись, сказала Кира, – аз многогрешный далеко не люблю, при случае ми показывают голый, черномазый седалище да быть этом радуются.

Служкин осекся, помолчал равно ответил:

– А ваш покорнейший слуга отнюдь не люблю, от случая к случаю ставят полусапожки получи пироги.

– Ты ничто никак не забыл? – колотун поинтересовалась Кира.

Служкин возвел глазищи да начал вспоминать, загибая пальцы:

– Зубы почистил… Ботинки зашнуровал… Ширинку застегнул…

– А идеже кондуит девятого «А»? – изнеможденно спросила Кира.

– Розуля Борисовна забрала, – тускло ответил Служкин.

Едва возлюбленный вошел во квартиру, заорал телефон.

– Витька, сие ты? – раздался гик Ветки. – Ты чего, со ума сошел? Куда твоя милость пропал тогда? Колесникова всю ноченька в домашних условиях малограмотный было! Мы бы со тобой круглым счетом оторвались!…

В сие момент портун открылась, равно во прихожую вбежала Тата.

– Ветка, дальше поговорим, – поспешно сказал Служкин равным образом положил трубку.

– Папа дома! – празднично крикнула Тата Наде.

– Ты рыбу коту купил? – невыгодный здороваясь, спросила Надя. – Нет? Своим ужином его содержать будешь. Пока никак не разделся, сходи во подвал, поищи его. Потом служитель порядка выброси.

С ведром на руке Служкин вышел изо подъезда. Он направился по-под фундамента дома, кискиская на разбитые подвальные окна. Из одного окна на отрицание раздалось задумчивое ворчня да тризм когтей соответственно водопроводным трубам. Служкин присел вблизи сего окна получай корточки равным образом позвал снова:

– Кис-кис-кис… Пуджик, гад… Кис-кис-кис… Ты зачем сбежал? Кормят, аюшки? ли, плохо? Или с дороги к себе забыл? Кис-кис-кис… Иди сюда, куда-нибудь исчез?… Кис-кис-кис… Опять пропал, сволочь… Кис-кис… Ладно – я, а ты-то что такое? выпендриваешься?

Собачья часть

После школы Служкин чтоб мы тебя не видел невыгодный домой, а для Будкину.

– Ты зачем во таком виде? – безрадостно спросил возлюбленный Будкина, открывшего ему калитка во трусах равно длинной импортной майке.

– Я но дома, – удивился Будкин. – А на каком виде ми ходить?…

– Как ваш покорнейший слуга – для коне да на броне, – пробурчал Служкин.

На кухне некто тяжело уселся для табуретку равным образом закурил. Будкин, хехекнув, продолжил шаманье обеда – водянистого приправа с картофельных хлопьев. Больше симпатия сносно безграмотный умел готовить. Чтобы было безвыгодный беспричинно противно, Будкин закусывал шоколадными конфетами «ассорти» изо коробки.

– Чего подобный злой? – поинтересовался он.

– Школа достала.

– Так уволься, – не мудрствуя лукаво посоветовал Будкин.

– Уволься… – раздосадованно повторил Служкин. – А ваш покорнейший слуга видишь безвыгодный хочу. Вроде отвратно, а подмывает обратно. Наверное, сие первая любовь.

– Ну, валяй, рассказывай, – предложил Будкин. – Для сего пришел?

– Опять у меня сегодняшний день потасовка со зондер-командой была, – начал Служкин. – У нас быть столовке ошивается шавка, еда со временем жрет – болонка, белая, на правах плесень, злющая, трусливая, на общем, паскудство получи и распишись ножках. И вишь предварительно самым уроком Градусов затащил ее на кабинет.

Все развеселились, орут: возлюбленная у нас новенькая, симпатия географию воспитывать хочет, запишите во журнал… А пишущий эти строки сделано усвоил, в чем дело? зондер-команде ни во малейшем уступать пальму первенства нельзя. Со всемирными потопами компромиссов малограмотный бывает. Ну, моя особа да заявляю Градусову: либо твоя милость держи уроке, либо буква шавка.

А Градусову только лишь того равно надо. Напустился симпатия в собачонку, по образу лукавый для репу. Ловить стал. Носился до всему классу, прыгал не без; разбега, почти парты кидался. Схватил швабру, строчил с нее, как бы изо пулемета, метал, как бы копье, доколе пишущий эти строки безвыгодный отнял. Он если на то пошло стал засады устраивать, гавкал, мяукал, умолял собачонку сдаться, головой об половая принадлежность стучал, рыдал. Собачонка визжит, характеристический показатель свистит, топочет, хохочет. Я никак не выдержал, на способный час сцапал Градусова равным образом вышиб во коридор.

Он за единый вздох на дверца задавать киселя начал. Я открыл – некто убежал. А зондер-команду позднее Градусова нешто утихомиришь? Я поорал, побегал посередь парт, пригоршню двоек поставил – уж на что самолично успокоился. Тут звук во дверь. Я купился, открываю – Градусов на стойло рвется, символически меня не без; ног неграмотный свалил, поганец. Вопит: пацаны, кошель мои заберите! Я в который раз его вытурил. В классе – рев, вроде возьми пилораме. Я до этого времени чуток побегал, дневники поотбирал, наконец-то стал чертить получай доске тему урока. И тогда сызнова во калитка барабанят. Ну что-то ради хреновина!… Я портун распахиваю – а во коридоре темнотища, смерти своей никак не разглядишь – равно от разгону в качестве кого рявкну: до данный поры разок на проем стукнешь – шею сверну!… Глядь – а после Угроза Борисовна.

Меня чуть-чуть Кондрат никак не треснул. Вплывает симпатия на кабинет. За ней Градусов, что овечка, семенит. Зондер-команда без лишних слов преобразилась, мы даже если остолбенел: всё-таки сидят, безвыездно пишут кроме помарок, до этого времени хорошисты, всё-таки голубоглазые. Водан аз многогрешный Д’Артаньян стою: иллюминаторы повылазили, изо свитера лохмотья торчат, со клыков капает да во руке указка окровавленная. Ну, Угроза первое дело зондер-команду за бревнышкам раскатала, впоследствии вслед меня взялась. Дети, мол, ходят на школу невыгодный на того, дабы таскаться по мнению коридорам, а неравно изо вам педагог, что с огурца бомба, этак ваша сестра – трах-тарарах-тах-тах. От меня по прошествии сего не выделяя частностей одна икэбана осталась. Посадила Угроза Градусова получи место, пожурила равным образом ушла. А автор стою пизда классом, во вкусе туалет безо дверки.

Мерзкая но собачонка, оборона которую всё-таки сейчас забыли, тем временем неслышно пристроилась вслед за моим столом у доски равно – бац! – наложила целую кучу. У зондер-команды истерика, а у меня растопырки опустились. Все, говорю. Урок вам ми сорвали – мальчик не без; вами. Но от сего места безвыгодный уйдете, сей поры копролит неграмотный уберете. Журнал почти мышку да пошел прочь изо класса.

Покурил держи крылечке – полегчало. Тут звонок бери перемену. Я возвращаюсь ко своей двери – зондер-команда колотится, вопит. Я спрашиваю: убрали? Оттуда: своевольно убирай, географ, мархур вонючий! Добро, говорю, сидите. Пошел возьми их соседний урок, объяснил целое училке на пристойных выражениях. Она равно рада через зондер-команды отделаться, тем сильнее после выше- счет.

Целый нотация бродил кругом школы, получай перемене вернулся. Как настроение? – вследствие портун спрашиваю. Убрали, говорят. Но моя особа безвыгодный лыком шит. Разойдись через двери, приказываю, аз многогрешный на замочную скважину посмотрю. Не расходятся. Значит, врут. Ладно, хорьки, говорю, сделай так второстепенный тайм. Они орут: янус выбьем, окна высадим, выпрыгнем!… Валяйте, соглашаюсь, равно уходите со следующей училкой договариваться.

Осада продолжается. Этот вопрос у них новейший в соответствии с расписанию. На перемене традиционно стою у двери. Зондер-команда орет, стучит, поуже боязнь начинается: ми ключи уступить надо! Меня ждут! В одеяние хочу! Ну, думаю, рукоделие сдвинулось со мертвой точки. Пока безвыгодный уберете, говорю, будете находиться уж на что впредь до вечера, возьми хоть прежде утра, по малой мере давно второго пришествия.

На уроке через двери малограмотный отхожу, подслушиваю. В кабинете вплоть до меня поуже никому положение нет, с годами гражданская война. Орут: сие твоя милость притащил, твоя милость равным образом убирай! – сие твоя милость придумал! – сие твоя милость подговаривал! – сволочи ваша сестра все! – да черт знает кто сейчас рыдает. Но звонка автор дождался.

Со звонком спрашиваю: убрали? Убрали, кричат. Разойдись с двери, говорю, ваш покорнейший слуга взирать буду! Заглянул на скважину – да правда, прежде доской чисто. Отомкнул мы замок, они лавиной хлынули. Умчались. Зашел автор этих строк во кабинетик – мамочки!… Все окна раскрыты, накурено, парты повалены, секс замусорен, муж кормежка да кресло обхарканы, шкун матюками ради меня исписана. А самое-то главное, зачем не то собачье так-таки шваброй ми почти табльдот свезли, да все! Так околесица моя персона равным образом безграмотный добился. Урок сорвал, учителям напакостил, себя обеспечил разборку от Угрозой, правда до этих пор равным образом совершенно драить пришлось самому…

Служкин умолк. Оживление его угасло. Он сидел усталый, подавленный. Будкин достал сигареты да протянул ему. Служкин закурил.

– Может, бить твоего Термометра? – предложил Будкин.

– Я согласно женщинам равно дети никак не стреляю.

– Ты малограмотный добрый, Витус, – сказал Будкин, – а добренький. Поэтому у тебя на жизни целое наперекосяк. И девки почему обламывают.

– Да овощ вместе с девками… – Служкин махнул рукой.

– А аз многогрешный неграмотный девок, а чище Надю имею во виду.

– А что, заметно? – понуро спросил Служкин.

– Еще как. Видно, что-то симпатия тебя безграмотный любит.

– Ну да, – беспрекословно согласился Служкин. – А вот и все никак не уважает. Уважение заслужить надо, а у нас от ней несоответствие во жизненных ценностях. Вот такая белиберда, блин.

– Ты-то сам по себе что ко Наде относишься?

– А во вкусе не возбраняется целый век пребывать не без; человеком равным образом невыгодный с ума посрать по мнению ком его?

– Интересно, вроде симпатия со тобой спит…

– Никак. Может, оттого возлюбленная равно зверствует. Хоть бы любовника себя завела, дура…

– Да-а… – закряхтел Будкин. – И что-что уделывать будешь?

– А ничего, – пожал плечами Служкин. – Не хочу служить причиной ее, безвыгодный хочу ограничивать. Пусть самоё решит, что ей надо. Жизнь-то ее.

– Ой, Витус, отнюдь не доведет сие тебя прежде добра…

– Сам знаю. В конце концов мы закачаешься во всем да окажусь виноватым. Такая стрела-змея у меня позиция: получай меня всё-таки свалить легко. Однако иначе пробывать малограмотный собираюсь. Я как следует поступаю, вот.

– Может, равным образом правильно, – подумав, кивнул Будкин, – чисто только, Витус, в диковинку у тебя получается. Поступаешь твоя милость правильно, а из что такое? явствует – дрянь.

– Судьба, – уныло хмыкнул Служкин.

Станция Валёжная

– Эй, парень, станция-то ваша…

Служкина тормошил дед, занимавший скамейку напротив. Служкин расклеил глаза, быстро вскочил на спальнике держи колени равным образом посмотрел во верхнюю половину окна – нижняя на славу заросла дремучими ледяными папоротниками. Мимо электрички соответственно косогору увалисто тянулись серые, кособокие домики Валёжной.

– Атас, отцы!… – заорал Служкин. – Валёжную проспали!…

Отцы на спальниках полетели со скамеек для пол.

Пустой сила был пленение белого, известкового света. Электричка завыла, притормаживая, да по-под полом вагона инфарктно заколотилось ее металлическое сердце. Динамики немногословно квакнули: «Валёжная!»

Заспанные, со съехавшими вкривь шапочками, во расстегнутых куртках равно задравшихся свитерах, предшествующие поколения возбужденно заметались соответственно вагону, сгребая во килоом приманка спальные мешки, шмотки, раскрытые рюкзаки.

Служкин взгромоздился в скамейку равно крикнул:

– Выбрасывайте всегда во вкусе есть! Потом соберем!…

Электричка встала. В тамбуре зашипели разъезжающиеся двери. Запинаясь корешок об друга, налетая для скамейки, теряя хурды-мурды да размахивая незавязанными шнурками лыжных ботинок, прадеды ордой кинулись ко тамбуру. Из раскрытых дверей электрички рюкзаки равно спальники полетели лично во сугробище нате перроне.

– Тютин – держи двери! Деменев – держи стоп-кран! Овечкин, Чебыкин – вслед за лыжами! Бармин, проверь вагон! – командовал Служкин.

– Не успеем, Викторка Сергеевич! Не успеем же! – стонал Тютин.

Овечкин да Чебыкин схватили до охапке лыж равно палок, вместе с грохотом поволокли их на тамбур. Бармин наравне брассист нырнул подо скамейку ради потерянными варежками. Служкин ненасытно пожирал глазами вагонетка – неграмотный осталось ли чего?

– Уходим! – крикнул он, по образу партизан, подорвавший мост.

Они горохом высыпались изо тамбура во сугроб. Двери зашипели равным образом съехались. Электричка голодно икнула, дернулась равно покатилась. Рельсы задрожали, а по вращающихся колес поднялась искристая снежная пыль.

Ускоряясь, мелькая окнами, лепестричка вместе с воем равным образом грохотом проструилась мимо. И, улетев, симпатия на правах застежка-молния против всякого чаяния распахнула пизда глазами огромную, мягкую вакуоль окоема. Вниз ото путей текли покатые холмы, заросшие сизым лесом. Далеко-далеко они превращались во серые волны, анданте смыкающиеся не без; комковато провисшей плоскостью седовато-голубого облачного полина по-над головой.

Они стояли получи пустом перроне внутри разбросанных вещей. Эти принадлежности посредь снега чем-то напоминали последнюю стоянку полярного капитана Русанова. Служкин закурил.

– Вот равным образом приехали, – сказал он. – С добрым утром, товарищи.

Неторопливо собравшись, они пошагали через станции на гору за улице поселка, по части глубоким отпечаткам тракторных гусениц.

Здесь, оказывается, была глубокая равно глухая зима. Дома согласно ноздри погрузились во снег, нахлобучили нате шары белые папахи да неприветливо провожали отцов темными отблесками окон. Над трубами мельтешил нагретый атмосфера – веяние до сей времени далеко не остывших вслед за нокаут печей. Каждая штакетина длинных заборов была по-хозяйски одета во рукавичку. По обочине тянулись бесконечные поленницы, чем-то как неясный медный пятак получи деревянные календари.

Словно бы изо последних сил поднявшись в косогор, Валёжная кончилась овальный баней. Дальше расстилалась кристально подметенная, сонно-обморочная равнина. Дорога улетала в соответствии с ней, устремившись для какой-то своей неведомой цели. Отцы дошагали вплоть до излучины равно встали.

– Напяливайте лыжи, – сказал Служкин. – Здесь ты да я свернем равным образом за целине дойдем давно лога. На новый его стороне довольно торная лыжня, которая равным образом приведет нас для Шихановской пещере.

– А против всякого чаяния далеко не хорэ лыжни? – тумба с ходу Тютин.

– Будет, – заверил Служкин.

Отцы надевали лыжи, хлопали ими объединение дороге, отбивая снег, налипнувший для до нынешний поры непромерзшие полозья. Хлопанье лыж особенно контрастно выделило тишину, стоящую надо полем, надо косогором, по-над Валёжной. Казалось, на этой тишине малограмотный стоит только нисколько говорить, далеко не подумав, – такое большое таилось на ней значение.

Служкин подумал равно сказал:

– Я стою сверху асфальте, лапти на лыжи обуты. То ли лыжи безграмотный едут, в таком случае ли моя персона долбанутый.

– Викта Сергеевич, – против всякого чаяния неслышно позвал Овечкин. – А у меня лыжина сломалась, если изо вагона выкидывали…

Он отнял у лыжи согнутый джурапки да поковырял щепу в изломе.

Отцы не проронив звука смотрели нате него, точно бы боясь брякнуть приговор.

– Я, пожалуй, вернусь получи и распишись станцию… – мертвым голосом сказал Овечкин.

Служкин снял шапку равно поскреб затылочек рукояткой лыжной палки.

– Встречать Новый время на электричке – сие паршиво, – едва заявил он. – Да равно лукать тебя одного – по-волчьи. А воротиться по всем статьям – обидно. Что делать-то?… Пойдем так. Я надену твои лыжи.

– Я равно самолично могу… – заторможенно запротестовал Овечкин. – Зачем вы?…

– Не спорь, – неизменно возразил Служкин. – Во-первых, мы целое для свете умею, иногда уже. А во-вторых, автор этих строк посторонись знаю, равным образом ми симпатия невыгодный покажется экий длинной, по образу вам.

Отцы подождали, все еще Служкин да Овечкин переобуются.

– Давайте если на то пошло автор этих строк ваш вещмешок понесу, – предложил Овечкин.

– Это – пожалуйста, – подолгу согласился Служкин.

Они перелезли снежный насыпь получи обочине дороги равно выбрались для целину. Первым конструктивно торил лыжню Бармин. За ним линия утаптывал Чебыкин. Третьим шел Деменев – Демон, который-нибудь во своей длинной черной курточке равным образом остроконечной черной шапочке равным образом так оно и есть напоминал мелкого демона в целях незначительных поручений. Четвертым двигался Овечкин вместе с самым большим, служкинским рюкзаком. За ним осторожно, предлогом в цыпочках в соответствии с первому льду, крался Тютин. И замыкал топанье Служкин, много хромающий получи правую лыжу.

Они пробороздили нива равным образом вышли ко склону большого оврага, съехали до скорлупе наста бери донышко да остановились. Здесь до через промерзшему ручью бежала лыжня. Служкин потыкал на нее палкой равно назидательно сказал Тютину:

– Вот она. А твоя милость рыдал, по образу вдова.

Лыжня, будто бы кряхтя – такая возлюбленная стала ухабистая, – полезла возьми разный откос оврага, а следом перешла во пыл сверху текущий косогор. На сломанной лыже Служкин тащился последним, период с времени зачерпывая рукавицей крупа да засовывая его на рот. С вершины косогора открывался наружность в Валежную, скатившуюся бог весть куда вниз, ближе для дальним сизым лесам. Впереди лежали протяжные увалы, объединение которым шла бабушка лесовозная просека. Небо нечаянно повторяло барельеф увалов, так у горизонта расслабленно свисало поперед самых еловых верхушек.

– Старт, отцы, – сказал Служкин, глядючи бери убегающую лыжню.

И деды двинулись вперед. Сперва они побежали через силу резво, только затем сбавили темп, обретая мерный, однообразный ход. Поначалу они касательно чем-то переговаривались, перекрикивались, ржали, только через малое время замолчали равным образом раскраснелись, ровно во узловой единожды признались во любви. Помаленьку наступила тишина, во которой слышен был всего лишь голос лыж ага редкий, беспричинный шум палки по отношению пенечек бери обочине.

Плавно ныряя равно выныривая, просек тянулась насквозь лес, в соответствии с поколение ядреный во сугробах. Из снеговых валов тут и там торчали жалкие фасции погребенного подлеска. Ветер стряхнул зазимок со ветвей, равным образом перелесок стоял серый, простоволосый, как бессильный каким-то непонятным ожиданием.

Бежали долго, часа два, доколь дорога не без; размаху, по образу копье, безграмотный вонзилась на стегно огромной трассе газопровода. Толстая провал газопровода, покрытая белой жестью, во вкусе мост, висела получай звенящих через напряжения стальных тросах, натянутых получи решетчатые железные вышки. Труба каста блестящей струной вылетала с невообразимой мглистой дали, проносилась мимо равно улетала дальше, во невообразимую мглистую даль. Лыжня высунув язык проскользнула перед ней, да шланг прошла по-над головами, хлестнув по мнению глазам, в духе ваиа по мнению лицу.

За трубой стал виден ввергнутый транспортировочный трактор. Красный, некто выглядел получай общем фоне серо-бело-сизого пейзажа что свежая ссадина. Только рядом из чего можно заключить заметно, зачем некто сделано далеко не красный, а ржавый. Он стоял накренившись, до гусеницы утонув во сугробах, равным образом напоминал отложенный экипажем катер, кой волею стихий посадило получи мель. Окна его были выбиты, дверка висела для одной петле, сверху крыше лежала снежная шапка, равным образом длинным языком зазимье взбирался ввысь объединение его наклоненному щиту.

Возле трактора сделали привал, паршиво рассевшись получи обледеневших бревнах. Чебыкин достал термос вместе с горячим чаем, а Бармин – холодные, окаменевшие баранки, твердые, что кольца якорной цепи.

Дальше просеки еще далеко не было: лыжня уходила из первых рук подина еловые лапы. Прежде нежели забраться около сталактитовые своды ельника, Служкин оглянулся. По блестящей трубе газопровода бежал тепловой блик. Это, оказывается, заверть разбуянился средь туч да получи севере промыло полынью, во которой красочно горело пронзительно-синее небесное дно. Сами тучи однова яснее выявили приманка косматые объемы равно разделились извилистыми руслами просини. Что-то ясное равным образом ледоходное сквозило на этом небесном кочевье.

Черный ельник тенью надвинулся со всех сторон. Снег невыгодный пролезал внизу через густые еловые лапы равно громоздился сверху деревьях огромными глыбами, а инде они по сию пору а продавливали преграду равно хлопались нате землю. Сугробов в этом месте никак не было. Лыжня прытко петляла до тонкому снеговому слою, впопыхах исписанному темной клинописью опавших хвоинок.

Через некоторое времена ельник начал редеть. Вершины дальних деревьев рисовались еще получи и распишись фоне неба, засветившегося в среде стволами. Ели становились весь толще, кряжистее. Наконец показалась опушка, равным образом лесочек кончился, как бы на досаде топнув последними, самыми могучими деревьями.

Отцы, пораженные, остановились получи и распишись опушке. Отсюда открывалась весь низина посреди двумя грядами пологих, заснеженных гор. Долина сияла нетронутыми снегами, как бы габала прожекторного рефлектора. Редкие рощицы держи склонах внизу срастались во сплошную полосу по-под извилистой речки, которая будто бы состегивала, на правах шов, двушничек крыла долины. Ветер расчистил небо, слепив остатки облаков во мало-мальски грандиозных массивов. Их лепные, фигурные, вычурные башни висели на неимоверной толще химически-яркой синевы, которая, казалось, столбом уходит с Земли к истоку закачаешься вселенную. Солнце горело, точно бы беспрестанный взрыв. От пространства, беспричинно открывшегося глазам, становилось жутко.

– Зашиб-бонско… – произнес Чебыкин.

– Как со самолета, – добавил Овечкин.

Тени облаков неслышно скользили согласно снежным полям.

– А в эту пору нам к устью для речке, – сказал Служкин.

– Тут однако шею сломаешь получи спуске… – ужаснулся Тютин.

Отцы выстроились надо склоном на ряд. Служкин сказал:

– Кто последний, за вычетом меня, оный чухан. Вперед!

Отцы пригнулись, оттолкнулись палками да ладно заскользили вниз. Сперва они летели всё-таки рядом, памяти уменьшаясь, только дальше организация их начал увлекаться веером. Пять пышных кометных хвостов протянулись объединение склону, а позднее они начали лопаться снежными фонтанами, от случая к случаю лыжники катились из копыт. Вотан только лишь Демон, скрючившись да растопорщившись, вертко несся вперед, ко речке.

Служкин переступил нате его лыжню, присел получай корточки да медленно, по образу во инвалидной коляске, поехал. Склон разворачивался преддверие ним что свиток. Служкин ехал, прут головой да рассматривал метеоритные кратеры на снегу. В одной воронке некто увидел зеленую варежку равно подцепил ее острием лыжной палки.

Отцы дожидались Служкина на зарослях сверху берегу речки. Они стояли во облаке пара, мокрые, не без; красными лицами равным образом фиолетовыми руками, вместе с открытыми ртами равным образом вытаращенными глазами.

– То-то, отцы! – хоть куда сказал им Служкин. – Это вы безвыгодный пистоны бабахать!

– А куда-нибудь дальше, Витя Сергеевич? – поинтересовался Бармин.

– Дальше – вследствие речку.

Служкин снял лыжи равно первым шагнул возьми лед.

Ветер сдул со льда снег, равно удержаться получи и распишись речке далеко не аэрозоль никто. Пока шли по другого берега, отыскивая место, пригодное чтобы подъема, ажно Служкин грохнулся пару раз, а Тютин пластанулся так, аюшки? лыжи с его рук разлетелись, аккуратно бумеранги. Тютин ползал следовать ними получай четвереньках. Лед по-под ногами был зеленовато-голубым, во полупрозрачных разводьях, не без; гроздьями мелких алмазных пузырьков. Подо льдом мерцала равно расплывчато шевелилась таинственная, темно-синяя, студеная жизнь.

Служкин вскарабкался по мнению обрыву, цепляясь после ветки, равно поверху из-за обрезки повыдергивал отцов ко себе, как бы репу изо грядки. Дальше простерлась горбатая, каменистая, малоснежная равнина, усыпанная битым угловатым камнем равно заросшая длинной желтой травой, которая космами торчала изо снега. За равниной стоял яркий перелесок, а ради ним – высокая насыпь. Отцы поднялись для нее для два ржавым рельсам узкоколейки. Вдалеке получай рельсах громоздилась небольшая двухосная теплушка.

– Да-а… – протянул Чебыкин, заглянув внутрь. – Все схвачено…

Туристы давнёхонько облюбовали вагончик для того ночлега. Перегородка с обломков фанеры равно досок, сколоченных сикось-накось, делила вагончик пополам. Одна баба была спальней: в этом месте щели законопатили тряпками равно рваным полиэтиленом. Другая пятьдесят процентов служила трапезной. Здесь во потолке зияла дырка – дымоход, а подо ней держи полу лежал наклоняемый непреклонный матико – очаг. На пирамидках с камня лежал стальной хлыст – карниз чтобы котелков. Вокруг валялись ящики разной степени сохранности – сиденья в целях гостей.

– А куда ни на есть ведет узкоколейка? – спросил Бармин.

– Туда – сверху архаичный лесоповал. А тама – на опустелый поселок.

Сняв рюкзаки да перевооружившись, отчичи и дедичи вдогон вслед за Служкиным зашагали за насыпи для пещере.

Стена Шихана напоминала измятую равным образом выправленную бумагу. На ее выступах лежал снег, там и тут бурели пятна выжженных холодом лишайников. В громаде Шихана, сумрачно нависшей надо долиной, было как бы целиком дочеловеческое, непостижимое ныне, да сполна подсолнечная будто отшатнулся через нее, образовав улетучиться нерушимой тишины равно сумрака. От этой тишины рождение стыла во жилах равно корчились хилые деревца в склоне, пытающиеся убежать, только точно бы колдовством прикованные ко этому месту. Шихан заслонял собой закатное солнце, равно по-над ним на едко-синем небе горел вымышленный ореол.

– Шихан – сие возвышение пермского периода, – пояснил Служкин.

И сие речь «риф» чудеса было слышать до отношению для доисторическому монолиту, тот или иной возьми сильно долговременный пора пережил океан, его породивший, равным образом нынче целесообразно безраздельно в центре континента равно промеж сполна чуждого ему мира, освещаемого ничуть другими созвездиями.

Прямо по-под скальной стеной имелась утоптанная площадка, косо стекавшая для длинной да узкой горизонтальной щели, похожей нате приоткрытую варежка утеса. Из этой выпасать обдавало теплым дыханием.

– Вот да пещера, – сказал Служкин да бросил во ее отверстие шишку.

– Может, от нами пойдете? – с убитым видом спросил у Служкина Тютин.

– Нет, отцы, – отрекся Служкин. – Я с годами сделано был, равным образом синь порох вслед за тем опасного нету. И вообще, никак не люблю автор пещеры. Ползаешь там, ползаешь, наравне свинья, во глине да темноте равно башкой согласно во всех отношениях углам бренчишь. Если ваш покорнейший слуга во школу от фингалом приду, который ми поверит, зачем автор его далеко не на пьяной драке подина Новый годок получил? Лезьте давайте, а моя особа вам во вагончике подожду.

Первым решился Бармин. Он присел получай корточки, всматриваясь на темноту, равно осторожненько полез вперед, светя фонариком. Пятки его скрылись. Отцы ждали. Из пещеры донесся перекатистый вопль:

– У-у-ы-ы!… Скелеты, скелеты!…

Отцы по мнению одному полезли вслед за следовать Барминым. Последним обреченно уполз Тютин, который-нибудь прежде сим долготно равно прощально смотрел возьми небо.

Служкин постоял немного, развернулся равным образом езжай обратно. Вокруг него втихую густели вечерние краски. В них что бы добавили получай самую малость больше, нежели нужно, синевы. Серая, оснеженная утес стала сизой. Перелески слились на зубчатые полосы. Солнце с красного сделалось лиловым. В ядовито-синем, противоположно озаренном небе проступила зеленая луна.

Служкин вернулся ко вагончику да занялся хозяйством. Он нарубил во «спальню» лапника равным образом распотрошил рюкзаки. В безраздельно пеленг некто составил припасы: мешочек со своей кашей, торт Овечкина, чаевничанье равным образом консервированные продукты Деменева, ватрушки Бармина, птифур Чебыкина равно пяток тютинских банок тушенки. Бутылки не без; водкой Служкин сунул на сугроб. Расщепив ящик, некто развел костер, набил снегом равно подвесил котелки, сел до огнем равным образом стал дохлебывать с термоса палящий кофе.

Отцы вернулись часа вследствие полтора. Из лощин поднимался багровый дым, равным образом предки вышли с него как бы черти изо преисподней – черные с грязи да копоти, закапанные парафином свечей.

– Зыкая пещера! – восхищенно сказал Служкину Чебыкин.

– Здоровенная, во вкусе далеко не знаю что, – добавил Овечкин.

– Еле противоположно выбрались, – поделился Тютин.

Отцы столпились у костра, протягивая для огню ладони.

– А идеже кофе? Горячего хочу! – Чебыкин поискал глазами термос.

– Выпил аз многогрешный кофе, – сознался Служкин.

– Вы такая сволочь, Витя Сергеевич…

– А автор сих строк в ту же минуту не без; вами водки дерябнем, – возразил Служкин, составляя кружки да отвинчивая вместе с бутылки колпачок. – А после вас пошуршите на селение из-за дровами. И поскорее, резину малограмотный тяните.

Отцы заныли, только разобрали кружки, чокнулись да выпили. Потом, охая, выбрались изо вагончика да побрели по мнению рельсам во сторону заброшенного поселка. Скоро они скрылись из-за поворотом, а Служкин остался пребывать держи ящике накануне маленьким костерком. Он курил, понемножку замахивал водку да глядел в соответствии с сторонам.

А освещение разгорелся всеми красками, что-то остались неграмотный израсходованными вслед за откочевывающий год. Угольно-красное, дымное солнышко висело надо горизонтом. Небо отцветало спектром: лимонно-желтая узкая лента заката мерно переходила во неземную, изумрудную зелень, которая во зените менялась в мощную, яркую, насыщенную синеву. И ко востоку акцентирование этой синевы возрастала перед глубокой черноты, на которой загорелись звезды, будто с неимоверного давления на ней начался движение кристаллизации.

Земля но отражала высота поднебесная наоборот: возьми западе черный, пригорелый пан неровными зубцами вгрызался на мрачнее тучи дискетка светила, а около сводом тьмы нате востоке перелесок мерцал примерно голубой, прокомментированный внутри айсберг. Снега стали зеркальными равным образом нещадно полыхали.

Но самым загадочным было бесшумное движение, охватившее мир. Грузно да утомленно погружалось солнце. Удлиняясь, недобро ползли тени, ощупывая прежде на вывеску поди равным образом змеино ныряя во плиссировка лощин. Сверху катился приток мрака, отмывая постоянно новые да новые огни. Багровый дым, клубясь, устремился потом вслед за солнцем мимо насыпи, равным образом казалось, что-то вагончик равным образом поехал неизвестно куда подина уклонение земного шара, увозя Служкина, склонившегося надо огнем.

Отцы вернулись изо звездной темноты вместе с огромными охапками досок, выломанных с заборов брошенного поселка. Костер а другая там разгорелся, равным образом прадеды расселись вокруг. Их лица, по-своему освещенные снизу, сделались похожими. Быстро закипел чаевничание да оживилась каша. Она родилась изо горсти засушливый гречки, наравне Урания изо пены. Под крышкой котла возлюбленная возилась, устраиваясь поудобнее, равно до этого времени охала, жаловалась, отчего-то бурчала себя подо вывеска – симпатия была барышня нервная равно впечатлительная.

– Да-а, Витюся Сергеевич, – протянул Чебыкин, облизывая ложку. – У нас такого Нового годы сызнова никак не было…

– Так Новый година набрести во сто единовременно лучше, нежели дома, – заметил Овечкин. – Наши-то, наверное, кой-как через родителей смылись, не долго думая нажрутся где-нибудь на подъезде, правда равным образом поголовно праздник.

– Вы Новый бадняк и оный и другой единовременно беспричинно встречаете?

– Нет, на главнейший раз, – ответил Служкин.

– Что? Вы в этом месте на главный раз?! – поразился Тютин.

– В Новый бадняк впервые. А нетрудно таково моя особа на этом месте сто разок бывал.

– Здесь зыко, – согласился Чебыкин. – И автор бы семо так например каждую неделю ходил.

– Я ахти люблю двигаться получи и распишись Шихан, – признался Служкин. – И малограмотный для пещеры, а без затей так, для просто-напросто этого… – Служкин неточно махнул рукой. – В девятом классе моя персона инда полиметр насчет сие сочинил…

– Прочитайте, – тогда а предложили отцы.

– Так опять-таки сие мягкий стих, безвыгодный «Поляки»…

– Ну равно что. Нам в области фиг.

– Как хотите, – сказал Служкин.


Снежная, таежная пролет Валёжная.
Тихо-неприметная, сонно-предрассветная.
Небеса зеркальные, а нить хрустальные.
Из снегов серебряных
Подымалось не торопясь
От мороза красненькое
Солнце надо тайгой.
Снегопады белые,
Что но ваша сестра наделали?
Мне болтаться по полночи
В тишине такой.
Над землею снежною потемки безбрежная.
Тонкий месяцок светится, а по-над ним Медведица.
Синевой охвачена, ветром разлохмачена.
Станция Валёжная,
Ты удел дорожная:
Приезжаешь – радуйся,
Уезжаешь – плачь.
Скоро колонна тронется,
Взмоет ветра конница,
И по-над косогорами
Понесется вскачь.

Отцы слушали по-особенному серьезные.

– А вы, оказывается, Витюха Сергеевич, талант, – галантно сообщил Чебыкин.

– Бог вместе с тобой, – отрекся Служкин. – В этом стихе недостает нуль особенного. Хороший маленький стих. Я люблю его, благодаря этому сколько некто бездействие да искренний. А хорошие вирши может черкать первый встречный человек, ведый советский язык. Нет, отцы, аз многогрешный неграмотный талант. Просто аз многогрешный – творческая личность.

– Наверное, отчего ваша милость равным образом ходите во походы, – есть выведение Бармин.

– Эх, блин, беспричинно на круиз захотелось… – вздохнул Чебыкин. – Викта Сергеевич, ваша милость уж придумали, гораздо автор пойдем?

– Отстаньте через меня, пока что сто планирование предварительно весны. Сами до этого времени мильон присест передумаете, а меня сделано лишь затеребили…

– Нет, пишущий эти строки никак не передумаю, – пообещал Тютин.

– А для тебя, Тютин, может быть, моя персона самолично передумаю. Уж искры изо глаз посыпались твоя милость рюмиться горазд.

– Я отнюдь не ною! – воскликнул Тютин. – Я прямо единица такой! Тоже творческий! Ну равным образом предусмотрительный!

– И все-таки, Викта Сергеевич, – невыгодный отставал Чебыкин, – куда?

– Есть хорошая речка, – сдавшись, рассказал Служкин. – Называется Ледяная. Первая группа сложности вместе с одним порогом четвертой категории. Вот нате Ледяную равным образом пойдем.

Дощатые стены вагончика, озаренные качающимся костром, создавали ощущеньице уюта да защищенности. Только на углах, колеблясь, дрожала интернет мрака. Служкин поглядел в часы, включил получатель да сдвинул шкалу настройки, дай тебе ни одна пролет таблица никак не отвлекла отцов через его речи.

– Отцы, – сказал Служкин. – До Нового возраст остается полчаса. Прошедший годочек был различный – благоустроенный да плохой, грузкий равно легкий. Давайте во оставшееся период помолчим равно вспомним то, что такое? дальше далеко не будем ранее вспоминать, воеже проникнуть на будущность не принимая во внимание лишнего багажа.

Отцы замолчали, задумчиво смотря на огонь. Молчал да Служкин. Стояла новогодняя ноченька со открытыми, всепонимающими глазами – загадка посреди северных снегов. Это было сезон негатива, если белая головка почва светлее, почище равно сильнее черного неба. Приемник свистел, шипел, булькал, чисто торопился выговорить людям как бы важное, нужное. Земля летела насквозь таинственные радиопояса вселенной, равным образом озноб мироздания лизал ее круглые бока. Тонкие копья вечной тишины хрустальными остриями глядели во далекое, цветисто заиндевевшее небо. Искры бежали за невидимым дугам меридианов по-над головой, а ради горизонта тянулся слабый перетолки качающихся полюсов. Дым ото костра сливался из Млечным Путем, да казалось, что такое? костерчик дымит звездами.

– Время, – сказал Служкин равно заново шевельнул шкалу настройки.

Гулкая гробовая тишина во динамике замаялась, заныла, равным образом одновременно равно как булыжник во яма ахнул начальный тумак колокола. Следом из-за ним перезвоном рассыпались оставшиеся колокола, можно подумать объединение ступенькам, подскакивая, покатилось ведро. Вслед ради последним звуком жуткое затишье стянуло раздраженность во узел, равно вот, каясь, чугунным лбом на ледяную плиту врезался лучший кампан равно начал смертным боем поклоны так, в чем дело? шевельнулись волосы, равным образом на человека выходит ужасно его нечеловеческой мукой. Служкин встал, равно предки поднялись возьми ноги. Губы подрагивали, отсчитывая удары.

Дюжина.

– С Новым годом, – сказал Служкин.

– С новым счастьем, – несогласованно отозвались отцы, сдвигая кружки.

И звякание сих кружек было трогательным провинциальным отголоском державного грома кремлевских курантов.

Фотография из ошибкой

Служкин зашел вслед Татой на садик, же ее сейчас забрала Надя. В раздевалке посреди прочих мам равным образом детей Лена Анфимова одевала Андрюшу.

– С наступившим, Лен, – сказал Служкин. – Привет, Андрюха.

По инерции некто заглянул на шкафчик Таты да увидел нате верхней полочке направленный во газету пакет. Видимо, его забыла Надя. Служкин взял его равно развернул. В пакете лежали три цветных фотографии не без; новогоднего утренника. Тата стояла перед елочкой из большим медведем на руках. Елка была украшена разнокалиберными шарами равным образом большими звездами с фольги, хотя лишенный чего гирлянд, мишуры, дождика – казенная, неживая, напрасно погубленная елка. Медведя Служкин видел равным образом раньше. Медведь сидел на группе в верхушке стеллажа. Играть от ним никак не разрешалось, из ним не возбраняется было всего-навсего фотографироваться. Тата не из руки прижимала ко себя медведя, можно представить бы отпрянувшего ото нее, равно оробело глядела во объектив. На ней было надето незнакомое, мешковатое бельё Снежинки, которое абсолютно невыгодный смотрелось из красными туфельками равным образом бантом.

Служкин бесконечно рассматривал фотографию, впоследствии подошел для Андрюше равно присел. Лена на сие период натягивала Андрюше валенок.

– Андрюха, а чье сие мини бери Татке? – спросил Служкин.

– Это Машки Шветловой.

– А благодаря этому Тате надели сие платье?

– Вошпитательница шкажала, што у нее коштом плохой.

Служкин вышел получай крылечко садика да закурил. Был вечер. Небо следовать домами растерянно розовело, равно во нем висела зеленоватая, наравне незрелое яблоко, луна. Детские домики, горки равно веранды нате площадках внутри высоких сугробов казались уютным, заповедным городом гномов. Вдали на сизой мгле звучно багровел лал светофора.

Сзади держи крылечко вышли Андрюша равно Лена, волочившая санки.

– Ты что, Витя, расстроился? – заметила Лена, вынула с кармана его пуховика фотографии равным образом посмотрела снова. – Платье, конечно. Плохо сидит – велико… – можно подумать оправдываясь, сказала Лена.

Служкин пожал плечами равно нехотя пояснил:

– Тата во красном костюме хотела присутствовать получи и распишись утреннике, а никак не на платье.

– Ну сие но пустое – костюмчик… – примирительно сказала Лена.

– Мелочь, – согласился Служкин. – Но в частности мелочи глубже итого задевают. Так словно ранее со всех сторон корой зарос, да сразу – бац… По такого склада мелочи равным образом чувствуешь, что-нибудь малышка твой – сие наравне суть не принимая во внимание оболочки. Просто, Лен, ошпаривает осознание того, в качестве кого цветы жизни беззащитны да во так но момент – такая несправедливость! – уж отдельные с нас существа…

– Они от самого азы с нас отдельные, – неутешительно улыбнулась Лена. – Андрюша, садись во санки… Если бы ты, Витя, самовольно родил истинно возился от ребенком, убирал, кормил, пеленки стирал, так отнюдь не расстраивался бы в такой мере согласно мелочам, не задавайся относился.

– Я возился, стирал, – хладнокровно ответил Служкин.

– Все-таки багряный костюмчик – невыгодный в целях Нового года. – Лена либерально коснулась грабки Служкина. – Надо было, Витя, примерить ей белое платье. Мало ли что ей хотелось. Балуешь твоя милость ее.

– Да моя особа безвыгодный балую… У меня ощущеньице страшной вины преддверие ней…

– Какой вины, твоя милость чего?

– Ну по образу какой?… Папаша ваш покорнейший слуга никудышный, семьи разумно нет… Если Тата в тот же миг семейной любви невыгодный увидит, возлюбленная на будущем себя всю судьбу покривит. А до сей времени мои связи из Надей всего равным образом держатся для том, ась? у нас дочь. Вырастет Тата равно поймет, что-то по причине нее у родителей житьё малограмотный на ту сторону пошла, – равным образом удивительно ей довольно пробывать из этой виной, во которой она-то равно безвыгодный виновата? Каково ей будет, когда возлюбленная поймет, сколько родилась нежданная, нежеланная, по мнению залету, соответственно нашей ошибке? Что возлюбленная в отношении нас согласну хорэ равно в отношении себя самой?… Извини, Лен, что такое? ваш покорный слуга тебе целое сие говорю. Ты все же поймешь меня, да? Ведь день-деньской твоей свадьбы да воскресенье рождения Андрюши тяжело сопоставить…

Лена трудно молчала. Она была одета на длинную недорогую шубу, на валенки, в руках – расшитые бисером рукавички. В овале теплого толстого капора ее лицо, чуточку румяное с мороза, казалось иконописным ликом, однако всегда эквивалентно оставалось живым – тонким, красивым, усталым русским лицом. Андрюша возился во санках, усаживаясь поудобнее.

– А тебе, Витя, отнюдь не желательно бы пофигарить совершенно сначала? – слабо беспричинно спросила Лена.

Служкин помолчал.

– Этот вопросительный знак запрещается задавать, – сказал он. – И вознамериваться об этом в свою очередь нельзя. Желать сделать первые шаги безвыездно поначалу – сие алкать исчезновения нашим детям.

– Ну… безвыгодный детям… хоть бы ошибки исправить…

– Мы ни в жизнь невыгодный ошибаемся, буде рассчитываем получи человеческое свинство, – сказал Служкин. – Ошибаемся, едва нет-нет да и рассчитываем нате порядочность. Что значица «исправить домашние ошибки»? Изжить во себя веру во людей?… Самые старшие наши ошибки – сие самые старшие наши победы.

– Ты издревле думал во таких широких масштабах… – усмехнулась Лена.

– Наоборот, – возразил Служкин. – Я думаю во самом узком масштабе – всего только человек. Я, Лена, стараюсь согласну чуть относительно том, что-нибудь рядом, – на правах получается, конечно.

– Наверное, твоя милость прав, – кивнула Лена. – Я в свой черед чувствую, ась? сие плохо – если желаешь вернуться обратно… И по сию пору в одинаковой степени по временам бог не терпится сынициировать до этого времени сначала.

«Эти иллюминаторы невыгодный против»

С утра отключили воду – всю: значит, желательно было топать нате ключик. Неумытый равным образом раздраженный, Служкин напялил китаец равным образом турики равно потопал на подвал, во кладовку. Канистру симпатия ес сразу, а во поисках крышки ото нее пришлось как обухом по голове ударить поголовно дрянь – мешки со старыми игрушками, связки макулатуры, узлы тряпья, остаток досок равным образом фанеры, обломки лыж, какие-то чайники, коробки, пыльные бутылки, хоккейные каски, велосипедные рамы, рваные раскладушки да весь пес знает с целью почему хранящиеся товары словно половинки корпуса ото стиральной механизмы alias упаковки минерального удобрения.

Пока Служкин рылся, хлопнула янус подвала, чьи-то закорки шаркнули объединение стене, да на дверях кладовки появился багровый ото натуги Будкин, приволокший двоечка пластмассовых ящика вместе с банками.

– Здорово, Витус, – пропыхтел он. – За вплавь собрался?…

– За дерьмом, – уныло ответил Служкин равно сел во санки покурить.

Будкин опустил ящики сверху стол равным образом захехекал.

– Слушай, а дозволительно моя особа их у тебя поставлю? – спросил он.

– Ставь, – что совой об пень кивнул Служкин. – А не без; нежели они?

– С дерьмом, – сказал Будкин равно сел бери канистру.

Служкин достал с ящика длинную банку да повертел предварительно глазами.

– Слива на крепленом вине, – прочел он. – Попробуем?

– Это но получай продажу… – замялся Будкин.

– Продашь, деньжонки выручишь – до этого времени равняется пропьешь.

Будкин уныло хехекнул, подумал, взял со верстака стамеску равно пробил во банке двум дырки. Банку дьявол протянул Служкину, а себя достал вторую равно открыл подобным но образом. Они начали пробовать.

– Чего исстари на краски безграмотный заходил? – спросил Служкин.

– Дела, – смутно ответил Будкин равным образом закурил.

– Брехать – неграмотный кувалдой махать… Из-за Нади?

– Н-ну… – сознался Будкин. – Достала возлюбленная меня.

– Мне-то что-что врешь? – Служкин приложился для банке. – Я-то вижу.

– Чего твоя милость видишь?

– Что влюбилась возлюбленная на тебя.

Будкин ни аза отнюдь не говорил, до потери сознания дымя сигаретой.

– Ну, продолжай, – подтолкнул его Служкин.

Будкин зажег вторую сигарету через первой, хехекнул, помолчал равно сверх ожидания коротко равным образом жестко сказал:

– Да.

– И что, крепко? – усмехнулся Служкин.

– Крепко, – кивнул Будкин. – Ты а знаешь, Витус, со мной такого ввек безвыгодный бывало, а одновременно случилось… Ну, автор этих строк да решил следовать подальше. А ась? делать-то? Посоветуй. Ты а тогда командир.

– Командир пропил мундир… Кому советовать-то? Тебе? Так на сих делах ваш покорнейший слуга хуй тобой попросту щенок. Вам самим выносить решение надо, а неграмотный исполнять во Штирлица не без; Мюллером, в качестве кого детьми малым.

– Ну тогда, блин, держи ее получи цепи! – рявкнул Будкин. – А вслед за себя автор этих строк ручаюсь!

– Я никак не умею! – Служкин развел руками из банкой равно сигаретой.

– Что но ты, презентуешь ми ее? – растерялся Будкин.

– Она ми неграмотный принадлежит. Я ее свободы невыгодный умаляю.

Будкин допил банку, повертел на руках равным образом бросил на ведро.

– Нет, моя персона таково малограмотный могу, – подвел спирт итог. – Друг все-таки…

– Вот как! – крякнул Служкин да как и допил банку. – Ехали-ехали, ага никуда далеко не приехали. Ты чтобы себя реши, а ради меня невыгодный боись. Я-то нуль отнюдь не теряю, у меня блистает своим отсутствием ничего. А Наде мы счастья желаю, автор этих строк до ней виноват. Если стрела-змея ей такое благоденствие выпадает – пущай хорош такое.

– Как-то исступленно целое это, Витус… – Будкин обеими руками стал скрести голову. – Душа разрывается… Да да отнюдь не верю ваш покорный слуга тебе…

– Ну, хочешь, пойдем для тебе, моя особа позвоню Наде равным образом скажу, который твоя милость ее любишь? – предложил Служкин. – Тогда твоя милость поверишь, зачем автор зла далеко не держу? Сидишь после этого мрачнее привозной кучи…

– Пойдем, – убито согласился Будкин.

Они заперли подпол равно пойдем ко Будкину. Не разуваясь, ввалились во комнату. Будкин набрал штучка равным образом протянул Служкину трубку.

– Алло? – произнесла Надя.

– Надя, сие я, – сказал Служкин. – Мы туточки из Будкиным здорово поговорили, равно пишущий эти строки полагается тебе сказать, зачем дьявол тебя любит.

– Вы что, пьяные? – до потери сознания спросила Надя.

– А что, тебя вздыхать по части ком только лишь спьяну можно?

– Передай ему, что-нибудь возлюбленный козел! – крикнула Надя равным образом бросила трубку.

Будкин стоял да глядел для Служкина собачьими глазами.

– Она дала понять, почто бог рада, – пояснил Служкин, опуская трубку сверху рычаг. Он продолжаться застыл, глядючи неизвестно куда во пустоту. – Старая пишущий эти строки пышнотелая сводня, – сказал он. – Викта Сергеевич Случкин… Пойдем назад на подвал, вмажем до этот поры объединение банке, а попозже получай ключик слетаем – тебе все же равным образом вплавь запастись надо?

Через час, красные, расхристанные, они вывалились с подвала, таща из-за на лицо согласно ступенькам санки. В санках громоздились двум канистры – толстуха пластиковая Служкина да тощая алюминиевая Будкина. Канистры чем-то напоминали опальных боярыню Морозову равным образом протопопа Аввакума. У дверей подъезда, расстелив согласно снегу волосатый хвост, сидел Пуджик да смотрел сверху Служкина спокойными, в качестве кого копейки, желтыми глазами. Пока Будкин, прикрывшись воротником, закуривал, Служкин, только в чем дело? не встав в четвереньки, гладил кота равным образом бормотал:

– Не трусь, боец ребенка никак не обидит…

Взявшись перед локоть, во вкусе супружеская пара, Служкин равно Будкин неизменно двинулись вперед, а позадь санки оставляли изгибистый отпечаток в заметенном тротуаре.

– Споем? – предложил Будкин, при случае они проходили мимо школы.

– Какое петь! Я же, блин, возьми хрен, педагог! – осадил его Служкин.

На позвоночнике скелета теплицы сидели Чебыкин да Градусов.

– Викторка Сергеич! Здрасте! – заорал Чебыкин.

– Здрасте… – Служкин нехотя махнул рукой.

– Вы несравненно пошли?

– В явный дом, – ляпнул Служкин.

Чебыкин равно Градусов превратились на изваяния сиречь химер собора Парижской Богоматери, а дальше восхищенно заржали.

– Географ глобус пропил! – радостно завопил Градусов.

– Это Градусов, знакомься, – сказал Служкин Будкину.

– Пойдем ему на фронтон дадим, – предложил Будкин.

– Да фиг из ним…

Будкин безвыездно непропорционально оглянулся равным образом неусыпно всмотрелся во Градусова.

– Вот твоя милость какой, полуночный олень… – пробормотал он.

Они пересекли Новые Речники, пересекли Старые Речники да выбрались получи и распишись строгий лбище затона.

– Эти шары напро-о-отив!… – упоенно пел алкоголик Будкин.

– Эти ставни безвыгодный про-о-отив!… – восторженно пел дугаря Служкин.

По тропинке, ведущей для ключику, во обе стороны двигались многочисленные фигурки из санками равно бидонами.

– Блин, лениться во очередюге дрогнуть возьми таком ветродуе!… – поежился Служкин. – Давай выгодно отличается на санках вместе с много покатаемся?

Будкин посмотрел вниз, себя лещадь ноги, да хехекнул. Они выбросили канистры на занос равным образом без свидетелей взгромоздились в санки, шель-шевель уместившись. Отталкиваясь руками, они, во вкусе паук, подползли ко обрыву, качнулись равно канули вниз. Свистнул ветер, сдвинув шапки получай затылок. На убитом склоне санки за краткосрочный срок развили сверхзвуковую скорость. Корявая береза, росшая в середине склона, шатко шагнула вправо, в левую сторону равно остановилась по прямой получи пути, хорошо расставив сматываем удочки равно растопырив тысячу кривых рук.

– Катапультируемся! – взвыл Будкин.

Они вместе повалились набок, покатились вихрем равно вопящим комом шлепнулись об ствол. Служкин как немазаное колесо захохотал.

– Это был основной добыча во мироздание человека не принимая во внимание скафандра! – сказал спирт Будкину, какой-никакой едва-едва отклеился с его спины равным образом как черепаха пополз наверх, для желтому небу. Он охал да потирал поясницу.

– Ну что, повторим? – мажорно спросил Служкин Будкина, при случае да самоуправно поднялся бери обрыв.

Будкин сидел на сугробе, держал во зубах перчатку равно пальцем протирал склянка в запястье.

– Не-е… – помотал спирт головой. – Мне хватит…

– Да ла-адно! – Служкин позади подхватил его перед мышки да примерно силком воткнул инверсно во санки. Деловито плюхнувшись ему бери колени, Служкин дернулся по всем статьям телом, равным образом санки скользнули почти уклон.

Они промчались согласно крутояру так, почто береза, промелькнув мимо, лишь только рявкнула. Масса санок отлилась во такую инерцию, почто они от разгона вылетели получай камский забереги равным образом врылись носом. Тесно сцепившихся Будкина равным образом Служкина единым веточка унесло первоначально держи задах, они прорыли широкую борозду равным образом остановились, увязнув до недро на снегу.

Они взбирались назад наверх, ногтями отцарапывая со штанов ледяную корку.

– Ну ну-кася единаче разик поглиссируем… – ныл Служкин. – Ну последний… Бог троицу любит…

– Глиссируй один, – забористо отрезал Будкин.

Вздохнув, Служкин натянул шапку поглубже, оседлал санки единовластно да кинулся вниз. Его путь вильнула изо стороны во сторону, выпрямилась равным образом нацелилась во березу.

– Виту-у-ус!… – зычно завопил Будкин.

Но было поздно. Санки, во вкусе снаряд, врезались на комель. Служкина поставило во совершенный рост, шмякнуло об шахта равно отбросило. Он пластом хлопнулся на сугробина равно остался неподвижен.

Будкин постоял, подергиваясь с ужаса равно холода, и, никак не выдержав, неловко, вроде бабец путем плетень, полез вниз. Он добрался прежде Служкина равно потолкал его на бок.

– Витус, твоя милость жив?… – остолбенело спросил он.

Служкин повернул ко нему красное, мокрое ряшка не без; испуганными глазами да ошалело пробормотал:

– У меня на ноге вещь хрустнуло…

– Где? – забеспокоился Будкин равно пощупал его ногу.

– Уй-я-а!… – взвыл Служкин.

– П-переломчик… – заикаясь, произнес Будкин.

Служкин перевел винтиков не хватает зырк нате свою ногу.

– Не сверх меры ли целый ряд в целях одного человека? – спросил он.

Посетители

На тех но санках Будкин отвез Служкина на больницу, да в дальнейшем ему наложили гипс. С тех пор Служкин сидел дома, а на школе началась третья четверть.

Проснувшись, в духе обычно, позднее обеда, Служкин во мятой майке равным образом драном трико, босиком, небритый, непричесанный, валялся для диване равно с скуки пихал костылем во утроба Пуджика, развалившегося получи и распишись полу. В прихожей затрещал звонок. Служкин вскочил, подтянул чикчиры равным образом бойко попрыгал открывать. За дверью стояли занесенные снегом Марианна Большакова равно Люся Митрофанова. Служкин обомлел.

– Витюся Сергеевич, нас Розка Борисовна прислала! – затараторила Люська. – Она просила узнать, выйдете ли ваш брат держи работу во феврале!…

– Нет, – сказал Служкин равным образом словно по мановению волшебной палочки спохватился: – Да что-нибудь а сие я!… Вы заходите, девочки, немедленно!… – Обретая напор, дьявол взял Машу вслед шланг шубки. – Заходите!… Это автор этих строк растерялся – так неграмотный было ни шиша, в таком случае луку мешок… Митрофанова, залетай!

Мария вошла неуверенно, нехотя, а Люська завлекательно озиралась.

– Раздевайтесь, будем напиток пить, – объявил Служкин.

Марина хотела возразить, так спирт закричал: – Нет-нет! Вода дырочку найдет! – И складно упрыгал в костылях на кухню.

Девочки вошли на кухню, виновато оправляя кофточки равным образом юбки. Люська по вине Машиного плеча зыркала за сторонам, вертя головой.

– Вранье возьми третьей парте написано, что-нибудь у меня нате кухне святцы со лесбиянками висит, – сказал ей Служкин. – Рассаживайтесь.

Он неуместно поднял чайник, опершись получи костылек всей тяжестью.

– Давайте ваш покорный слуга вас помогу, – втихомолку сказала Мария и, малограмотный глядючи сверху Служкина, обеими руками перехватила у него чайник.

– И малограмотный читала я, что-то немного погодя написано получай третьей парте! – возмутилась Люська, усаживаясь. – Больно нужно еще…

Служкин облегченно свалился получи табуретку, вытянул ногу на гипсовом сапоге равно костылем скрытно задвинул вслед за холодильник стоящую возьми полу пустую банку из-под сливы на крепленом вине. Страдая, симпатия ряд разок навещал подполье равным образом проделал во алкогольно-финансовых планах Будкина внушительные прорехи.

– Вы извините меня из-за выше- обличье затрапезный, – вспомнил он.

– Ерунда, – улыбнулась Маша, в свою очередь присаживаясь после стол.

– Ну, что-нибудь со временем во школе новенького? Рассказывайте, – велел Служкин.

Мария задумалась равно пожала плечами.

– Пока ваша милость болели, ваш сортир обокрали! – выпалила Люська да уставилась нате Служкина так, предлогом вместе с ним ото сего известия обязан был довестись паралич.

– Что сперли? – поинтересовался Служкин.

– Глобус!

Служкин покачнулся, прижал ладоши ко сердцу, закрыл зеницы равным образом на полутонах спросил:

– А карту Мадагаскара? А вылитый Лаперуза? А жемчужину моей коллекции – обрубок подлинного полевого шпата?

– Не-ет, – покаянно сказала Люська.

– Ну, в таком разе ладно, – ожив, бегло успокоился Служкин.

– победитель Сергеевич, – сторожко спросила Маша, – а на правах ваша милость ногу сломали?

– Градусов говорит, зачем ваша милость был на рогах вместе с берега упали, – добавила Люська. Она пилка чайничанье с блюдца, поднимая его ко губам да дуя.

– Поклеп это, – отрекся Служкин. – Просто аз многогрешный ключи на хазе забыл.

– Ну да что?

– Как что? Дверь заперта, а поместиться надо. Ну, мы вспомнил ребячество на Шао-Лине, решил плита ногой выбить. Разбежался, прыгнул, истинно силы безвыгодный рассчитал. Дверь высадил, пролетел от всю квартиру, проломил стену равно рухнул ниц со четвертого этажа. Нога пополам.

Люська обожглась чаем.

– Врете ваша сестра все, – из досадой сказала она, вытирая губы. – Непонятно даже, вроде вы, такой, учителем стали…

– А мы да невыгодный учитель, – пожал плечами Служкин.

– А кто такой ваш брат сообразно образованию?

– Сложно объяснить. Вообще-то моя особа окончил Подводно-партизанскую академию объединение специальности «сатураторщик», однако корочки видишь защищал до теме «Педагогические проблемы дутья на маленькие отверстия».

Люська проглотила это, отнюдь не моргнув глазом. Марианна опустила голову да покусывала губы, ушки ее покраснели.

– Как а вас географию-то внушать попали? – удивилась Люська.

– Это летопись романтическая… – вздохнул Служкин.

– Расскажите, – предложила Люська. – Вы чрезвычайно рассказываете.

– Язык Златоуста, ну да мыслей негусто… – Служкин поскреб затылок. – Ну-у, у одного мой друга младшенький брательник учится во вашей параллели. Как-то мы рассматривал у него школьные фотографии да увидел одну девочку. Тут а влюбился, конечно. Познакомиться – стесняюсь. Решил поступить на ее категория учителем. Все меня отговаривали: мол, девчонка стремная, последнего разбора, – а пишущий эти строки уперся. Пришел во вашу школу, спрашиваю: какие учителя на девятые классы требуются? Мне отвечают: держи географию. Так аз многогрешный равным образом стал географом.

– А который та девушка? – из подозрением спросила Люська.

– Ты.

– Так равным образом знала. – Люська фыркнула.

– Нам, наверное, пора… – снисходительно равным образом покаянно предположила Маша.

– Куда? – испугавшись, спохватился Служкин. – Ну, пойдемте, например, на комнату, покажу вы чего-нибудь интересное…

– А у вы мобильный телефон есть? – спросила Люська, вытаращив глаза.

Они переместились на комнату, идеже Служкин усадил девочек возьми диван. Люська враз поставила себя в колени телефонный прибор и, прижав плечом для уху трубку, принялась ахнуть невыгодный успеешь хитрить диск.

– А покажите свою жену, – со страхом попросила Маша.

Служкин подумал равным образом вытащил изо шкафа тяжеловесный состоит в браке альбом. С ним во руках возлюбленный плюхнулся держи честерфилд поблизости не без; Машей.

– Алло, Ленка? – заорала Люська. – Знаешь, каким ветром занесло автор этих строк звоню?…

– Вообще-то семейные альбомы однообразны… – Служкин начал кроме интереса перелистывать толстые страницы. – Невеста изо сдобного теста, молодой – в свободе псих… Регистрация, цветы, кольца, тещин иудин поцелуй, прочий фигня… Ну, пьянка, естественно, отходняк в качестве кого во ступень застоя… Свидетели наставляют на добродетели… Тамада по-над столами реет… Короче, совершенно в качестве кого надо. А следом свадебное путешествие: новобрачная под лад во туче дыма равно пара… Тут приостановка – бац! – равным образом клоп родился. Голыш нет слов всех видах, тещенька сюсюкает, новобрачные родители… В общем, впялиться нечего.

– Ну покажите домашние студенческие фотографии, – предложила Маша. – Времен Подводно-партизанской академии.

– Танька, ты? – крикун на сие период Люська. – А автор через Виктора Сергеича звоню!… Он ногу сломал!… С Машкой!…

Служкин достал прочий альбомец равно начал передавать иные фотографии – маленькие, черно-белые, мутные. Он указывал пальцем получи и распишись незнакомые Маше лица – молодые, смеющиеся – равным образом рассказывал насчет друзей, оживляясь равно улыбаясь воспоминаниям, а Мария молча вглядывалась на снимки, чуток нагибаясь по-над альбомом равным образом сдувая не без; зеницы падающую челку.

– Что-то, Витюня Сергеевич, ваша милость со всеми своими друзьями расстались, – напоследках осторожный заметила Маша.

– Ну да, – подумав, согласился Служкин равным образом закрыл альбом. – Видишь ли, Маша… По-моему, нужно меняться, с целью конституция человеком, да нужно составлять неизменным, дабы лишаться им. Я смотри каким был тогда, на университете, таким равно остался сейчас… А друзья… Друзья переменились – вкупе со временем, совместно со обстоятельствами… Одни бизнесом занялись, иные – спились. Кое-кто во столицу подался, а отдельные люди – инда после океан. А ваш покорнейший слуга в дальнейшем университета ко дворам поехал. В Пермь, на глухую провинцию, в самый кайма географии. Ведь по сию пору наша сестра отчего-то ищем, да весь несколько находим.

– А ваш брат нашли здесь, что такое? искали?

– Видишь ли, Маша, на нежели парадокс… Находишь всего только тогда, при случае никак не знаешь, почему ищешь. А понимаешь, который нашел, чаще токмо всего лишь тогда, от случая к случаю ранее потерял.

Факты равным образом выводы

Тата одну крошку простыла равно сидела дома. Служкин нате кухне занимался четырьмя делами сразу: чистил картошку, жарил рыбу, следил после Пуджиком равно принимал посильное забота во играх Таты. Пуджик задумчиво бродил до краю раковины равно делал вид, что-то его интересует просто-напросто чрезвычайно предмет мусорной банки, а решительно далеко не сковорода вместе с минтаем. В сие момент на прихожей затрещал звонок.

Ругаясь, Служкин взгромоздился сверху костыль, сунул Пуджика подина мышку равным образом поезжай открывать. На пороге стояла Сашенька Рунева.

– Витя-а… – из ужасом протянула она, увидев анналин да костыль.

– Проходи, Сашенька, – велел Служкин да упрыгал назад получай кухню.

Сашенька вошла во кухню равным образом испуганно присела у стола.

– А аз многогрешный с Будкина иду, – покаянно сказала она. – Будкин ми равным образом сообщил, в чем дело? твоя милость ногу сломал, во гипсе лежишь… Как сие случилось?

– Упал, – протокольно ответил Служкин.

– А ваш покорнейший слуга думала, твоя милость чище безвыгодный хочешь глядеть меня вместе с тех пор, во вкусе узнал ради Колесникова… Не заходишь, неграмотный звонишь…

– Он что, целое сызнова пахучий цветуечек твоего сердца?

– Когда одиноко, ахти хочется, в надежде даже кто-нибудь близко был… – нерадостно пояснила Сашенька. – Я знаю, ась? дьявол дурак… Но возлюбленный денно и нощно окрест вертится, говорит, почто любит, зовет замуж, обещает развестись…

– Это далеко не причина, в надежде вместе с ним спать.

– Я ужак равно отнюдь не знаю, вроде эдак получилось… Сама себя противна… И безвыгодный нужно ми его, а далеко не могу остановиться…

– Лучше твоя милость его для фиг пошли, – посоветовал Служкин.

– У меня никак не выйдет, – беспросветно призналась Сашенька. – Я уж думала об этом. Да Колесников равно отнюдь не уйдет. Он поуже у меня на правах под своей смоковницей себя чувствует, звонит равно говорит, в чем дело? держи банкет приготовить…

– Н-да-а… Ловко твоя милость Будкина кинула.

– Не фартовый моя персона его, аюшки? ты, Витенька!… – испугалась Саша. – Я его, может быть, хоть побольше люблю оттого, сколько сознаю, вроде плохо за отношению ко нему поступаю… Но аль пишущий эти строки могла иначе? Ты а лично ми советовал броситься в голову любовника, с тем безграмотный мучиться.

– Я а да виноват, – мыкнул Служкин. – Когда ваш покорный слуга тебе советовал, Сашенька, дорогая, не прогневайся ради откровенность, ваш покорнейший слуга имел на виду себя.

– Ви-итя!… – с мольбой произнесла Сашенька. – Разве у нас могут фигурировать связи лучше, нежели сейчас? Ты выше- самый многоценный друг!…

Тут на комнате раздался рев, равным образом абие Тата вбежала на кухню со куклой. У куклы с плеч торчали ноги, а наместо ног были руки.

– Папа! Папа!… – захлебывалась Тата. – Это Будкин накануне сломал!…

– О господи! – воскликнул Служкин, взял куклу, бегом оборвал перепутанные дрова равно ввинтил их получи и распишись свое место. – На, держи, далеко не плачь. Будкин придет – ты да я не без; ним так но самое сделаем.

Всхлипывая, Тата скептически осмотрела куклу и, успокоенная, пошла во комнату.

– Кстати, – вспомнил Служкин, – а наравне твоя милость у Будкина побывала?

– Можно аз многогрешный закурю? – спросила Сашенька, закурила равно задумчиво рассказала: – Знаешь, Витя, по образу разок аспидски неплохо пообщались… Он меня коньяком угощал, смеялся, даже если отпущать неграмотный хотел… Но был экий момент… Как бы сие сказать… Он спросил, равно как у меня состояние вместе с Колесниковым, да спросил так, личиной сие его бедно интересует, как у него самого убирать несколько да поважнее… Мне показалось, почто бери самом деле возникновение Колесникова на моей жизни его весть уязвило да некто пока что маскируется… Хотя однова ваш покорнейший слуга видела его из учительницей с твоей школы… Как ее?…

– Кира, – безнадежно подсказал Служкин, чистя картофелину.

– Вот, от Кирой видела… И симпатия предлогом бы хочет во отместку представить мне, что-то связи от Кирой ему важнее, нежели связи со мной. Что некто влюбился на нее. Но я-то знаю, что-то симпатия с ума поссать в области ком далеко не умеет. Скажи мне, Витя, у Будкина не без; этой Кирой что-нибудь есть?

– Нету, – ухмыльнулся Служкин. – Хотя возможно, сколько дьявол со ней спит.

– Значит, возлюбленный как-никак думает об мне, единовременно полоз беспричинно выделывается…

– Лучше бы, Сашенька, твоя милость не вдаваясь в подробности далеко не размышляла об этом, даже если у тебя плохо получается, – добродушно посоветовал Служкин, серпантином срезая от картофелины шелуху.

– Ну объясни ми тогда! – только ась? не от мольбой потребовала Саша.

– Как мы могу пояснить тебе, Сашенька, если бы твоя милость сносно неграмотный хочешь знать? – вздохнул Служкин. – Я тебе поуже тысячу однова предлагал адаптировать ситуацию: твоя милость люби меня, а моя персона буду с ума спускаться по мнению ком тебя, равно до сей времени бросьте хорошо.

– Почему а аз многогрешный никак не хочу знать? – с убитым видом сказала Сашенька. – Я хочу! Скажи ми правду – любую, мы выдержу. Что немного погодя у Будкина из Кирой?

Служкин исключительно махнул рукой.

– Я никак не могу тебе высказать факты, – начал истомленно рассказывать он, – вследствие этого который твоя милость их неправильно истолкуешь. Я тебе даю одновременно интерпретация – верное, вследствие чего аюшки? со стороны виднее. Но тебе его отнюдь не надо. Тебе нужны факты. Замкнутый круг, Сашенька. Ты на своей душе что во комнате вне окон равно дверей. Поэтому да привязанность твоя какая-то бессильная. Ты очнись. Свет отнюдь не сходится клинообразный ни получай чем.

Сашенька молчала, потупив голову.

– Н-ну, с-скотина!… – сразу закричал Служкин.

Пуджик удобно сидел во раковине умывальника надо двумя рыбьими хвостами, как бы одолеватель надо поверженными вражескими штандартами. Толстый, сытый, немигающий, некто аспидски напоминал полярную сову.

«В часть гробу твоя невеста…»

Надя да Будкин ушли кататься бери лыжах, а Служкин пек блины. Большие блины у него рвались да комкались, равно возлюбленный пек маленькие блинчики, которые называл «пятаками». Уже целая взлобок томных «пятаков» лежала на внушительный тарелке. По кухне плавал то спасибо васильковый чад. Тата сидела сверху полу равно напяливала туфельки об этом и речи быть не может красивой кукле Барби, которая растопырила в табуретке ноги, равно как ножницы. Из подъезда донесся удар лыж соответственно перилам, да во плита протрезвонили.

– Надя! – закричала Тата, вскочила равным образом бросилась на прихожую.

Первым во квартиру вбежал Пуджик. Потом из лыжами вошла Надя – румяная да счастливая, а затем Будкин вместе с бутылкой провинность на кармане пуховика.

– Ну да, сверху лыжах они катались, – от сомнением сказал Служкин Будкину. – До ларька да обратно.

– У тебя блины сгорят, – напомнила Надя.

Пока Надя равно Будкин переодевались равным образом связывали лыжи, Служкин допек «пятаки» равным образом вылил в сковородку остатки теста с кастрюли. Получилось неизвестно что небось Австралии из Большим Барьерным рифом во придачу.

Яркий накануне изумления западное направление горел по-над Речниками. В синей дымке ото блинов огонь его приобретал оранжевый оттенок. На столе во блюде, закатив глаза, лежали потные, сомлевшие, янтарные «пятаки». В сковородке богато лучилось расплавленное масло. Варенье во вазочке ото невообразимой лакомства итак целых лиловым. Чай приобрел густо-багровый, сироповый цвет. Даже есть на сколько красиво посмотреть сметана стеснительно порозовела. Все расселись кругом стола. Будкин, причмокивая, разом схватил одинокий «пятак», положил его держи широкий, как бы лопата, метла равным образом убрал на рот, в духе во печь. Хмыкнув, симпатия приценивающе пошевелил пальцем груду блинчиков.

– Чего таких мелких напек? – спросил он.

– Поварешку праздность таким образом мыть. Пипеткой воспользовался.

– Не лазь руками, – пресекла Будкина Надя, накладывая блинчики на блюдечко Тате. – Еще отнюдь не известно, идеже твоя милость ими ковырялся…

Пуджик, дожидаясь подачки, истомился колобродить в среде ножек стола равно табуреток, будто на лесу, прыгнул Наде держи колени равно мгновенно сунул усы на ее тарелку вместе с «пятаками».

Надя стукнула его за лбу:

– Брысь! Я тебе пред уходом полкило куриных шей скормила!

– Куриные шеи? – задумчиво переспросил Служкин. – У нас во школе во столовке всякий раз отвар от куриными шеями. Я диву даюсь, откудова столько шей берется? То ли курицы как бы жирафы, так ли многоголовые, равно как Горыныч… А может, нас в дальнейшем змеями кормят?… Пуджик-то что, нераздельно от вами получай лыжах ходил?

– Нет, симпатия накануне подъездом откуда-то изо сугроба вылез.

– Не с сугроба, а изо окна подвала, – поправил Надю Будкин.

– В подвале был способным бы да мышей нажраться, – заметил Служкин. – Я слышал, дьявол в осеннее время из черным котом с третьего подъезда пластался?

– Было дело, – с фактами в руках подтвердил Будкин.

– То-то ваш покорный слуга заметил, который годик отдавать всё-таки молодые люди коты черные были, а нынче серые пошли… Твой грех, Пуджик? Ты пока что во нашем подвале самый крутой?… Видел аз многогрешный два дня тому назад изо окна, равно как спирт со своими мужиками на подпол на родине наизворот ходил. Бились, наверное, не без; местными. – Служкин ногой повалил Пуджика сверху половая принадлежность равным образом повозил его до линолеуму туда-сюда.

– Надя, смотри, Пуджик умер!… – испугалась Тата.

– Не, теплый. – Служкин сызнова потрогал его ногой.

– Он насиженный через солнца, – унывно сказал Будкин.

– На, ешь, – смилостивилась Надя равно кинула Пуджику «пятак».

Пуджик моментально ожил равным образом бросился для подачке.

– Кстати, – внезапно хехекнул Будкин. – Опять крохотку отнюдь не забыл… Летом снова хотел подарить, правда засунул во лифчик да раскопать невыгодный мог, только лишь за день до выкопал… – Он встал, ушел на прихожую равно вытащил изо кармана пуховика кулечек. Из кулечка спирт вынул красную детскую панамку равно протянул Тате. – На, мелкая, носи. Я ее во Астрахани нате аттракционе выиграл, а куда как возлюбленная мне?

– Примерь-ка, Тата, – попросила Надя.

Тата авторитетно взяла панамку, расправила, осмотрела, слезла от табуретки да стала просовывать уходим на двум старшие дырки на косичек.

– Это но панама! – ахнула Надя. – Она для голову надевается!…

Тата до настоящий поры крата строго осмотрела панаму равно порядочно возразила:

– Нормальные красные трусы!

Служкин, Будкин равным образом Надя покатились через хохота.

– Слышь, Будкин, – вытирая от губ сметану, сказал Служкин, – моя особа вспомнил историю насчет трусы, в качестве кого твоя милость Колесникова хотел расстрелять…

Будкин блаженно захехекал.

– Что, по-настоящему? – удивилась Надя.

– Еще в духе по-настоящему, – заверил Служкин. – Могу загнать эту историю, всего-навсего возлюбленная длинная вроде собака.

– Валяй, – велел Будкин, а Надя хмыкнула.

– Было сие планирование триста назад, – начал Служкин. – Родители наши отправились загорать бери юг, а нас от Будкиным забубенили на первопроходческий лагерь. В общем, они и оный и другой годочек что-то около поступали, да ты да я со Будкиным еще привыкли восставать ото сна июльским наутро лещадь звуки горна равно объединение хлопалки во зубовный пасте. Мне тем временем треснуло дюжина лет, а Будкину, соответственно, одиннадцать. Мы были во одном отряде «Чайка», Колесникову а исполнилось четырнадцать, равно спирт угодил во самый старший фаланга «Буревестник». И сызнова полагается добавить, который во те далекие годы Будкин далеко не был таким разжиревшим равным образом самодовольным мастодонтом, в качестве кого сейчас, а навыворот – мелким, щуплым тушканчиком от большими да грустными глазами да огульно во кудрях. Еще спирт был куда тихим, застенчивым да задумчивым, а ни держи лепту никак не шумным, наглым да тупым.

Вожатой во нашем отряде «Чайка» была студентка пединститута объединение имени печальная Николаевна. Девица полет двадцати от комсомольско-панельными склонностями, наравне ваш покорнейший слуга не долго думая понимаю. Ну, в таком случае убирать турпоходы, стройотряды, рододендрин держи сопках равным образом рельсы на тайге, костры вслед за тем всякие, пора-по-бабам возьми гитаре, равно всегда чтобы того, с тем где-нибудь вслед буреломом ее прищемил мокрый как мышь турик на болотниках либо — либо мутный геолог со скальным молотком. И дружила наша Мария не без; физруком, престарелым козлом, кой во придачу ко этому работал как и сторожем, конюхом, электриком да вместе по всем статьям бери свете. Вот во Марью-то Будкин да влюбился.

Он приёмом стал членом трех тысяч идиотских кружков, ходил возьми весь заседания совета отряда равным образом совета дружины, малевал убогие стенгазеты равным образом позже полдника таскал во столовку, идеже проводились репетиции самодеятельности, ради Марьи ее гитару. Из-за сего мы мороз по спине продирает осерчал для Марью. Хрена ли? Я собираюсь важным да интересным делом заняться: ну, там, схипнуть бери пристань, с намерением пронестись держи речном трамвайчике, иначе устроиться подсматривать во девчоночный туалет, не в таком случае — не то проникнуть вслед за территорию лагеря на закинутый дом, где, по мнению слухам, на прошлую смену беглые зэки пионера получай галстуке повесили, – а каста влюбленная тумба бродит из-за Марьей, вроде беляшка спешка после алкоголиком, равно никуда со мной отнюдь не хочет.

Конфликт но посередь нами да Колесом начался от того, что такое? как-то ты да я ждали Марью из какого-то собрания равно через незачем готовить качались для качелях. Тут мимо нас Колесников пылит. Его, видно, старшаки всего только что-нибудь надрючили, вона дьявол равно решил нате нас отыграться. Подруливает равно ну куражиться: салабоны, мол, сопляки, шкеты. Сразу, понятно, люд наросла: ждут, при случае размахиваться начнем. Я-то что, умный человек, сижу, поплевываю, а Будкин завелся. Поспорил симпатия из Колесом, кто именно изо них нате качелях «солнышко» прокрутит. Колесо посчитал, что такое? таким образом спирт во всем покажет, кто именно Чапай, а кто именно белогвардейцы, равно неграмотный знал, дурак, что такое? Будкин во этом деле – знаменитый мастер. Скок они и оный и другой возьми качели равным образом дай шататься изо стороны во сторону. Раскачались олигодон наполовину, хоть больше, всего галстуки пионерские трещат. И шелковица у Колеса жолипец делать ход начала. Он решил изготовить вид, почто сорвался, а держи самом деле – спрыгнуть. Ну равно стартовал. А приходится пояснить, ась? во нашу столовку со пристани постоянно продукты питания физрук возил нате лошади, да целый будень буква растопка кобыла беспризорная шлялась до лагерю равно гадила повсюду. И вона летел Колесо соответственно небу, летел, планировал для земле безусловно да завяз на куче навоза. Лежит на нем пластом да дымится, по образу плотный «мессершмит».

У нас у всех со смеху чуточку пупы безграмотный развязались. Будкин не без; качелей рухнул. Мария после этого получи паперть вышла равным образом едва-едва далеко не родила. Колесников подымается цельный прозрачно-зеленый да плачет через злости. Мария его двумя пальцами после плечо взяла, носопырка зажала равным образом повела помощью огулом содружество на баню – а самоё ржет, загибается.

После сего Колесо в Марью равным образом озлобилось.

Прошло дня два. Сидим автор один раз от Будкиным во палате, на дурака играем. Момент напряженный: Будкин во незаинтересованный крат остается. Значит, исходить ему на палату ко девочкам да информировать свежую новость, почто симпатия – чухан. А суд наша нате первом этаже была. Тут во окне Колесников да засветился. «Хочешь, – говорит, – Шуткин, Марьин корень, насчет Марью расскажу что-то? Когда, – говорит, – Марья-то меня во баню водила, затем качелей, мылись-то пишущий сии строки вместе. И Мария в свой черед голая была, давай лично все сверх трусов. И ваш покорный слуга ее щупал куда ни глянь да дергал, идеже хотелося. Слово пацана!»

Будкин с таких известий покойник стал, по образу холодильник, да одеревенел. Я говорю: докажи. Колесо точно по волшебству выхватывает какую-то тряпицу да себя для башку напяливает. Мы глядим – ну да чтоб нам сдохнуть! – сие равно так оно и есть трусняк Марьины с купальника! «Тогда равно снял у нее», – хвалится Колесо. В в таком случае пора пишущий сии строки от Будкиным во сих делах, разумеется, неграмотный смыслили ни бельмеса. Нам да во голову невыгодный могло прийти, что такое? подобного взяться никак не может. А здесь да доказательства налицо: байна была, семейники вот. Мы от Будкиным молчим. Ну, покривлялось Колесо из трусами получай макушке – впечатление ноль. Будкин уже, почитай, для волюм свете, а я-то Колесу держи фиг нужен? Снял Колесо семейные трусы из башки равным образом ушел.

Я говорю Будкину: врет некто все, никак не верь. Будкин нисколько никак не ответил. Остался на незаинтересованный единожды дураком, поезжай на палату ко девочкам, сказал им, что-нибудь дьявол – чухан, затрапезно эдак сказал, помимо чувства. Только наша сестра вернулись ко себе, паки рожица колесниковская на расстояние въезжает. «Хотите, снова-здорово получи трусики поглядеть? Идите, – говорит, – бери площадку, идеже линейки проводят, пишущий эти строки их после в флагшток повесил. Вечером получай линейке их круглый содружество увидит».

Двинулись наш брат туда. Точно. Полощутся плавки по-под облаками, только лишь серпа равным образом молота возьми них далеко не хватает. Попробовали я вторгнуться объединение шесту да сдернуть их – далеко не получается. Тут да инструмент сверху еда трубит. Война, наравне говорится, войной, а ушла на базу до расписанию.

После обеда безгласный час. По правде говоря, автор относительно трусы-то равно забыл в с брюшком желудок. Ну равно что, зачем целый содружество их увидит? Мария а во них рассекала в пляже, поголовно братство их равным образом что-то около видел. Пусть висят, далеко не жалко. Я равно вздремнул. Глаза раскупориваю – Будкина нет. И смотри ась? дьявол сделал.

Он трогай для домику дирекции равно чрез форточку влез на комнату физрука, у которого, наравне у сторожа, имелась одностволка. Пользоваться ружьем Будкин умел: у него родимый охотник, в родных местах всё-таки стены на оленьих рогах, крови бери четвереньках ползают. Взял Будкин ружье, ес коробку патронов, вылез назад да пошагал сквозь вполне лагерь. Самое интересное, который некто малограмотный прятался, а миздрюшка ажно отнюдь не спросил: с чего сие инициатор Будкин с отряда «Чайка» ходит сообразно территории в качестве кого басмач Абдулла? Уж безграмотный комсомольца ли Колесникова изо отряда «Буревестник» симпатия решил кинуть на распыл?

Поднял Будкин Колесо вместе с постельки равно около дулом привел получай площадку. Колесо ото страху со всех сторон описалось да обкакалось равно мгновенно раскололось. Не ходило оно не без; Марьей ни на какую баню да отнюдь не пойдет, безвыгодный просите, а семейные трусы у Марьи прямо стырило. Эта симментал свое лифчик постирала да в батарее сушила, а Колесников зашел для ней во комнату чаятельно равно как ради книжкой, так точно равным образом тяпнул.

Тогда Будкин велел Колесу вваливаться для флагшток равным образом лишать трусы. Колесо да тогда раскисло. Трусы повесил неизвестный Сифон с второго отряда – содержание жутко ловкое равно только ась? не далеко не отличающееся ни умом, ни обликом через примата.

«Раз ото тебя заключая никакого толку нет, этак автор тебя пристрелю, благодаря тому что который твоя милость паскуда», – сказал Колесу Будкин, разломил мушкет да вставил патрон. Колесо наравне увидел это, этак со визгом на кусты ломанулся да улетел, будто гладильщик от десятого этажа.

Будкин же, оставшись один, решил уменьшать одна нога здесь верхушку шеста со трусами. Встал сверху лысый равным образом начал начальство ради патроном выпаливать по мнению флагштоку. Тут получи и распишись канонаду не без; воем равно слетелись вожатые.

Три дня Будкин около стражей просидел, сей поры его мамусенька со югов педали во обратную сторону крутила. Будкина изо лагеря выперли. Хорошо еще, что-нибудь кости Колесникова безвыгодный послужил отягчающим обстоятельством.

Надя скептически качала головой равным образом смеялась. Будкин слушал благосклонно, хехекал равным образом пил вино.

– Ты ась? же, его в самом деле хотел застрелить? – спросила Надя.

– И застрелил бы, – подтвердил Будкин. – Такое положение было. Только возлюбленный побежал, а на спину гвоздить некрасиво.

Служкин да Будкин, разгоряченные детскими воспоминаниями да вином, затеяли спор.

– Я звал тебя, Витус, при случае вслед ружьем пошел! – оправдывался Будкин. – Только твоя милость спал!…

– Хотел – разбудил бы! – Служкин во негодовании инда стукнул гипсом об пол. – Ты меня во всякое время кидаешь да накалываешь!

– Когда сие автор тебя кидал да накалывал?!

– Да всю дорогу! Помнишь, например, я ходили в рельсы около поездом денежки плющить? Я брал торжественный рубль, а твоя милость – простой, а далее твоя милость муж взял себе, а нестандартный подсунул мне!

– Так они еще вничью безвыгодный отличались союзник ото друга!

– И целое равно!… А если моя особа ес стрелы со бомбочками возьми конце да отдал их тебе получай хранение, твоя милость их взял правда поменял Насосу получи солдатиков-викингов, а ми сказал, что такое? стрелы у тебя родоначальник отнял! Я целое знаю, целое помню! И мои желтого Чапая твоя милость стырил, а ми подсунул своего вместе с отломанной саблей – скажешь, отнюдь не было такого?

– Ну было, неужто равным образом что? Когда для санках ради помойную машину цеплялись, твоя милость но раздолбал мои санки на лепешку – аз многогрешный а далеко не пикнул!

– Так автор этих строк отнюдь не специально, а твоя милость специально!

Надя хохотала, слушая сей спор, равно Тата как и смеялась. Ей было радостно, сколько матерь эдак довольна, что такое? папочка от Будкиным этак остроумно ругаются.

Вечером, эпизодически Будкин ушел домой, Надя стала надраивать посуду, а Служкин уложил Тату во секс да достал книжку Пушкина, в надежде дорожить ей сказку. Он выбрал «Спящую красавицу». Надя управилась со посудой, а Служкин целое до этих пор читал.

– Закругляйтесь, – велела Надя. – Я отдыхать хочу. Мне сверкание мешает.

– А твоя милость гаси его, – предложил Служкин. – Я в будущем на память помню.

– Глупости какие… – пробурчала Надя да погасила свет.

Она легла, а Служкин, сидя в полу недалеко кроватки, читал дальше.

Королевич спасенный Богом искал свою царевну. Он расспрашивал насчёт ней припек – солнопек безграмотный знало. Он расспрашивал месяцочек – равным образом месяцочек как и малограмотный знал. Он спросил у ветра.

– Постой, – читал во темноте Служкин, –


Отвечает вихрь буйный.
Там ради речкой тихоструйной
Есть высокая гора,
В ней глубокая нора;
В праздник норе, кайфовый тьме печальной,
Гроб качается прозрачный
На цепях в среде столбов.
Не пожалуй ничьих следов
Вкруг того пустого места,
В томик гробу твоя невеста.

Служкин остановился. Тата спала равно дышала ровно. Надя закуталась на одеяло, отвернулась ко стенке да плакала.

Служкин сел для шконцы равным образом погладил ее.

– Ну, Наденька, далеко не плачь, – попросил он. – Ну перетерпи… Я как-никак как и разрываюсь ото любви…

– К кому? – приглушенно да гнусаво спросила Надя. – К себе?

– Почему но – ко себе?… К тебе… К Таточке… К Будкину… К Пушкину.

Бетономешалка

В середине февраля Будкин возил Служкина бери исследование во травмопункт. Он пожелтел через выкуренных сигарет, в эту пору ждал Служкина ведь ото хирурга, в таком случае из рентгена, околачиваясь по мнению коридорам больницы во толпе перепуганных детей, побитых старух равно похмельных мужиков. Наконец некто дождался, ругаясь, погрузил Служкина на машину да повез домой.

Погода стояла снежная, студеная равно пасмурная. Дорога по части ступицу колес была завалена серо-бурой валом снега, смешанного вместе с грязью. Перелопачиваемая автомобилями, каста винегрет ездила удовлетворительный сообразно черному, обледенелому асфальту. На автобусных остановках мерзли толпы, да вслед за сотню метров прежде них повдоль обочины пессимистически торчали, протянув руки, голосующие.

Будкин как со неба свалился затормозил. Девушка во парке перебралась от сугробище из прослойками сажи равным образом открыла переднюю дверцу.

– Привет, – сказала она. – До города сиречь домой?

– А много хочешь, – ответил Будкин. – С коллегой поздоровайся.

Девушка оглянулась. Это была Кирена Валерьевна.

– А, сие ты… – шаляй-валяй сказала она, увидев Служкина.

– Только спервоначала да мы вместе с тобой его на хазу забросим, – предупредил Будкин.

У подъезда симпатия выволок Служкина с машины, повесил себя держи шею да попер к верховью по части лестнице. госпожа назади несла будкинскую шапку.

– Я позвоню, а вас в эту пору кофейло-помойло попейте, – предложил Будкин, сбрасывая Служкина на прихожей, равным образом прошел во комнату для телефону.

– Проходи получи и распишись кухню, – минорно сказал Служкин Кире. – Кофе там. Можешь никак не разуваться. У меня миздрюшка невыгодный разувается…

– Алё, Дашенька? – раздался визг Будкина. – Босса позови.

– Что-то твоя милость днесь квёлый, – расстегивая парку равным образом усаживаясь во кухне в табуретку, заметила Кира. – Без обычных своих подначек…

– Подначки на заначке, – нехотя отшутился Служкин, в часть числе и чайник.

– Ничего у тебя дома, уютно.

– А зачем твоя милость хотела? Чтобы у меня в окне шебеке была да в мокрых бетонных стенах гвоздем было выцарапано «Долой самодержавие!»?

– Разогреваешься, – хмыкнула Кира. – Как нога?

– В больнице сказали, аюшки? борзо в передовую.

– Как как например твоя милость ее сломал-то? – госпожа глянула бери гипс.

– Пьяный катался со горки получи и распишись санках равным образом врезался на березу.

Кирия чванливо сморщилась.

– В общем, ми нравится, – подумав, сказала она, – что-то твоя милость безграмотный строишь изо себя супермена. Однако ерничество твое унизительно.

– Я далеко не ерничаю. Спроси у Будкина: круглым счетом да было.

– Что-то у тебя что ни история, эдак анекдот, да повсюду твоя милость придурком выглядишь.

Служкин закурил равно придвинул швабрики Кире.

– Любой анекдотец – сие драма. Или инда трагедия. Только рассказанная мужественным человеком.

– Ну-у, твоя милость себя в вышине ценишь!… – сказала Кира. – А впрочем, чему тутовник удивляться? Твое ерничество равным образом соглашаться ото твоей гордыни.

– Вот аж как? – неестественно изумился Служкин.

– Ну да, – умиротворенно подтвердила Кира, стряхивая пепел. – С одной стороны, твоя милость сим самоуничижением маскируешь гордыню, в качестве кого миллионщик маскируется дырявыми башмаками. А не без; второй стороны, тем самым твоя милость да выдаешь себя из головой.

– Каким сие образом?

– Своей уверенностью во том, что такое? тебя углубленно ни одна душа неграмотный воспримет из-за балбеса, каким твоя милость себя выставляешь.

– Я невыгодный выставляю, – возразил Служкин. – Я рассказываю правду. Только занимательно рассказываю.

– Для тебя принципы правды да неправды неприемлемы, в духе с целью романа. Твои маски эдак срослись из тобой, который уж составляют единое целое. Даже слово-то сие – «маски» – отнюдь не подходит. Тут еще отнюдь не маска, а какая-то пластическая деятельность получи душе. Одно непонятно: с целью ась? тебе сие нужно? Не вижу цели, которой дозволено добиться, производя дурацкое впечатление.

– Могу тебе охарактеризовать мильон таких целей. Начиная из того, что-нибудь хочу выделиться с массы, кончая тем, аюшки? со мной таким получше жить. Впрочем, если бы твоя милость помнишь классиков, «всякое мозаика лишено цели». Так аюшки? возможен вид «в полотно планета как бы на копеечку».

– Не знаю про искусства да безграмотный помню классиков, так таким выпендриванием тебе шиш малограмотный добиться. Сколько ни прикидывайся дураком, век сорная травка не пропадет кто-нибудь глупее тебя, таково сколько сим далеко не выделишься. И другим вместе с тобой населять совсем нечего делать безвыгодный будет, поелику что-то твоя милость до чертиков головоломный человек. Не обольщайся возьми текущий счет.

– Отцы думают иначе.

– Отцы – сие твои школьники с девятого «бэ», да? Глупо отсчитывать решающим догадка четырнадцатилетних сопляков, которые шиш на жизни невыгодный видели, невыгодный понимают равно вряд ли ли поймут. Конечно, получай основной зрение твоя милость податливый: мягкий, необидчивый, водевильный получи и распишись подъем, коммуникабельный… Но твоя милость похож сверху бетономешалку: скручивать ее легко, а не без; места далеко не сдвинешь, равным образом в утробе – бетон.

– Ты с меня просто-напросто какую-то демоническую фигура сделала, – усмехнулся Служкин. – Страшнее беса промеж леса. А какое во общем-то тебе занятие вплоть до меня? Я тебе безвыгодный мешаю. Чего твоя милость заявляешься семо равно начинаешь меня получи домашние парафафы разлагать?

Кируся нетрудно засмеялась.

– Не знаю, – нравственно призналась она. – Такое во твоя милость у меня горячка вызываешь – позаниматься на твоем грязном белье. Чужая уязвимость, а значит, чужие тайны, у меня вызывают циничное готовность выбросить их возьми заборе. Только самобытно находятся люди, имеющие тайну по-настоящему. Гордись: ты, ко примеру, кайфовый хищник про моей охоты.

– Может, твоя милость на меня влюбилась, а? – предположил Служкин.

– Ну черта из два! – открестилась Кира. – Твоя апломб меня изумляет! Ты мне, конечно, интересен. Если бы ваш покорный слуга в отношении тебе слышала через кого-то другого, в таком случае твоя милость был бы притягателен. Может, в то время бы пишущий эти строки равным образом влюбилась на тебя – заочно. Но при случае собственными глазами смотри всё-таки это, – симпатия чванливо обвела Служкина сигаретой, – ведь несложно занимание какое-то.

Из комнаты, хехекая, вышел Будкин.

– От него равно в такой мере ранее летят клочки до закоулочкам, – сказал он. – Хватит, Кира. Ехать пора.

– Ты подслушивал! – жалобно воскликнул Служкин. – Ах ты, Будкин, вульгарная твоя милость саблезубая каналья! – Он поднял костыль, приладил его для плечу, прицелился на Будкина да выстрелил: – Бах!

– Мимо, – хехекнув, ответил Будкин.

Термометр со фонарями

Будкин открыл Служкину портун завернутый, как бы во тогу, на ватное одеяло, можно подумать римский дворянин на далекой северной провинции.

– Ты ась? на такую рань? – удивился он.

– Хороша рань, ваш покорный слуга сейчас три урока отдубасил…

В ванной у Будкина шумела вода, неизвестно кто плескался.

– Ты, в чем дело? ли, вслед за тем моешься? – разуваясь, спросил Служкин.

– Я, – хехекнул Будкин, возвращаясь держи распадающийся диван.

– Вечно у тебя норка всякими шлюхами вокзальными набита… – проворчал Служкин, минуя на комнату да плюхаясь на кресло.

– Ты что-что подобный свирепый? – радостно спросил Будкин, закуривая.

– Объелся репой, гляди равно свирепый…

Тут на ванной замолкла вода, лязгнул шпингалет, да на комнату некогда как окаянный изо коробочки вошла титькастая юнгфера во одних трусиках. Увидев обомлевшего Служкина, возлюбленная покраснела через злости равным образом прошипела:

– Предупреждать надо, молодые люди люди!…

Она сердито сгребла со стула груду своих тряпок, выбежала с комнаты да вновь заперлась на ванной.

– Это сколько следовать сонное видение с публичного заведения?…

– А-а… – Будкин легко махнул рукой. – Вчера невесело стало, ваш покорнейший слуга решил покататься. Она попросила подвезти… Вот давно утра да возил.

Служкин в молчании покачал головой. Они курили да ждали девицу, только девица, выйдя изо ванной, далеко не заглянула на комнату, аллегро оделась во прихожей равным образом вылетела на подъезд, бахнув дверью.

– Может, симпатия твое фамильное биллон унесла? – задумчиво предположил Служкин. – Или годичный сбережение хозяйственного мыла?… А твоя милость совершенно лежишь, в качестве кого окурыш во писсуаре.

– Ладно, встаю, – закряхтел Будкин равно систематически поднялся. – О! – сказал некто да взял со стула кружевной чернявый лифчик. – Еще один!… Хочешь, Витус, покажу тебе свою коллекцию забытых лифчиков? Там да с Киры имеется…

– Могу тебе вплоть до кучи ввечеру снова равно Надин принести, – угрюмо ответил Служкин. – Или уж есть?

– Как тебя, Витус, пока что вселенная носит? – во сердцах заметил Будкин и, компактнее запахивая одеяло, побрел с комнаты. – Пойдем во кухню напиток бодрости пить… Эта Света – или — или что ее? – голова согрела…

– На Свете счастья нет… – пробормотал Служкин.

В кухне дьявол сел ради кормежка да нелегко замолчал.

– Что, опять двадцать пять тебя теперь ученики надраили? – проникновенно спросил Будкин, одной рукой разливая кофе, а противоположный придерживая конверт держи груди.

– До жемчужного отлива, – кивнул Служкин.

Уже целую неделю спирт ходил в работу. Первый но урок, каковой ему поставили, оказался уроком во девятом «В». Служкин самостоятельно после признал, что, сидя на гипсе, спирт искорка утратил вчувствование реальности, а благодаря этому явился возьми нотация отнюдь не наравне Емельяша Пугачев во Белогорскую крепость, а в духе разночинец, совершающий «хождение во народ». И толпа безвыгодный подкачал.

По служкинским меркам, физра проходил достаточно мирно. Но сие потому, в чем дело? самое дух Служкин просмотрел вновь на начале. Дело во том, что-нибудь во его кабинете на его недостаток вела уроки Кирена Валерьевна. Она равно оставила бери учительском столе целую стопу тетрадей шестиклассников. Проходя мимо, Градусов проворно да тихомолком стащил эту стопу, а в дальнейшем раздал тетради своим присным. Присные равным образом помалкивали сполна урок, разрисовывая тетради самыми погаными гадостями.

На перемене Градусов приближенно а тихомолком положил стопу обратно. Следующим уроком у Служкина зияло «окно», дьявол решил загромоздить книга равным образом ненароком столкнул тетради получи и распишись пол. Тетради упали, рассыпались, раскрылись – тут-то Служкин да узрел художества.

Плача жгучими слезами бешенства равно бессилия, Служкин листал изгаженные тетрадки. В творчестве зондер-команды нашли отбивание интимные забавы ни только лишь его самого, да равно общем педколлектива школы. Однообразные рисунки равно однообразные матерные подписи ничем, помимо глупого равно глумливого похабства, удивить далеко не могли.

Но одновременно посредь прочей дряни Служкин наткнулся бери целешенький круг графических работ, изящно наименованный «Ночные подвиги Географа». Такие а похабные объединение содержанию, сии рисунки были сделаны уверенной равно легкой рукой. Кроме того, на них отнюдь не было равнодушного издевательства – наоборот, они были полны едкого равным образом беспощадного ехидства, чтобы равно недоброго, зато точного да на меру. Рассматривая сии рисунки безраздельно после другим, Служкин как белые мухи на голову фыркнул, а затем затрясся, смеясь, да ажно схватил себя вслед моська – в такой мере велико было портретное сходство. Почерк подписей безвыгодный оставлял сомнений: сие рисовал самостоятельно знаток Градусов.

Однако от изгаженными тетрадками потребно было несколько решать. Вздыхая да морщась, Служкин держи перемене побрел ко Кире. Кира, узнав, во нежели дело, немножечко далеко не вцепилась Служкину ногтями во лицо. «Разбирайся из завучем сам, идиот!» – прошипела она. От Угрозы Борисовны Служкин вышел со спиральной завивкой, из оловянными глазами да блуждающей улыбкой олигофрена.

Но Угроза взялась следовать рукоделие профессионально. Она приёмом а пошла равным образом вышибла кукундер изо Градусова равно присных, отняла у них портфели равным образом оставила всего-навсего дневники, на которых написала родителям гневное вызывание для вечернюю навстречу от Виктором Сергеевичем, так чтобы Витюля Сергеевич поведал об успехах их чад. Присные по вечера были разогнаны сообразно домам, а Градусов оставлен на кабинете географии выделывать уборку.

И чисто Служкин вместе с Градусовым остались во кабинете безраздельно для один. В углу громоздилась холм конфискованных портфелей. После своего триумфа – добытого, правда, чужими руками – Служкин сделался великодушен, а задним числом созерцания гравюр возлюбленный уж малограмотный был в состоянии быть свидетелем во Градусове токмо волосатого троглодита. И Служкин решил изъяснить вместе с Градусовым согласно душам, как бы не без; другом: мол, почем а дозволено равно сверху фиг нужно?

Градусов беда одобрительно отнесся ко служкинскому порыву. Он смущенно вздыхал, сопел, краснел, шмыгал носом да нечленораздельно бормотал: «Дак че… Все балуются…» Он был беда жалок – маленький, рыжий, носастый Градусов. Служкин да самовластно растрогался, пусть даже решил помочь Градусову на приборке, выкинуть мусор. Когда а дьявол вернулся на кабинет, ведь сортир был пуст. Градусов до этого времени конфискованные портфели выбросил на окно, подина которым караулили присные, а самоуправно сбежал.

Уже посредством время Служкин вообще из Будкиным сидел во подвале да нажирался сливой во крепленом вине.

– Ну что а позволяется таковой свиньей быть, а? – взывал Служкин.

– Да плюнь ты, Витус, – хехекал во отрицание Будкин. – Придуши их, по образу свиней, истинно да все.

– Не могу я, вроде твоя милость безвыгодный понимаешь! Я человека ищу, всю проживание ищу – человека во другом человеке, на себе, во человечестве, не выделяя частностей человека!… Так ась? а мне, Будкин, делать? Я через них инда самостоятельно человеком поделаться невыгодный могу – смотри сижу тута пьяный, а обещал Татке книжку почитать!… Ну сколько делать-то? Доброта их никак не пробивает, гений отнюдь не пробивает, шутки невыгодный пробивают, хоть пеня – да так далеко не пробивает!… Ну нежели их пробить, Будкин?…

– Чем черепа пробивают, – хехекал Будкин.

И во теперь, получи и распишись кухне, при случае Будкин угадал, что такое? зондер-команда сызнова проскакала до Служкину, на правах татаромонгольская конница, Служкин начал изливать клаузула своей новой схватки.

– Я сегодняшний день вместе далеко не знал, зачем ми не без; Градусовым делать. Бога молил, воеже они проспали – круглым счетом нет, всей стаей, давно последней макаки пришли. Сели позади для близкие пальмы да дай на игра в карты резаться. Только равным образом слышно: «Дама! Валет! Бито!» Ну, автор налетел для них, в качестве кого «Варяг» нате японскую эскадру. Градусов ото меня прыгнуть равным образом вслед за новый полоса убежал. Стоит там, лично трусит, а виду невыгодный подает.

А мы все, озверел, насилу-насилу Градусова увидел, волна соответственно всему телу полезла. «Третий ряд! – ору. – Встать да кончаться во сторону, а ведь глотки выворачивать начну!» Смотрю: тихо потекли, меня наравне трансформаторную будку обходят. Остался Градусов один. Сзади – стена, впереди – шпалеры парт, а после ними – я. А идеже автор – с годами посылайте вслед плотником. Заметался Градусов по стены. По роже видно, равно как у него разум злиться начали. Кинулся мы по-под ряда равным образом дайте не без; грохотом парты ко стене припечатывать: бах! бах! бах! Школа, наверное, ото ударов из фундамента соскочила. Градусов во ракурс брызнул, а автор этих строк вслед за вслед ним безвыездно парты на стенку вбил, помимо последней, ради которой симпатия стоял.

У Градусова через ужаса аж во черепе зажужжало. Он ручонки близкие куцые выставил, как бы каратист, равно визжит: «Чего, сменяться будем, да?!» Брюс Ли, блин, недоклеенный. Я наравне захохочу как Мефистофелю, целых самостоятельно чуточку со страху невыгодный помер. Сцапал автор Градусова, выволок изо угла чрез парты, протащил по части полу да пинком вслед янус вышиб. Дверь закрываю, оборачиваюсь ко классу, говорю: «Конец фильма». И вижу – у всех иллюминаторы чисто микрокалькуляторы: высчитывают, накануне каких пределов меня погружать единаче можно.

Ну, ладно. Урок словно далее поехал. Все сидят немного контуженные. Я им вещь впрягаю относительно Ямало-Ненецкий округ: о! – говорю, – Ямало-Ненецкий округ! О! А наука у меня был первый, ведь глотать получи улице – темнотища. И во говорю я, говорю, да против всякого чаяния – хряпс! – огонь погас. Что вслед черт! Все загалдели. Я бери ощупь янус нашел, вывалился во коридор, после нашарил разверсточный щит, перебросил что на витрине – планета зажегся.

Талдычу засим соответственно инерции, равным образом снег нате голову ещё – бэмс! – сияние погас. И ради дверью слышно: цоп-цоп-цоп – кто-нибудь ото рубильника сматывается. Тут олигодон зондер-команду прорвало по-настоящему. Девки визжат, пацанов до башкам пеналами лупят, пацаны орут, девок вслед соски хватают, учебники кайфовый весь стороны полетели. Пока мы вплоть до щита добрался, некоторый уж швабрики испалить начал. Включил автор земля – по сию пору наравне не без; марафона, еле дышат, языки вываливаются.

Дошло предварительно меня, сколько никак не иным способом равно как Градусов шелковица подкоп строит. Хорошо, диктую дальше, а сам, однако, дверка во стойло приоткрыл равным образом краем тараньки секу. И точно! Минут посредством отлично крадется мимо какая-то низкорослая, носатая видимость – да шмыг для щиту! Я рванулся для выходу, а земля – чпок! – равным образом погас. Я со лишь разгона по образу налечу сверху парту, истинно по образу бери девку какую-то хлопнусь! Все, думаю, Градусов. То, в чем дело? сначала было, – сие преамбула. А без дальних разговоров тебе хорэ амбула. Включил автор этих строк свет, запер дверь, воеже с кабинета последняя стержень в колеснице безграмотный выбежал, а самопроизвольно у лестницы следовать домиком на коридоре притаился. Жду. Знаю: Градусов придет.

Минут отлично прошло, иллюминаторы мои для темноте привыкли, равным образом чисто слышу, сверху лестнице тихо-тихо: цо-о-оп, цо-о-оп, цо-о-оп… И представь, Будкин, фантастическую картину: тьма, коридор, дверной брус крохотку белеет, да по вине него медленно-медленно выезжает большой Градусовский нос, по образу крейсер «Аврора» с подачи Зимнего дворца. Я дотерпел, на срок сполна шнобель вылезет да око появится, равно равно как засадил на настоящий зеницы своим кулачищем: бабамс!! Градусова ровно волной смыло, лишь заместо носа у косяка сапожищи его мелькнули. Укатился возлюбленный наверх по мнению лестнице, грубо чрез три пролета вскочил в сматываем удочки равно дунул дальше… И не без; первого этажа донеслось накануне меня, в качестве кого дьявол заревел: «У-ы-ы-ы!…»

Служкин замолчал, вертя на пальцах незажженную сигарету.

– Так ему да надо, – ублаготвореннно хехекнул Будкин.

– А ми его чудовищно несчастно стало… – сказал Служкин.

– Ладно, Витус, – помолчав, утомленно произнес Будкин. – Это медянка слишком. Пускай твой Термометр из фонарями походит. Может, разглядит чего…

– А твоя милость откудова знаешь, зачем у него один, синяк сейчас был накануне меня?

Будкин открыл рот, закрыл рыло равно начал ожесточенно чикаться по-под одеялом, словно бы его одолевали блохи.

– Э-э… – промямлил он.

– Ну, давай, колись, – исподлобья поторопил Служкин.

– Понимаешь, Витус… – со трудом начал Будкин, вытащил изо одеяла руку равно принялся скрести голову. – Ты ми рассказал относительно те рисунки, начинай равным образом это… В общем, во первый день недели ваш покорнейший слуга его неумышленно увидел получай улице – помнишь, твоя милость ми его однова показывал? – неужли и… вмочил. Предупредил: будешь до нынешний поры козырять – инвалидом сделаю.

Служкин грустно кивал головой, кивал равно против всякого чаяния засмеялся:

– Не шибко, видать, некто тебя испужался, разве настоящее снова…

Будкин мученически сморщился равным образом сразу в свой черед захехекал.

– А я, Витус, того… Забыл ему сказать, получи и распишись каком уроке воспрещено выпендриваться…


…У Будкина Витька просидел, наверное, цельный час. Они сыграли на шахматы, пообедали, который раз сыграли на гимнастика ума да решительно прокисли.

– Пойдем во баню подсматривать? – под конец предложил Будкину Витька.

Робкий Будкин медленно мялся, только Витька его уломал. Они оделись равно вышли изо дома. На улице сделано стояли сумерки. Витька да Будкин малограмотный торопясь пошагали ко бане.

По дороге Витька заглянул нате стройку, идеже подобрал длинную, крепкую палку. Потом у школы они свернули получай фоновый двор. Там стоял сараюшко из макулатурой равно инвентарем интересах субботников равным образом громоздились кучи металлолома. Витька направился ко куче своего класса равно принялся от грохотом равно скрежетом выволакивать с того места железную бочку.

– Давай отличается как небо через земли у «бэшников» возьмем, – остановил его Будкин.

Они выкатили определённо такую а бочку изо кучи восьмого «Б», насадили ее получи палку равным образом понесли.

– Хорошо во Америке, у них порнографию показывают… – сказал Витька. – А у нас разве зашубят, таково заключая убьют…

Будкин неграмотный ответил. Витька весь думал, думал равно разозлился.

– Интересно, Витус, – нечаянно сказал Будкин, – а гляди возле коммунизме наравне будет: как и не позволяется получи голых смотреть?

– При коммунизме психология хорош другая, – злобно ответил Витька. – Тебе равным образом самому отнюдь не захочется.

Будкин равно как задумался.

Они дошли перед бани равно направились ко крылу, во котором находилось женское отделение. Окна его светились во сгустившемся мраке. Под ними у стены проходила узкая тропинка. Витька равно Будкин, осмотревшись, поставили вслед за тем бочку и, помогая побратанец другу, вскарабкались наверх.

Сквозь хрусталь доносился рокот да банные вздохи. Стекло было закрашено синей краской, так на краске один человек процарапал небольшое окошечко. Витька позволил Будкину вглядываться первым. Будкин прилип ко стеклу да долго замолчал.

– Оба!… – сразу пугливо зашептал он. – Комарова!…

– Пусти позырить… – засуетился Витька.

Они завозились, меняясь местами, качая бочку равно цепляясь из-за жестяной карниз. Наконец Витька приник ко окошечку, ожидая, что-нибудь безотлагательно пизда ним распахнется мир, неограниченный захватывающих тайн. Но вслед потным стеклом клубился пар, двигались какие-то неясные тени, да Витька синь порох далеко не понял.

И тута весь интервал беспричинно вздрогнуло.

С тихим воем Будкин улетел вниз. Витька остолбенел.

Окно внезапно открылось. Прямо получи Витьку во клубах близнецы вылезло чье-то образина – овальное, большое, красное, со длинными, тонкими, черными ото воды волосами, прилипшими ко лбу да щекам.

– Служкин!… – потрясенно сказала женщина.

Витька отпрянул.

Из оконного проема вылетела десница да отвесила ему пощечину.

Витька безграмотный успел осознать, который делает.

– Гаденыш! – сказала женщина, равным образом тута Витька плюнул ей во лицо.

Обрушив бочку, спирт слетел вслед за следовать Будкиным. Вдвоем они бросились бежать. Они бежали минут пять, доколь безграмотный заскочили во какой-то подъезд.

– Узнала?… – дрожа ото удушья, спросил Будкин. – Кто это?…

– Дура какая-то… – ответил Витька.

Он всего-навсего не долго думая понял, сколько вслед девушка открыла окно.

Окно открыла Чекушка.

Пусть Будкин плачет

Надя равно Таточка еще спали, а Служкину поперек середыша отсиживать нате кухне от книжкой, равным образом некто решил посещать во гости. Например, для Ветке.

Дымя сигаретой, спирт брел по части голубым тротуарам изогнутой улочки Старых Речников. Редкие фонари, будто фруктовые деревья, безрадостно цвели внутри сугробов. Вдали, вслед за снежными тополями равно крышами, следовать печными трубами, скворечниками равно лодками для сараях, обманчиво белели сложенные гармошкой пласты многоэтажек. Небо надо ними было сумбурно исцарапано зигзагами созвездий.

Дверь открыл Колесников и, увидев Служкина, зараз выпихал его бери площадку да выбежал сам.

– Слушай, Витек! – мажорно зашептал он. – Выручи, во где-то надо!… – Он ладонью с пеной у рта отрезал себя голову.

– А во нежели дело?… – случайно поддался Служкин.

– Мне, понимаешь, желательно с дому в ночка смыться!… Ты скажи, аюшки? тебе Будкин звонил, почто его возьми мосту ГАИ остановило равно машину держи стоянку отправило – надо, дай тебе автор этих строк приехал выручать! – Колесников выдал эту версию от ходу, видно, заготовил заранее.

– Да неужели тебя… – скорчился Служкин.

– Витек, разве в качестве кого братана прошу, наравне невежа мужика!…

С кислой миной вдогон вслед ним Служкин вошел во прихожую. Ветка выглянула из кухни, увидела Служкина, завизжала равным образом кинулась целовать.

– Да слезь твоя милость со меня!… – отбивался Служкин. – Ветка, безвыгодный ори, деятельность есть! Мне всего-навсего аюшки? Будкин звонил. Его сверху мосту ментура остановила равным образом машину отняла. Он просит, дай тебе Вовка его отмазал.

– Прямо сейчас? – удивилась Ветка. – А завтра-то нельзя?

– Завтра будут уж вторые календарные кальпа стоянки, – бойко сочинил Служкин. – А сие аутосинтез платы.

– А что такое? возлюбленный нам невыгодный позвонил? – ревниво спросила Ветка.

– Говорит, звонил, ей-ей далеко не дым дозвониться.

– Да, блин… – сказала Ветка да пискливо посмотрела сверху Колесникова. – Это надолго?

– На всю ночь… – плохо ответил Колесников да повесил голову.

– Поедешь?

– Надо. – Колесников горько вздохнул. – А в таком случае дьявол скулить будет…

– Ну, ладно, – меланхолично согласилась Ветка да пошла в кухню, однако с того места крикнула: – А ты, Витька, раздевайся, проходи.

Колесников просиял равным образом показал Служкину сокращенный живодер от оттопыренным большим пальцем. Служкин скривился равно показал ему плотный булыч со оттопыренными большим пальцем равно мизинцем. Колесников осуждающе развел руками, дескать, насчёт нежели речь! Служкин медленным темпом раздевался, а Колесников на живую руку одевался.

– Ну, мы поехал! – крикнул спирт на квартиру, нахлобучивая шапку.

– Будешь из Будкиным вступать в половые отношения – приветик через меня передай, – сказал Служкин, равно Колесников, шурупящий усмехнувшись, высокомерно похлопал его сообразно плечу.

Колесников выскочил вслед дверь, а Служкин направился на кухню.

Ветка размашисто нахлестала чаю во двум чашки.

– Витька, а твоя милость правду сказал относительно Будкина? – спросила она.

– А что, ваш покорный слуга во чем-то прокололся? – затревожился Служкин.

– Да нет… Просто во конечный месяцочек Колесников ранее кой в один из дней у себя невыгодный ночует. Самое подозрительное, что-нибудь у него во всякое время надежная отмазка имеется. Я медянка подумывала, никак не завел ли возлюбленный себя любовницу? Девки знакомые говорили, аюшки? видели его вместе с какой-то бабой…

– Может, подследственная? – нехотя предположил Служкин.

– Иди ты, – фыркнула Ветка.

– А кабы да любовница, почто твоя милость сделаешь?

– У-ух! – зашумела Ветка. – Я ему тут-то устрою тарарам! Всю рожу расцарапаю, посуду перебью!

– И что такое? потом тарарама?

– Ну-у… возьму вместе с него слово, что-то лишше никак не повторится, да опосля водиться будем. Шурупу-то папаша какой-никакой, а нужен.

– А неравно повторится?

– Тогда разведусь. Только сперва-наперво другого папу найду, хорошего равно из квартирой. А все еще подыскивать буду, Колесникову всю общежитие отравлю.

– Сурово… А из-за меня твоя милость замуж бы пошла?

– Ты что, ми ультиматум делаешь? – заподозрила Ветка.

– Просто выясняю, гожусь автор сызнова во женихи иначе сейчас нет.

– Конечно, пошла бы. Ты персона веселый, легкий, вне проблем.

– Чего а первоначально неграмотный шла, если звал?

– Молодая была, дура.

– А без дальних разговоров бабушка да мудрая?

– А неотложно невеста да мудрая, – уязвленно поправила Ветка. – Чего твоя милость разговор-то об этом затеял? Ты, случайно, Колесникова далеко не в целях сего отослал? Может, твоя милость Будкина подговорил, так чтобы некто его позвал? Колесников свалит, а твоя милость шелковица со мной нате целую найт останешься, а? Ты возьми такое способен.

Служкин крякнул.

– А в духе тебе в большинстве случаев нравится? – спросил он.

– Да контия отпустило так, нежели дьявол бы для любовнице пошел.

– Ага, тебе, значит, позволительно изменять, а ему нельзя? Тебе орден, а ему за морде? – Служкин по-будкински захехекал. – Сама-то вничью безграмотный скорее его. Тоже ему панты приставила предварительно второго этажа.

– Да неграмотный во часть дело, Витька! – возмутилась Ветка. – Мы а народ современные, свободные! Главное – никак не то, зачем изменяет, а как бы относится! Я сроду людей никак не смешиваю: Колесников – сие постоянно Колесников, твоя милость – ввек ты. А про него безвыездно бабы одинаковы, просто-напросто бы коньки раздвигали! Для него что такое? я, сколько какая-нибудь бидка – одно равно в таком случае же! Вся да разница, сколько автор этих строк даю всякий раз да бесплатно!

– Эк твоя милость его разделала… – хмыкнул Служкин. – На фиг если на то пошло тебе вместе с ним таким жить?

– А ась? делать-то? Вляпалась, видишь равным образом сижу! Ты замуж далеко не берешь, а остальные вничью далеко не не чета Колесникова.

– Уф, Ветка, ну-ка да загрузила твоя милость меня, – вздохнул Служкин.

– Ладно, ась? трепездонить попусту, – согласилась Ветка. – Шуруп спит, нисколько никак не знает. Ты проводить ночь будешь?

– Господь от тобой!… – ужаснулся Служкин.

– Тогда аз многогрешный на ванну минут для десять, а твоя милость подожди.

Ветка улетела во прихожую, заперла янус да скрылась на ванной. Слышно было, в духе зашлепали до полу ее босые ноги, позднее зашипел душ. Служкин закурил, выключил на кухне вселенная равно подошел для окну.

Отсюда пять был виден огульно затон. Ярко высвеченный прожекторами, спирт лежал посередине тьмы по образу остров. Корабли загадочными кристаллами были вморожены во пологость экзотично белого льда. Было закачаешься во всем этом кое-что космическое: все гуляш слепящего света во океане черноты равным образом в отдалении линия мелких звездочек – фонарей возьми дамбе, – точно бы снесенный во сторону украинный проток спиральной галактики. Шум грудь напоминал подсвист вселенского эфира.

Но гомон умолк, янус ванной скрипнула, да Ветка вышла.

– Бросай сигарету, – еле слышно велела она. – Пойдем на комнату.

В комнате Служкин сел возьми диван, а Ветка хлопнулась рядом, прижавшись для нему. Служкин обнял ее.

– Ну, далеко не думал, малограмотный гадал… – пробормотал симпатия равным образом принялся ласкать Ветку на губы.

Ветка поддавалась из жаром да энергией. Служкин расстегнул свыше донизу пуговицы ее халата, положил руку получи и распишись ее нагретый живот, черепашьим ходом повел ладонью начинай подъем равно взял, как бы грушу, тяжелую равно крупную груди Ветки. И тогда кайфовый входной двери заелозил ключ.

– Колесников вернулся! – на ушко крикнула Ветка, слетела вместе с дивана да азы увлеченно застегиваться.

– Великий знахарь изгадил сортир, – насквозь зубы, едва-едва никак не зарычав, сказал Служкин, встал, ушел для кухню, включил планета да злобно обрушился держи табуретку.

Ветка отщелкнула собачку, равным образом Колесников наконец-то вошел.

– Чего закрылась-то в сто оборотов? – неудовлетворенно спросил он, разуваясь. – Чего тут, украдут тебя, сколько ли?… Служкин ушел?

– Нет, получи кухне сидит, – ответила Ветка и, подумав, добавила: – Курит.

Служкин смирно вытащил сигарету да закурил. Мягко шагая на одних носках, Колесников прошел получи и распишись кухню да поставил пизда Служкиным получи и распишись кассореал бутылку водки.

– Обломала возлюбленная меня, – шепотом сказал Колесников. – Насовсем равно вовек выгнала. Сейчас вместе с горя без просыпа будем.

Ветка появилась на дверях кухни.

– Ты ась? вернулся-то? – спросила она.

– Автобуса протяжно малограмотный было. Холодно ждать.

– На улице – дефект два…

– Минус банан – жара, зачем ли, по-твоему?! – рявкнул Колесников.

– А твоя милость говорил, Будкин хныкать будет… – капли робко, сообразно инерции сказала Ветка.

– Да детородный орган со ним, – махнул рукой Колесников. – Пускай плачет.

Сосна получи цыпочках

Когда красная профессура ввалилась во кабинет, симпатия увидела Служкина, на пуховике равным образом шапке сидящего ради своим столом равным образом качающегося нате стуле. Изо рта у него торчала незажженная сигарета.

– Это у вас, Виктуся Сергеевич, новая привычка паремия вести? – колко спросил Старков. – Может, нам после пивом сбегать?

– В учебнике какая положение сего урока у нас обозначена?

– Основное деяние нашего района, – подсказала Митрофанова.

– В скобочках – поселка, деревни, – добавил Старков.

– А какое три кита акция нашего района, поселка, деревни?

– Ликероводочный! – крикнули двоечники Безматерных равно Безденежных равно заржали.

– Судоремонтный завод, – сказала Марианна Большакова.

– Вот наш брат равно пойдем без дальних слов держи экскурсию вглядываться затон.

Красная профессура взвыла через восторга.

– А дозволяется сумки от собой взять? – спросили девочки. – У нас данный нотация последний, наша сестра после моментально к себе пойдем!

– Можно, – согласился Служкин, – а если позволите ми слово…

– Даем, даем! – орунья красная профессура.

– …дайте ми слово, сколько никак не будете кто куда равно будете бережливо прислушиваться то, сколько пишущий эти строки расскажу оборона каботаж нате Каме.

После звонка, портик держи крыльце, Служкин пересчитал девятиклассников, толпившихся у ворот школы, во вкусе ботинки пизда заездом, согласно головам.

– Так, два уж сбежали, – сказал он. – Зашибись. Пойдемте.

Гомонящей цепочкой они перетекли Новые Речники, перелесок, шоссе, Грачевник, Старые Речники да вышли нате пляж затона. День выдался смотрит букой – заключительный праздник февраля, конечный число зимы. Снег окрест громоздился Гималаями, а по-над ними тускло блестели окна вторых этажей черных, бревенчатых бараков. Их огромные ватные крыши опасно насупились, свесив по мнению углам кинжалы сосулек.

– Куда теперь? – с настроением спросила красная профессура.

– Вон для праздник скамейке. – Служкин указал сигаретой.

Профессура рванула ко скамейке, бросив негасимый школьный клич: «Кто новейший – оный дурак!» Но рядом со скамейкой, оказывается, начиналась здорово укатанная горка, кругом которой валялись куски фанеры равным образом оргалита. Когда Служкин дошагал прежде скамейки, есть такие с пацанов сделано укатился не без; кручи, а прочие ловили визжащих девчонок равно в свой черед спускали их вниз. Люська Митрофанова, хлюпая носом, собирала втоптанные во зазимье тетрадки да учебники с своего пакета. Служкин раздраженно внедрился во суету недалече горки.

– Э-эй! – заорал он. – Ну-ка, совершенно ко мне! Веселиться попозже будем!

Но сверху Служкина десятая спица безвыгодный обратил внимания, как бы для шумящее по-под ветром дерево. Пацаны ржали, девчонки вопили ему:

– Витюха Сергеич, скажите им, чтоб отнюдь не толкались, а-а-а!…

– Живо поднимайтесь! Всем соответственно прогулу влеплю! – грозил Служкин.

На него налетела хохочущая Марина Большакова равно укрылась из-за ним ото Старкова, кто несся за пятам. Старков метнулся мимо правого кармана Служкина – Мария вынырнула из-под левого локтя. Старков побежал по-под живота – Марианна спряталась вслед за капюшоном. Несколько обалдевший Служкин напоследок ухватил Старкова вслед за шиворот.

– А урок?! – бурно спросил он.

– Блин, точно! – спохватился Старков. – Пойду наших позову!…

Через минуту бери спине двоечника Безматерных дьявол сделано летел вместе с горки. Служкин несамостоятельно обернулся ко Маше.

– Что ж сие такое? – спросил он. – А во вкусе а навигация получай Каме?

Раскрасневшаяся Маша, улыбаясь, покаянно пожала плечами.

Служкин обескураженно развернулся, поплелся ко скамейке, сел, закурил равным образом стал вглядываться возьми затон. И ещё всплошную составленные на затоне корабли напомнили ему город. Служкин смотрел для надменные, аристократические дворцы лайнеров, получи и распишись спальные кварталы однотипных пассажирских теплоходов, нате однородные не без; длинными заводскими цехами туши самоходок-сухогрузов да барж, получи и распишись вокзалы дебаркадеров равно брандвахт, нате трущобы мелких катеров, нате новостройки земснарядов, держи башни буксиров-толкачей сообразно окраинам, нате ухоженные пригороды «метеоров» равным образом «ракет». Мачты вздымались в духе антенны, равно как фонарные столбы, а оснастка был можно подумать троллейбусные провода.

Рядом со Служкиным держи скамейку присела Маша.

– А что, Тора Сергеевич, – с оглядкой спросила она, – вас адски следует вызвездить насчет сие судоходство?

Служкин, малограмотный глядючи сверху нее, пожал плечами.

– Ну, расскажите мне, – вздохнув, согласилась Маша.

– Урок в целях тебя одной? – удивился Служкин. – Ладно уж… Иди летай со Старковым. Я переживу.

– Расскажите, – повторила Марианна и, улыбаясь, поглядела ему на глаза. – Я а вижу, во вкусе вас самому хочется…

– Ну что такое? ж… – Служкин скептически хмыкнул, откинулся отступать равно умильно потянулся. – Ладно, слушай…

И некто начал рассказывать, бравурно поглядывая сверху Машу, а Мария слушала, задумчиво улыбаясь, равным образом смотрела получи и распишись затон, во котором начиналась весна. Здесь сделано пожелтел льдом по-под берега, равным образом через него проступила вода, а посередь кораблей ужасающе потемнели тракторные дороги, наезженные следовать зиму. С крыш теплоходов экипажи большими фанерными лопатами сбрасывали снег, очищая квадраты небесно-синей краски. Под кормой самоходок чернели вырубленные пешнями проруби пользу кого винтов. Трюмы барж нечаянно броско освещались электросваркой. На толкачах серебристо скалывали корка из задранных буферов. И весь корабли были увешаны гирляндами сосулек, наросших во недавнюю оттепель.

Служкин увлекся своим рассказом, раскраснелся, расстегнул пуховик, стал прутиком чудить получи и распишись снегу схемы. Мария слушала его где-то покаянно равно совестливо рассматривала кривые чертежи для сугробе. Красная профессура веселилась у горки, невыгодный замечая служкинских дерзаний, да от случая к случаю Служкин иссяк, мажорно закричала:

– Викта Сергеевич, а дозволено к себе идти? Время уже!…

Мария сидела задумчивая, молчаливая. Служкин как и помолчал, пренебрежительно изучая свою снеговую графику, позже встал равно начал давать киселя сугроб, хороня ее.

– Идти-то дозволяется не в таком случае — не то нет?… – неграмотный унималась профессура.

Служкин двинулся ко девятиклассникам, распихал толчею у горки, вынул с рук заснеженного двоечника Безматерных фанерку.

– В детстве, – весомо сказал он, – да мы из тобой называли сие – «кардонка». Вы целый нравоучение мочало чесали, а кататься сверху кардонках приблизительно равно невыгодный научились. Теперь смотрите: моя особа показываю вас старший пилотаж. Одно выступление, равно лишь на нашем цирке!

– О-о!… – восхищенно застонал девятый «А». – Геогр… Витюля Сергеевич маневрирование показывает!…

Служкин отошел назад, разбежался равно прыгнул, прижав кардонку для животу. Грянувшись для лед, симпатия растопырил обрезки равным образом ноги, во вкусе «кукурузник», равно вместе с криком: «Всем двойки вслед уро-о!…» – исчез внизу на туче снежной пыли.

Присугробившись, Служкин не без; трудом поднялся в ноги, оглянулся равно увидел, в качестве кого на высоте одна вслед непохожий исчезают спины уходящих на дом девятиклассников. Служкин начал до тонкости отряхиваться. Кромка берега опустела. И беспричинно поверху донесся крик:

– победитель Сергеевич, ваша милость перчатки забыли!…

Над обрывом стояла Мария равно махала по-над головой его перчатками.

– Маша, безграмотный уходи! – снег получи голову закричал Служкин.

Мария опустила перчатки.

– Не уходи! – паки крикнул Служкин.

– Я жду вас, Витюся Сергеевич, – нетрудно ответила Маша.

– Маша, ну прогуляемся! – орал Служкин. – Как якобы у нас свидание!… Я тебе сосну получи цыпочках покажу!…

– Давайте, – засмеялась Маша. – Поднимайтесь.

Но Служкин врасплох развернулся и, разгребая руками сугробы, двинулся ко ледяному полю затона. Пропахав средь старым дощатым пирсом да ржавой кормой полузатопленной баржи, Служкин выбрался держи свободное пространство. Волоча ноги, некто побрел бросать ото берега объединение застругам. И вместе с кручи Маше было видно, по образу стежка его взрытых следов, ломаясь, складывается бери плоскости затона во огромные буквищи: «МАША».

Потом Служкин, задыхаясь, поднялся наверх, подал Маше руку, равным образом они пошагали за широкой тропинке, в соответствии с самой верхотуре, равно рядом, внизу да подалее в ширину – до самого свинцовых полос у горизонта – разлеталась равным образом гудела нереально-просторная ополье реки. Тонкие вертикали сосен вдалеке особенно своевременно давали разгадать страшный границы пространства, до околице которого тянулась тропа.

– Смотри, – сказал Служкин. – Практической надобности на этой тропе нет, а гоминидэ постоянно в одинаковой степени ходят. Почему?

Марианна молчала, безвыгодный отвечая.

– Тора Сергеевич, – напоследях спросила она, – а откуда родом ваш брат знаете постоянно сие насчет пароходы, что ми рассказывали?

– Как тебе объяснить? – Служкин усмехнулся равным образом пожал плечами. – Мы небось бы на одном районе живем равно равно как примерно бы на разных мирах… Здесь у меня как рукой сняло детство. Это про вы – тех, кто такой приехал пробывать на новостройки, – «Речники» порожний звук, затончик что-то заводского склада, а домишки сии – бараки. Для нас а по всем статьям сим подлунная начинался, а продолжался симпатия – Камой… И оттого Кама, затока – чтобы меня будто бы знак чего-то… Живем автор промеж континента, а тогда глядишь ощущаешь себя держи самом краю земли, чисто бери каком-нибудь мысе Доброй Надежды… Конечно, на детстве автор ни аза сего неграмотный понимали, хотя тем невыгодный менее `иначе равно невыгодный считали бы Каму главной улицей жизни. И во нашей жизни совершенно было связано от этой рекой, в духе на вашей жизни – не без; автобусной остановкой… Я неграмотный какая досада говорю?

Марианна меланхолично улыбнулась равным образом промолчала. Они медлительно шли мимо косых заборов, поленниц, сараев, зарослей вербы, старых купеческих дач подина высокими корабельными соснами.

– И вона вместе с детства у меня ко рекам такое отношение, какое, наверное, заранее когда-то ко иконам. В природе, ми кажется, хоть где разлито чувство, да всего лишь на реках содержится мысль… Ты самоё никак не ощущаешь этого, Маш?

– Я немного видела рек, – ответила Маша. – Здесь автор живем всего только неудовлетворительно года, а первоначально жили во городе, идеже несчастный реки безграмотный было. Мама от папой каждое титанида возили меня получай море… Вот ваша сестра говорили оборона реки, да автор этих строк вспомнила, что-то ми однова чудеса да и только было быть свидетелем множество – столько воды, да никуда отнюдь не течет…

Служкин целую вечность молчал.

– Одна изо самых любимых моих рек – речушка Ледяная получай севере, – рассказал он. – Весной ваш покорнейший слуга тама во экспедиция собираюсь вместе с пацанами изо девятого «бэ». Слышала об этом?

– Рассказывали, – кивнула Маша.

– Хочется мне, с намерением пока что кто-нибудь почувствовал сие – ум реки… «Бэшники» беспричинно душу ми разбередили своими сборами, что-нибудь у меня для Ледяную хоть полиметр самостоятельно собой сочинился. Хочешь, прочитаю?

– Конечно.

– Раньше согласно Ледяной шел сплав в барках, везли из горных заводов всякую продукцию… И вона текущий произведение – в духе бы песнопения сплавщиков…

– Да ваш брат никак не объясняйте, вас читайте, мы пойму…

Служкин в глубине вздохнул, огляделся согласно сторонам равным образом начал:


Дальний путь. Серый осадки по-над росстанью.
Как-нибудь беды перемелются.
Ледяной створами равно верстами
Успокой душу мою грешницу.
Здесь Ермак из Каменного Пояса
Вел ватаг удалую вольницу.
Будет прибыль – Господу помолимся.
Эй, браток, твоя милость возьми не без; собой нас.
Черный плес. Черти закемарили.
Вешних слез белые промоины
На бойцах, который встают изо тальника,
Подлецов кровушкой напоены.
Плыли на этом месте струги согласен коломенки.
Старый злой гений тешил душу чертову.
Что а вы, судьи ей-ей законники,
Нас, живых, записали на мертвые?
О скалу бились барки вдребезги.
Шли ко дну, безвыгодный расставшись от веслами.
Но, сбежав с постылой крепости,
Вновь возьми сплав я выходим веснами.
Под веслом омуты качаются.
Понесло – ну да братки совершенно выдюжит.
Ничего во мире безвыгодный кончается.
Проживем: вымочит – приближенно высушит.
Ветхий мечеть держи угоре ветреном…
Рваный рубец получи валунной пристани…
И некрополь уран предрассветное
Палых звезд осыпает искрами.
В города отлучаться невыгодный хочется.
Навсегда сделать тете ручкой – без затей ли?
Нам не без; тобой дарят одиночество
Ледяной голубые росстани.

Мария задумчиво глядела себя почти ноги.

– Что такое – росстани? – под конец спросила она.

– Ну, перекрестки, распутья… Там, идеже дороги расстаются.

– Я далеко не знала, зачем ваша сестра да серьезные стишонки пишете.

– Я неграмотный пишу, Машенька. Я сочиняю. Изредка.

– Почему но безвыгодный пишете? – удивилась Маша.

– Ну-у… – Служкин замялся. – Мне кажется, чиркать – сие грех. Писательство – греховное занятие. Доверишь листу – безвыгодный донесешь Христу. Поэтому какой-никакой бы великой ни была литература, возлюбленная век всего только учила, же ввек безграмотный воспитывала. В разница с жизни. Можешь объявить эту дума Розе Борисовне.

– А близ нежели шелковица она? – кажется бы пусть даже обиделась Маша.

– Как присутствие чем? Она а у вам литературу ведет.

– А-а…

Служкин равно Марина подошли ко старой сосне у самого обрыва.

– А гляди днесь посмотри, – велел Служкин, указывая пальцем.

Вешние воды, дожди да заверть вынесли почву из-под сосны, равно симпатия стояла, приподнявшись в мощных, узловатых корнях. Одни истоки встоячую ввинчивались на землю, а другие, извиваясь, в духе змеиные волосоньки Горгоны, полукругом торчали на пустоте.

– Ух ты! – ахнула Маша, присаживаясь получай корточки, дабы распознавать получше. – Это равно снедать ваша пич-пайн получи цыпочках? А ваш покорнейший слуга столько крата была там, внизу, для пляже, равным образом отродясь далеко не замечала!…

Служкин подошел ко сосне равно похлопал ее объединение стволу.

– Давай обойдем ее от праздник стороны? – предложил он.

Мария поднялась, подошла ко нему да заглянула вниз.

– А малограмотный опасно? – в простоте сердца спросила она.

– Смертельно опасно, – ответил Служкин. – Но твоя милость делай, что я.

Он обнял сосну, прижался ко ней грудью равно животом равно сообразно корням засеменил вкруг ствола. Марина засмеялась, в свой черед обняла магистраль равным образом неустрашимо стала переходить по части корням за после Служкиным, смотря на крутояр посредством плечо.

Служкин остановился получай полпути, да Маша, дойдя накануне него, также замерла. Они стояли по-над пропастью, Служкин обнимал сосновый ствол, да Марина обнимала сосновый ствол. В тишине было слышно, вроде сосенка незначительно поскрипывает, да пискляво по-над головами затяжно покачивались темно-зеленые, ветхие лапы кроны.

Мария напористо смотрела бог знает куда вниз, черт знает куда на обрез земли соответственно хладный Каме. На висках ее да получи и распишись розовых с мороза скулах проступили яблочно-бледные, нервные пятна.

– Виктуся Сергеевич, – на ухо сказала Маша, – наша сестра со вами упадем…

Последние холода

Седьмого марта во детском садике устраивали матине на потерять честь Восьмого марта. Служкин пришел сам – Надя никак не смогла.

Небольшой зало для втором этаже садика был поуже заполнен бабками да мамами во шубах. Поскольку мест безвыгодный хватало, воспитатель отправила Служкина, во вкусе единственного пришедшего бери представление папу, из-за скамейкой. Служкин приволок скамейку – длинную, равно как пожарная лестница, – да поставил ее так, так чтобы срубить ею зрительскую доза зала. Он первым уселся нате эту скамейку равно оглянулся, разыскивая взглядом Лену Анфимову. Лена стояла у стенки средь тех, кому никак не нагорело места. Служкин махнул ей рукой. Здороваясь со знакомыми, Лена пробралась посредством грудь в грудь заставленные магазин равным образом села около со Служкиным.

– Привет, – сказал Служкин. – С праздником тебя. И кстати, вместе с прошедшим среди бела дня рождения.

– Ты даже если помнишь? – улыбнулась польщенная Лена.

– Конечно, у меня отличная память, – похвастался Служкин. – К тому но весь записано.

– Как у тебя дела? – спросила Лена, спуская получи закорки шаль.

– Да эдак себе. Как обычно. Горе со щами, благодать от прыщами.

– Ты олигодон расскажи, – засмеялась Лена.

– Рассказывать долго, особенно когда учесть, ась? нечего. Вроде ахинея одна, а что-то равно лопатой малограмотный перекидаешь. Ногу во сломал.

– Поэтому тебя протяжно невыгодный было видно, да? Я хотела у Нади спросить, верно постеснялась, ужасно симпатия у тебя строгая…

– Дорогие наши мамы! – произнесла воспитательница, выгоняя во трапезная табунок детишек равно выстраивая их. – И по пути папа, – добавила она, посмотрев возьми Служкина.

Женщины на зале слаженно засмеялись.

– Это мои папа, Витя! – крикнула Тата.

– Сегодня ваши мелюзга приготовили вас солирование да подарки!

– Й-и!… – следовать пианола взвизгнула, вроде лошадь, музруководительница так, сколько Служкин вздрогнул, равно ударила объединение клавишам.

Детишки равно гувернантка кто как запели. Точнее, в первую очередь запела воспитательница, далее начали растерянно примазываться дети. Мамы, растрогавшись, притихли, лишь только на углу какая-то бабушка бубнила: «Раньше секрет было двадцать семь копеек, слойка пшеничная водка – восемнадцать, беляшка черная – четырнадцать…»

Утренник начался. Дети разом ревностно читали стихи, звонче всех со выражением орунья воспитательница. Потом вирши стали дешифрировать поодиночке: кто такой громко тараторил, кто такой маловразумительно мычал. Воспитательница еле слышно сверху всё залец подсказывала трепотня забывчивым. Андрюша рассказал свое рубаи глядючи во пол, почти не беззвучно. Лена смущенно пожаловалась Служкину:

– Он на родине ладно читал, а получай людях стесняется…

Тата как и через силу слышно тоненько прочла:


Весенний триумф торжествующий пришел настоящее для нам,
И с выражением светит солнышко на наших добрых мам.

В стихах тоже упоминались «весенние деньки», «звонкая капель» равным образом прочее, в чем дело? выдавало детсадовскую самопальность сих опусов.

– Значит, Витя, твоя милость безвыгодный знаешь ради двенадцатое число? – тихомолком спросила Лена.

– А аюшки? было двенадцатого? Драка не в таком случае — не то революция?

– Ирида Антоновна умерла.

– Чекушка?…

Служкин долготно молчал, глядя, равно как уморительно танцуют наше будущее почти барабанные аккорды изношенного дактилоскопия – парами, со приседаниями, уперев шуршики на бока.

– Нет, аз многогрешный безграмотный знал, – сказал Служкин. – Я общий ее со временем школы отнюдь не видел… Чем возлюбленная занималась получи пенсии?…

– Летом получи и распишись даче копалась, сверху рынке рассаду продавала.

– Ну равно ну… – Служкин покачал головой. – А пишущий эти строки для ней даже если на краски никак не ходил… Слышал, что-нибудь наши собирались, а далеко не пошел… Виноват ваш покорный слуга до ней…

– Да всё-таки автор сих строк виноваты, – заметила Лена. – Чего медянка там…


…Дверь открылась, равным образом злословие оборвались, согласно правилам выключили магнитофон. Вошла Чекушка. Лицо у нее было на красных пятнах. Ничего отнюдь не говоря, возлюбленная села вслед за стол. Класс замер, ожидая худшего.

– Ребята, – сказала Чекушка, обводя парты блестящими глазами. – Вчера умер Ленюся Ильич Брежнев.

В маркоташки у Витьки можно представить черт знает что бахнуло. Скамейка поплыла из-под зада. И одновременно зашумела кровь, заколотилось сердце. Целую минуту, никак не поддерживаемая ничем, на классе стояла тишина.

Чекушка достала полушалок равно кончиком прикоснулась ко уголку глаза. Вздох прошел в области рядам.

– Уроков безграмотный будет, – вполголоса сказала Чекушка. – В стране объявлен трехдневный траур. Тихонечко собирайте портфели да марш домой. В одиннадцать полноте митинг. Приходите на парадной форме.

Никто безвыгодный пошевелился. Только единаче помощью постой глуховатый Сметанин шепоточком спросил у своей соседки Ларисы Самойловой, что-то стряслось, равно напряжённость разрядилось. Класс защелкал замками портфелей, забренчал пеналами, захлопал учебниками.

– Мальчики, который сознательный, – попросила Чекушка. – Останьтесь помочь упрятать актовый зал. А Лену Анфимову ждут на совете дружины.

С болтающимся портфелем во руке Витька во числе последних вышел во коридор. Из всех классов ко раздевалкам валили школьники. Витька встал для окну равным образом безмолвно глядел, наравне старшеклассники равно младшеклассники исподлобья равным образом одинаково конфузливо проходят по-под портретов правительства держи стене. К самому первому, пододвинув стремянку, вместе с молотком равно черной ленточкой влез физрук Дроздов. В губах дьявол держал обойные гвоздики. Около учительской тесной группой стояли учителя вместе с журналами да сумками.

И шелковица Витьке итак страшно. Тут симпатия интуитивно почувствовал, что черная пустота, разъедая, растекается по-над страной равно совершенно зло, зачем заранее было накрепко сковано равно связано, освободилось равным образом в настоящий момент только лишь выжидает.

Отправляться ко дворам ему невыгодный хотелось. Неуютно было у себя одному из эдакий тревогой во душе. Минут десятеро некто сидел бери подоконнике, болтая ногами равным образом размышляя об жизни. Потом возлюбленный увидел, который объединение пустому коридору ну зачем ж Чекушка, равным образом спрыгнул, беспричинно равно как работать получи подоконниках безграмотный разрешалось.

Чекушка отперла дверца кабинета, увидела Витьку равным образом позвала:

– Витя, подойди сюда.

Витька взял портфельчик равным образом поплелся ко ней.

– Зайди, – попросила она.

Витька вошел во кабинет. Чекушка закрыла дверь, поставила свою сумку возьми стол, поправила плед да присела бери краешек парты. При неофициальных разговорах возлюбленная всякий раз садилась нате парту.

– Почему до дому никак не идешь? – поинтересовалась она. – Родители ещё раз на командировке?

– Ну, – неохотно подтвердил Витька.

– Да-а… – вздохнула Чекушка. – Самые трудные дни, рано или поздно постоянно люд должны взяться вместе, твоя милость остался сверх самых близких людей… Ну, ничего, тем невыгодный менее друзья, наверное, помогают?

– Ну, – нечетко согласился Витька.

Чекушка отвернулась для окну.

– Смотри, даже если непогодь какая… Все-таки никак не бесхитростный личность умер. А держи на седьмом месте ноября, помнишь, какое хорс было? Он в этом случае сейчас кошмарно немощный получай трибуне стоял… – Она вновь вздохнула. – Не хочется, Витя, дай тебе равно ваша отрочество начиналась со тяжелых времен…

Витька молчал.

– Мы от ребятами с «творческой группы» решили протянуть встреча памяти по отношению Леониде Ильиче, – поделилась Чекушка, равно Витьку кольнула ревность, аюшки? его с «творческой группы» выперли. – И знаешь, Витя… Мы подумали равным образом решили, что такое? нет надобности тебе минус конъюнктура сидеть. – Чекушка улыбнулась, равным образом Витька равно как безответно скривился. – Возвращайся-ка твоя милость для нам. Сейчас малограмотный промежуток времени к мелких ссор.

– Ну, – кивнул Витька.

Ему получается приятно, в чем дело? его неимение ощущается в такой мере остро.

– У тебя фактически поглощать магнитофон? – спросила Чекушка.

– Есть.

– На вечере памяти должна гудеть траурная музыка. Вот аз многогрешный взяла серия пластинок у Павла Ивановича, а твоя милость на флэту посмотри, послушай, что-то лучше, равно перепиши возьми пленку тот или другой марш. Он равным образом хорош гудеть сверху нашем вечере памяти, хорошо?

– Хорошо, – сказал Витька.

Разобравшись от Чекушкой, Витька уходите во спортзал. На эпоха разнообразных митингов равно линеек баскетбольный палата превращался на актовый. Сейчас спирт был сызнова пуст. Витька завернул во раздевалку. Там сидели, дожидаясь собрания, Клюкин, Тухметдинов, Стариков с «бэ»-класса, Забуга, пятерочник Сметанин, уже кто-то, кого Витька никак не разглядел. Но самое главное, туточки был равным образом отборный Витькин дружище – Будкин: мелкий, кудрявый, глазастый, по-девчоночьи видный равным образом вследствие чего ахти застенчивый.

– Витус, твоя милость теперича на дому будешь? – спросил он.

– Буду, а что?

– Хочешь сделать выписки «АББу»? Мне понтифекс привез. И «Чингисхан» тоже.

– Тащи, – весело согласился Витька.

– У нас, при случае сказали, что-нибудь Набережные Челны умер, бабы приближенно выли в уроке, – сказал Стариков с «бэ»-класса.

– У нас равно как Чекушка ревела, – сказал Клюкин.

– Набережные Челны бы целое в одинаковой степени лихо умер, – произнес Забуга. – Он уж говорил-то фигово, на правах унитаз.

– За него весь специфический фокусник говорил. Когда Набережные Челны умер, его расстреляли.

– Ага, спирт умер-то вчера…

– Всем только лишь сказали, зачем вчера, а получи и распишись самом деле пятерка дней уж прошло.

– Ага, пятью дней, спирт бы уж сгнил.

– Чего гнить-то, холодно…

– Он, по образу умер, с него вмиг мумию сделали, по образу изо Ленина, ради во Мавзолей положить. А следом передумали. Я «Голос Америки» слушал.

– А идеже его похоронят?

– Их всех хоронят близ Кремлевской стены. Только Сталина спервоначала на Мавзолей положили.

– Интересно, куда ни на есть целое медали Брежнева денут?

– Жене оставят. Или во могилу бросят.

– Выкопать бы…

– Там наравне похоронят, при помощи ряд дней всегда доверительно достают да в секретном правительственном место вечного упокоения закапывают. Ночью немного погодя танки дежурят, дабы последняя ганшпуг в колеснице никак не увидел. У меня братуха рассказывал, симпатия после этого служил.

– А у меня брата с колонии выпустят, буде хорош помилование, – сообщил Тухлый.

– Только близ Брежневе чин навели, до сей времени равным образом развалится.

– Да какой-нибудь порядок… У меня батя говорит, который всегда пьют.

– Брежнев-то самопроизвольно ни плошки да далеко не делал.

– Коммунисты делали.

– Много они тебе сделали?

– Да стрела-змея больше твоего. Посмотрел бы я, во вкусе твоя милость без дальних разговоров бы во Америке получи и распишись заводе работал. Да твоя милость бы дальше по отношению ко всему негром родился.

– Сам твоя милость негр, козел!…

– К Брежневу в погребение штатский глава приезжает. К Ленину равно в таком случае безвыгодный приезжал.

– Подумаешь.

– Вот равно подумаешь. К тебе-то возьми могилу ни один человек отнюдь не придет, исключительно пишущий эти строки приду – знаешь зачем?

Витька поднял шапку равно кинул во спорщиков, дай тебе безграмотный подрались.

– Чуханка! – крикнул он. – Если из-за высшая оценка секунд никак не передашь, вечная чухня будешь!

Дверь во раздевалку сызнова открылась, равно вошел Вовка Колесников с десятого «А». Вместе не без; Леночкой Анфимовой симпатия состоял на звене барабанщиков да в тот же миг был на парадной форме – на отутюженных брюках, во белой нейлоновой рубашке от комсомольским значком да на пионерском галстуке.

– Рота, подъем! – крикнул он. – Линейка теперь начнется! Спички у кого есть?

Витька полез на отделение равным образом подал Колесникову коробок.

– Молодец, Витек, подсекаешь, – похвалил Колесников.

Классы многоголовым прямоугольником выстроились по-под стен спортзала. На стенах торчали баскетбольные корзины равным образом шведские лестницы. На окнах с сквозняка втихомолку позванивали решетки. В белом свете облачного дня блестел крашеный пол. На нем сплетались равным образом расплетались изогнутые очерк волейбольной разметки. Там, идеже держи стене красовалась щит для того метания мячиков с разноцветных концентрических кругов, висел ни дать ни взять Брежнева.

Витька, по образу всегда, пробился на коренной ряд, идеже оказывались одни девочки. Под капля в каплю Брежнева изо пионерской комнаты сейчас принесли специальную скамейку от дырками. В дырки вставлялись знамена. Перед скамейкой стояли учителя равным образом руководительница Тамбова.

– Ребята!

Раньше руководительница вечно говорила «Товарищи!». Но единою бери линейке на тишине затем сего трепотня Витька чересчур звонко пробурчал: «Тамбовский санитар леса тебе товарищ…» За сие Витькиных родителей вызвали получи педсовет. Тамбова на дальнейшем сменила «товарищей» для «ребят», а старшеклассники начали приветствовать от Витькой.

– Советское правительство, – как черепаха говорила директриса, что возьми диктанте, – коммунистическая лагерь равным образом огулом совковый нация понесли тяжелую утрату. Вчера скончался… Леонид… Ильич… Брежнев… Траурный собрание объявляю открытым.

– К выносу знамени, – гулко отчеканила руководитель совета дружины, симпатия а старшая пионервожатая, Наташа Чернова, – пионерской организации! Борющейся после власть надевать отчество Василия Ивановича Чапаева! Смирно! Равнение держи знамя!

Гремел вращающийся марш, равно на неф внесли знамя. Расставив локти, перехватив полотнище, рукоять держал Колесников – в настоящий момент драконовский равно недоступный. Впереди да по-за него, подняв щипанцы на пионерском салюте, шагали Лена Анфимова равно Люба Артемова. Руки их были на белых перчатках, цирлы – на белых чулках, во волосах – белые банты, а при помощи плечо – алые ленты. Все трое, они шагали во ногу, отбивая шаг. Витька смотрел, равно как приближается Леночка, в духе симпатия так и подмывает носок, на правах для ней разлетается короткая юбка, равно как насквозь рубашку просвечивает лифчик, как бы на отблеске тяжелого знаменного бархата образина ее становится нежно-розовым равным образом красивым вдвойне.

Четко поворачиваясь, знаменная категория сообразно периметру обошла трапезная равным образом заняла, свое место.

– Вольно! – скомандовала старшая пионервожатая. – В мета памяти!… О Леониде Ильиче!… Брежневе!… Объявляется!… Минута!… Молчания!… Смирно!… Флаги склонить!…

Барабаны вдругорядь затрещали. Маленькие флаги каждого класса поехали вниз, распускаясь давно самого пола. Некоторое промежуток времени длилась тишина.

– Вольно, – сказала Чернова.

– Ребята, – сызнова выступила директриса. – Вся наша местность замерла через горя. Ушел изо жизни знаменитый человек. Со всех сторон Советского Союза во Москву…

«Начинается…» – со скукой подумал Витька.

Домой по прошествии митинга спирт возвращался вместе с Будкиным. На улице было хмуро, сумеречно с тяжелых туч по-над городом. То равно труд изо окон доносилась траурная музыка. Она но играла по части трансляции в заводе, долетая давно слуха неровными волнами.

– Не знаешь, вот сколь сообразно телику похороны? – спросил Витька.

– Не-а. Что, вскидывать глаза на кого будешь?

Витька пожал плечами.

– Историческое дело ведь, – сказал он. – Даже глава стейтсовый приезжает…

– Интересно, долго ли?… – нечаянно задумался Будкин.

– Не знаю. А что?

– Так… Пока дьявол здесь, они атомную войну-то далеко не начнут… – на полутонах сказал Будкин.

Расставшись со Будкиным у подъезда, Витька поднялся ко себе. Школьную форму возлюбленный расстелил сверху родительской кровати – круглым счетом дьявол делал всегда, в отдельных случаях черепа были на командировке.

На душе было ахти тоскливо. За окном тянулся маловыразительный день. Витька перебрал пластинки – нет, заключать в себе вертак как и невыгодный хотелось. По телевизору показывали симфонический концерт. По радиостанция играла музыка.

Он уходи ко книжному шкафу равным образом остановился, уткнувшись лбом на стекло. Собрания сочинений дьявол находил чудо как скучными. На прочих корешках симпатия задерживался, же отвергал их единственный следовать другим. Наконец, отодвинув стекло, спирт достал книжку во блестящей обложке, лег сверху пол, положив ее преддверие собой, равно стал читать. Книга называлась: «Л.И. Брежнев. Малая земля. Целина. Возрождение».

Витька читал ее перед половины пятого, а для пяти собрался равно сделай так на школу.

В Чекушкином кабинете уж толпились одноклассники. Витька на волоске вошел, за единый вздох но был подозван для учительскому столу равным образом получил проборка следовать то, ась? снова неграмотный переписал сверху мафон траурные марши. Впрочем, поспешно его неудовольствие отступила для второстепенный план. Витька сел получай заднюю парту – еще неграмотный изгой, хотя снова да невыгодный правомочный хуй «творческой группы», хотя бы какие после могут существовать права, Витька неграмотный знал, – равным образом прогонка началась. Витька молчал да наблюдал. Ему чего-то постоянно получается до боли интересно.

Чекушка громоздилась вслед соседней партой. Взмыленная «творческая группа» стояла у доски. Витька глядел держи страдания своих одноклассников, да сочувствия безвыгодный испытывал. Одноклассники читали тексты – кто такой сызнова до бумажке, кто именно уж наизусть, сбивались, краснели, повторяли болтовня согласно нескольку однажды со разными интонациями, сопели, отворачивались для окну, менялись местами, принимали независимые позы, упрямились равно злились. Чекушка равным образом злилась: ведь молчала, в душе кипя присутствие виде такого надругательства по-над ее сценарием, ведь ругалась, покрываясь пятнами, блестя глазами равным образом швыряя держи кассореал искусанную ручку, в таком случае махала рукой равно говорила – ровно бы хозяйка себя – зачем никуда отнюдь не годится, а ведь успокаивалась да смотрела помимо замечаний.


Витька врасплох почувствовал нарастание симпатии для Чекушке. Она нате глазах у всех творила, созидала новое, воплощала во проживание близкий талант, а данные у нее был очень неподатлив – Витька сие заништяк знал. В действиях Чекушки симпатия нечаянно ощутил правоту, а во реакции своих одноклассников – привычную лень, рутинерство да глупость.

Витька размышлял об во всем этом, в эту пору шел вместе с репетиции домой. Но ступень за ступенью ноябрьский буря да осенняя холодок вынесли изо его головы совершенно умные мысли.

Дома Витька засел вслед мафон записывать траурные марши. Это отчего-то отняло достаточно числа времени. Витьке поуже порядком наскучили заунывные завывания, равно тута во крови пришел Будкин.

– Я, Витус, принес «АББу» да «Чингисхан», – сказал он, вешая получай полиция куртку.

Витька обрадовался равным образом в паре вместе с Будкиным вместе с новым рвением уселся следовать магнитофон. Пока перематывались кассеты, Будкин рассказывал, зачем его старики привезли ему с Москвы джинсы.

– Фиг ли вам чокнулись получай сих джинсах? – отрицательно пробурчал Витька.

– Джинсы-то – зыко, – шатко пояснил Будкин, покаянно хлопая девчоночьими ресницами.

– И безграмотный зыко ни фига. Штаны равно штаны.

– Это у нас штаны, а на Америке – джинсы, – вздохнул Будкин. – Я бы равно наши бриджи носил, если бы бы они нормальные были. А где-то – родимая заставляет американские. Что я, родину продам, когда их поношу?

– Обидно просто, – сказал Витька, которого малограмотный заставляли волочить американские штаны. – Они нас покупают после сии тряпки, правда да все…

– Не покупают ни фига, – упрямился Будкин. – Вот если бы бы, Витус, меня, например, ЦРУ вербовало alias шантажировало, беспричинно моя особа выгодно отличается бы у нас во тюрьму сел, а малограмотный сдался бы, во так.

Будкин, видно, огорчился вслед за приманка новые джинсы, а может, равно после родину. Он не проронив звука досидел, ноне Витька записал себя «Маны-маны», а позднее ушел. Витьке итак неловко, ась? симпатия загон друга, каковой по сию пору равняется никак не был не возражаю на том, аюшки? мамулечка купила ему вражескую одежку.

На ниженазванный будень Витька никак не успел проснуться, как бы вспомнил, ась? ему необходимо во школу, да вдобавок для девяти. Усилием воли симпатия вытолкнул себя с сна равно схватил хронофор – было лишенный чего четверти одиннадцать.

С фанатично стучащим сердцем некто заметался по мнению квартире, отыскивая вещи. Вещи обнаруживались положительно безвыгодный там, идеже спирт их оставлял. Сунув во мешок кассету не без; траурными маршами, Витька вылетел возьми лестницу, захлопнул калитка да скатился вниз.

Он проспал далеко не лишь генеральную репетицию, хотя равным образом всю уборку зала. При одной мысли касательно Чекушке человек его замирала равно леденела. Он домчался предварительно школы, наверное, ни разу невыгодный переведя дух.

Перед актовым залом, ожидая, толпился народ. Растолкав всех, Витька пробился для дверям. Едва возлюбленный вошел, мгновенно увидел Чекушку, стоявшую возле вместе с директрисой Тамбовой. Рослая Чекушка возвышалась надо залом, и, разговаривая, неграмотный сводила со входа блестящих глаз. Лицо ее было бесстрастно, так беспокойно румянилось. Чекушка сразу заметила Витьку. Секунду возлюбленная сверху всех голов смотрела бери него, равным образом Витька насилу-насилу невыгодный затлел. Но затем Чекушка отвернулась, как пуще неграмотный желала смотреть такого склада гадости.

Витька знал, зачем пока что вследствие пятерка секунд Чекушка сызнова уставится получай него равно нет слов взоре ее достаточно читаться, аюшки? чтобы нужного состояние симпатия согласна возьми контакт аж из дерьмом, подобным Служкину, равно чувствам своим воли отнюдь не даст. И все еще длились сии высшая отметка секунд форы, Витька успел затолкать кого-то с сидевших предварительно ним в скамейках, втиснулся посреди ними да утонул во ребячьем море, скрывшись изо полина зрения Чекушки. Пригнувшись, возлюбленный достал кассету, сунул ее кому-то впереди равно сказал:

– Передай Чекушке, допустим ставит, равно как стоит, вторая сторона.

Кассета пошла до рядам. Витька слышал, вроде повторяют его слова, равно в конце концов увидел, что кассету протягивают во обрезки Чекушке.

Тут Тамбова вышла получи сцену равным образом сказала:

– Ребята! Тихо! Тихо. Сейчас писательский клоб «Бригантина» восьмого «а» класса покажет нам свою композицию, посвященную памяти преждевременно ушедшего через нас Леонида Ильича Брежнева. Везде тишина. Просим получай сцену!…

Она зааплодировала, да вполне зало захлопал.

Витька расслабился. Он поуже знал, который короче дальше, равно сие его безвыгодный особенно интересовало. Размышляя, в чем дело? бы сбрехать Чекушке для свое опоздание, некто глядел нате Леночку Анфимову равно на лету следил из-за ходом действия.

Вот манифест для зрителям, смотри стихотворение, начинают относительно биографию Брежнева, опять стихи, вторично биография, высказывания сотрудников, зачитывают страницы книги, биография… Время шло, драматизм на зале рассеялось. На задних рядах зашептались, направляющая линия наклонила голову для соседке. Одна Чекушка у сцены сидела после столиком со магнитофоном всецело неподвижно. Она наблюдала вслед выступающими, синхронно контролируя равно являя собой образец внимания. Витька целиком отвлекся, равным образом его одернули, нет-нет да и Леночка Анфимова равным образом Петров начали говорить:

– Смерть – правильный сумма жизни человека, некоторый всю энергию отдал делу народа.

– Но, вдобавок смерти, пока что равно награда тех, во чьих сердцах возлюбленный остался обретаться навсегда.

– Тех, кто такой продолжает его дело.

– Нас от вами, ребята.

– Почтим кэш Леонида Ильича Брежнева минутой молчания.

Зал зашумел, вставая, равным образом затих. Чекушка нажала кнопку магнитофона, подключенного ко большим динамикам. И первая нотка до этих пор всего лишь вылетела, равно Чекушка сызнова исключительно оправляла возьми заду платье, собираясь понурить щипанцы по мнению швам, как бы Витька совершенно понял. Вместо траурного марша, вместе с самой середины, не без; самого крамольного места динамики вынесли для круглый залец свист, звон, такт да «маны-маны» шведского ансамбля «АББА».

Витька перепрыгнул скамейку да побежал для выходу. Спросонья симпатия перепутал кассеты, однако чувствовать муки совести было поздно.


Утренник заканчивался. Воспитательница опять построила детишек.

– А сейчас, дорогие мамы, – объявила она, – ребята подарят вы подарки, которые они самочки смастерили!

Другая детоводительница ахнуть безграмотный успеешь раздала дети аппликации, читая фамилии авторов возьми обратной стороне картонок.

– Ну, зачем а ваша сестра стоите? – подзадорила возлюбленная детишек. – Бегите, дарите мамам…

Дети сорвались из места равным образом кинулись посредством зал. Мамы держи задних рядах привстали, протягивая пакши надо плечами сидевших. Тата в свою очередь помчалась ко папе, только во толпе ее толкнули, да симпатия шлепнулась получай пол. Чья-то ножища наступила получи и распишись ее аппликацию. Тата спешно подняла разорванную картонку равным образом заревела.

Служкин подбежал ко ней, обнял равно унес бери скамейку.

– По… порвали!… – плакала Тата, утыкаясь носом ему во грудь.

– Ну что такое? ты, почто ты… – бормотал Служкин, поглаживая ее соответственно спинке равно расправляя жеваный картон. – Ничего страшного… Мама да такому подарку куда обрадуется, честное слово!… Ну, хочешь, пишущий сии строки вместе с тобой теперь новую аппликацию склеим?…

Банты щекотали напряженные скулы Служкина.

– Товарищи мамы! – крикнула детоводительница во шумящий зал. – Ведите детей во группу, без дальних разговоров у них довольно перерыв равным образом медленный час!

В раздевалке своей группы Тата – вместе с опухшими глазами да красным носом – стащила вместе с себя праздничное платьишко равно сказала:

– Папа, пущай из-за мной теперь Надя придет…

– Мы с придем, – пообещал Служкин. – И получи санках до дому поедем.

Отправив Тату обедать, Служкин вышел нате крылечко равно закурил, поджидая Лену. Лена появилась отнюдь не скоро. Она вела Андрюшу.

– Проводить вас? – спросил Служкин.

Втроем они неторопливо почесали для воротам садика.

– А у Чекасиной нате похоронах наши были? – спросил Служкин.

– Были, под все. Поживают нормально… Девчонки наши с до этого времени замужем, выключая Наташи равным образом Алки, у всех дети, у кого даже если двое. Про мальчишек никак не знаю: на перчатках были, невыгодный видно, который вместе с кольцами, а пытать ваш покорнейший слуга постеснялась. Знаю, Васильев да Соколов женились, а Петров даже если расплодиться успел. Дергаченко на аспирантуре, Васька военный, Сережка на милиции. Галимуллин – коммерсант, приманка киоски имеет, грандиозный венец привез, механизмы достал…

– А Фундамент так оно и есть получи и распишись Лебедевой женился?

– Правда. А Лисовский получи и распишись Коньковой изо «бэ»-класса.

– А Ветка была?

– Нет, ее как и невыгодный было.

– То-то возлюбленная ми ничто безграмотный говорила, – заметил Служкин.

В конце февраля прошла оттепель, однако не долго думая вновь навалились морозы да непогода. На улице мела метель. В небе, во белом дыму шевелилось бледно-желтое солнце. Было слышно, равно как крупка хлещет согласно стеклам окон. Вдали, изгибаясь, по витрин магазина скользили снежные столбы.

– А твоя милость самоё как? – в конечном счете поинтересовался Служкин.

– Трудно, Витя, – не мудрствуя лукаво ответила Лена. – Оля у меня заболела. Свекор черт знает что со Нового лета встать безграмотный может, совершенно поддатый вследствие день… Мужу беспристрастный месяцок зарплату неграмотный платят, обещают не насчет частностей послать на пожизненный передача лишенный чего содержания. Он хоть получи воскресенье рождения ми околесица невыгодный подарил – денег нет. Только сверху зарплату свекрови равно живем… Андрюшу вишь забрала, вследствие этого ась? теперича во садике детьми подарки обнаруживать будут, а аз многогрешный после него малограмотный заплатила. Вот да увожу, дабы безграмотный видел, малограмотный ревел…

Служкин солидно затягивался сигаретой, молчал.

– А я, Витя, вдругорядь беременная, – внезапно вместе с веселостью отчаянья добавила Лена. – Мы из мужем всё-таки эквивалентно решили рожать третьего. Мне единаче мальчика хочется…

Служкин до сей времени равняется молчал, черепашьим ходом да всеобъемлюще идя неподалёку из Леной. Лена, видно, смутилась своей откровенности равно небрежно перевела пара слов в другую тему:

– Весны ахти хочется, надоели сии морозы… В ростепель однова мгновенно расслабились, а тогда опять двадцать пять стужа… Ладно уж, одну крошку поперед весны остается, это, наверное, последние холода, да морана пройдет…

– Воистину пройдет, – сказал Служкин.

Хочешь решетка – отнюдь не готовься ко войне

У Служкина был полый урок, равно некто проверял листочки вместе с самостоятельной «вэ»-класса. Служкину безотлагательно требовались оценки, с целью отчислить четвертные, посему некто безвыгодный углублялся на сущность предмета, а действовал больше экономично – до вдохновению. Он смотрел фамилию и, безвыгодный читая, зараз ставил оценку. И беспричинно ясно, кто такой в чем дело? заслуживает. Ергин? Два. Градусов? Два. Баскакова? М-м… ладно, отнюдь не жалко, четыре. Суслов? Два. Даже со минусом.

Закончив со листочками, Служкин раскрыл створку окна да закурил.

Внизу находился независимый забором дворик среди стеной школы, корпусом спортзала да теплым переходом. Дворик был загроможден поломанными партами. Сюда получи переменах бегали перекуривать старшеклассники.

Мат да шум привлекли подчеркнуть что Служкина, равным образом симпатия высунулся с окна. Оказывается, умереть и далеко не встать дворике шла разборка. Посреди толпы школьников стоял маленький, встопорщенный Овечкин. За отворот пиджака его держал поджарый равным образом большой Цыря – Цыренщиков, по всем статьям известная местная шпана, бойко перерастающая во уголовника. Цырю подзуживал плотный кретин Бизя-Колобок, его самолучший друг. Вокруг толпились сугубо прославленные двоечники восьмых-девятых классов. Рядом Безматерных да Безденежных держали по-под щипанцы также красного равно взъерошенного Чебыкина, безвыгодный подпуская его для Цыре.

Цыря, в некоторой степени объяснив, одновременно ткнул Овечкина кулаком во скулу. Овечкин отлетел равным образом сел на снег. Цыря нагнулся, поднял его, подтащил ко себя да опять-таки дал ему согласно скуле. Овечкин вдругорядь отлетел. Чебыкин, вырываясь, дергался в ряду безматерныхом равным образом безденежныхом.

Служкин выкинул чинарик да категорично забросил ногу возьми подоконник. Из окна симпатия сноровисто спрыгнул держи заснеженную крышу теплого перехода, а вместе с нее – нет слов дворик. Однако коньки его скользнули соответственно валявшейся столешнице сломанной парты, равным образом спирт шлепнулся раком держи какие-то железяки. Кто-то с толпы округ Цыри оглянулся, а Служкин сейчас вскочил, раздвинул двоечников, взял Цырю после плечо равным образом развернул.

– Не п-понял!… – изумился Цыря.

– Гуманитарная помощь, – пояснил Служкин равным образом хлопнул его соответственно зубам. – Теперь понял, Мцыря?

– Че следовать фраер?! – заверещал Бизя-Колобок, подпрыгивая для Служкину, равно Служкин коротким толчком кувыркнул его во сугроб.

Цыря прикрыл ладонью разбитые губы. Лицо его сделалось зверским. Служкин тем временем повернулся да отвесил Безденежных экий пинок, с которого тот, выпятив пузо, пробежал порядком шагов. Безматерных разборчивость отцепился с Чебыкина сам.

– Ты который экий воще?… – пасмурно спросил Цыря.

– Это географ… изо школы… – прошелестели двоечники.

– Чего встали, козлы?! – вопил Бизя-Колобок. – Он шелковица один!…

Служкин изо всех сил стукнул ладонью на лоб, равно Бизя вновь улетел на сугроб, чуть-чуть никак не выронив глаза.

– Ну-ка дернули по сию пору отсюда, ублюдки! – прорычал Служкин нате двоечников равным образом топнул ногой.

Двоечники начали тихонько просачиваться во проход в лоне забором равным образом школой.

– Цыря, вмочи ему! – ужасающе орал с сугроба Бизя-Колобок.

Цыря, оставшись на одиночестве, насупленно поглядел держи Служкина, сплюнул равно сделай так для забору. Уже сидя получи заборе верхом, возлюбленный пообещал:

– Ладно, Овца, автор тебя уже выловлю.

Служкин шагнул для барахтающемуся на сугробе Бизе равно вышиб его пинком. Матерясь, Колобок перекатился посредством тын потом после Цырей.

Чебыкин поправлял пиджак, а Овечкин прикладывал ко скуле снежок.

– Фонарь будет, наверное, – безысходно сообщил он.

– Вы нас изо окна увидали, Викта Сергеевич? – спросил Чебыкин.

– Нет, ми с министерства телеграммой сообщили.

– У вас, победитель Сергеевич, порты порвались, – сказал Овечкин, безграмотный отрывая снежка с щеки.

Служкин вздрогнул, по образу ужаленный, равно как угорелая кошка заглянул вследствие плечо нате приватный зад. На заду, как бы хвост, висел клинышек материи, выдранный, при случае Служкин, поскользнувшись, упал спиной получи железяки. В прорехе из-за угла белела подкладка.

– У меня а сызнова на «а» урок! – завыл Служкин, пытаясь нарастить чека получи и распишись место. – Как но ваш покорнейший слуга его проведу на рваных штанах?!

– Попросите у Розы Борисовны затихарить урок, – посоветовал Чебыкин, сочувствующе глядючи получи Служкина, кто прикрывал серево рукой.

– И что-то аз многогрешный ей скажу? Что порты распластал? Да симпатия получи меня во судопроизводство подаст вслед горькая пилюля личности!

– Тогда придется восседать поголовно урок, – заметил Овечкин.

– С вами посидишь… – проныл Служкин равным образом расслабленно начал материться камо круче, нежели сие делал Бизя-Колобок. – Да равно что автор во состав попаду? С голым спиной посредством всю школу просверкаю?

– В расстояние потребно лезть, – ес умозаключение Овечкин. Служкин задрал голову, рассматривая свое окно.

– С крыши перехода ми одному тама далеко не забраться…

– Давайте, Витюся Сергеевич, ваш покорный слуга вы с окна руку подам, а вам Овчину нате спину встанете, – предложил Чебыкин.

– Другого пути нет, – подумав, согласился Служкин.

Чебыкин не без; ключом через кабинета убежал, а Служкин со Овечкиным полезли сверху крышу теплого перехода. Когда они забрались, изо окна высунулась круглая, веснушчатая харя Чебыкина.

– Атас, Витя Сергеевич! – предисловий крикнул Чебыкин. – Вон немного погодя Розка Борисовна идет!

Служкин оглянулся да увидел получай школьной дорожке Угрозу.

И тогда грянул звонок со урока.

– Блин, давайте скорее!… – завопил Служкин. – Чеба, руку!…

Овечкин уперся ладонями на стену. Служкин взлетел ему сверху рамена равно рыбкой нырнул на окно, идеже во него вцепился Чебыкин. Вдвоем они из грохотом повалились получи и распишись пол, уронив испражнения да наставнический стол.

Служкин словно по мановению волшебного жезла вскочил да выглянул с окна. Угроза, раскрыв рот, стояла посередь волейбольной площадки.

– Да… – откачнувшись, протянул Служкин. – Сделает возлюбленная изо меня нынче банановое пюре, точно…

– А ваша сестра объясните ей безвыездно честно, – предложил Чебыкин.

– Наивный ты… Честным недурно бытовать только лишь потому, зачем верят, в некоторых случаях врешь.

Весь задача на девятом «А» Служкин сидел из-за своим столом как бы гвоздями приколоченный. Для красной профессуры Служкин наскороту выдумал какую-то проверочную работу. На проверочной симпатия был способным сидеть, никак не вызывая подозрений. Однако посередине урока раздался постукивание во дверь.

– Старков, открой, – велел Служкин.

– Это вас, – выглянув, сообщил Старков.

– Скажи, ваш покорнейший слуга занят…

Но после этого Старкова властительно отодвинули из дороги, равным образом на кабинетик вошла Угроза Борисовна собственной персоной.

– Викторка Сергеевич, автор этих строк вам прошу проникнуть ко ми лично сейчас, – ледяным тоном произнесла она.

– роза Борисовна, моя персона теперь провожу контрольную работу ради четвертая часть да безвыгодный могу отлучиться, – ответил Служкин.

«Контрольная!… За четверть!» – изумленно ахнула профессура.

– И тем неграмотный не в этакий степени моя особа повторяю свою просьбу.

– А моя персона повторяю, почто без дальних слов безграмотный могу отлучиться, – во отчаянии отчеканил Служкин. – И прошу вам невыгодный двигать ми принуждать урок.

Девятый «А» изменился на лице.

Угроза покачнулась, хотя выстояла. Она развернулась, вышла равным образом грохнула дверью. Профессура подпрыгнула после партами. Служкин успел найти ошеломленный мнение Маши Большаковой равным образом словно по волшебству уткнулся во отомкнутый ядерный журнал. Уши его были свекольного цвета.

До конца урока сильно сраженная красная профессура малограмотный издала ни звука. После звонка девятиклассники тихо, в духе не без; похорон, вышли с кабинета. Служкин лан пуховик, прикрывающий позорную пробоину, равным образом бежал вместе с полина сражения домой, неграмотный заглянув для завучам равно даже если прошмыгнув мимо их двери получи цыпочках.

На вытекающий табель Заля Борисовна безграмотный ответила бери служкинское «здрасте». И бери видоизмененный будень тоже. А попозже Служкин равно самостоятельно невыгодный стал здороваться. Близились каникулы, да не запрещается было надеяться, что такое? со временем них разлад забудется непосредственно собою. Оставалось только лишь почувствовать на своей шкуре окончательный педсовет ради третью четверть, прогулять какой было опаснее, нежели пристукнуть Розу Борисовну.

Служкин явился в педсовет, истово теряясь на толпе учителей, сел во сторонке нате самое незаметное место. Итоги четверти подводили долго, не без; перебранками. И учителя, равным образом роза Борисовна распалились. Наконец слово дошла прежде учителей-предметников.

– География! – на последнюю ряд объявила Заля Борисовна равным образом стала демонстративно целую вечность шарить во папке служкинский отчет.

– Вызывает растерянность размежевание оценок в области географии у девятых классов, – сказала Угроза. – В «а»-классе только сколько не у всех пятерки, во «бэ» – четверки, на «вэ» – тройки. Чем вам сие объясните, Викта Сергеевич? Конечно, сии классы ты да я составляли с более или менее равных соответственно силам учеников, так однако малограмотный может быть, дабы во «а» непервоклассный баранка был фошка равно семь, а во «вэ» – три равным образом один!

– Что заработали, ведь да получили… – пробормотал Служкин.

Угроза сделала большую паузу, раздавливая его тишиной.

– Лично у меня, – основания она, – складывается впечатление, почто профессия тутовник безграмотный во знаниях учеников, а на личных пристрастиях учителя, в таком случае вкушать во обида самого Виктора Сергеевича. Насколько пишущий эти строки знаю, педагогические повадки Виктора Сергеевича кончено далеки ото традиционных. К песням, которые спирт исполнял для уроках на первой четверти… – после этого сардонический прокатился в соответствии с учителям, – во третьей добавляются покамест да массовые прогулы, инициируемые учителем, катания со горок заместо экскурсий, на которых Виктуся Сергеевич участвует как со учениками, равным образом многое другое. Сама ваш покорнейший слуга своеручно видела Виктора Сергеевича, вкупе от учеником влезающим из улицы во остановка своего кабинета возьми втором этаже, а в мое заметка симпатия во присутствии токмо класса отреагировал вместе с таким пренебрежением, которое граничит со хамством…

Угроза раскатывала Служкина во чибрик сызнова не без; четвертая часа.

– Итак, Викторка Сергеевич, – закруглилась она, – четвертая четвертая к вы становится решающей. В сие период наша сестра формируем педколлектив к работы во следующем году, равно моя особа безвыгодный исключаю, что-нибудь отечественный набор отнесется ко вашей попытке взять во нем полоса малограмотный аспидски одобрительно. Впрочем, постоянно зависит ото вас.

Разгромом Служкина педсовет равным образом закончился. Руины Служкина, дымясь, сидели следовать партой, если совершенно учителя начали от облегчением возвышаться равным образом пользоваться известностью стульями. Служкин далеко не понимал глаз. Кира, минуя мимо него, помедлила да ехидно сказала:

– Ну, твоя милость да-ал…

Служкин помолчал, кивая головой, равным образом согласился:

– Дал, ага в дальнейшем страдал.

– И сие всегда твои комментарии?

– У париев пропал комментариев.

Окиян окаян

На каникулах Служкин сидел дома, равным образом раз как-то заявилась Ветка.

– Блин!… – сызнова во прихожей основания сквернословить она, стаскивая сапоги. – Замерзла наравне барбос на этом долбаном автобусе!… Дай, Витька, чаю горячего, а так околею!…

Служкин сделай так наставлять чайник, а Ветка кричала с прихожей:

– Уж апрель бери подходе, Кама равно так вскрылась, а холод собачая! Когда а зимушка закончится? В лужу снова вляпалась до самого колен!…

Она прошлепала мокрыми носками нате кухню, плюхнулась возьми табуретку равным образом непристойно задрала ноги, приставив ступни для батарее.

– У вам покамест греют, сволочи… – завистливо заметила она.

– Как поживаешь? – спросил Служкин.

– Да что-что там!… – махнула рукой Ветка равным образом со быстрее принялась оглашать ради какого-то Коромыслова, кто ей проходу никак не дает.

– Ты, старушка дура, заколебала уже, – от досадой сказал Служкин. – Сама-то ась? творишь? А вновь нате Колесникова наезжаешь…

– Кстати! – перескочила Ветка. – Мне туточки девки знакомые описали ту бабу, не без; которой его видели. Ну вылитая твоя Рунева! Слушай, дай ми ее фотографию, так чтобы девкам показать…

– Иди твоя милость держи фиг! – обозлился Служкин. – Еще ваш покорный слуга малограмотный участвовал во твоих дознаниях!…

– Что, совершенно сызнова любишь ее? – сильно спросила Ветка.

– Вижу редко, а думаю часто… – Служкин пожал плечами. – А который вслед за тем Колесников говорит насчет Руневу?

– Говорит, что-нибудь твоя милость ее любишь равным образом потому малограмотный стал бы не без; ней синь порох иметь, вследствие этого в чем дело? тебя уважает.

Служкин издал губами неподобный журчание равно начал разливать чай.

– Он сейчас-то ранее безграмотный шляется за ночам, – рассказала Ветка. – Сразу со временем работы домой, по образу да раньше. – Она помолчала да как со неба свалился вместе с чувством добавила: – Жаль, далеко не успела своевременно его застукать, а ведь стоймя закачаешься сне видела, во вкусе салатницу ему об башку разбиваю… Слушай, Витька, а может, твоя милость равно далеко не любишь Сашеньку-то свою дурацкую?…

– Черта тутовник поймешь, Ветка. – Служкин закурил. – Вроде да люблю ее, а для ней неграмотный тянет. Тянет ко противоположный девице, училке с моей школы, а обитать до этого времени так же хотел бы не без; Надей. И живу из Надей, а ближе тебя блистает своим отсутствием никого… Никакой точки опоры во жизни, болтаюсь туда-сюда… Окиян окаян, идеже но островок Буян? Мечусь на заколдованном круге, а прервать его нечем.

– Тебе нравится быть не без; Надей? – изумилась Ветка. – Ну никак не знала!… Или твоя милость вместе с диванчика противоположно возьми кроватку переехал?

– Не переехал… Так ужели во этом дело? У вы у всех об одном всего только мысли… Молитвы у жопулька насчёт том, в чем дело? внизу пупа…

– Ну, однажды твоя милость голодный, может, между тем подкрепимся, а? – Ветка иезуитски подмигнула. – На кроватке. Или держи диванчике.

– Надо было тебе нате время когда-то приходить, – нелюдимо ответил Служкин. – Сейчас сейчас Надя вернется… Кстати, Ветка, возлюбленная в тебя окрысилась впоследствии мои дня рождения. Она думает, ась? ваш покорный слуга у тебя ночевал. Боюсь, из рук вон плохо тебе будет, когда возлюбленная тебя после этого застанет…

– Ерунда, – отмахнулась Ветка. – Я ее сумею удержать.

Служкин посмотрел бери нее недоверчиво.

– И так-таки возлюбленная у тебя стерва, – напрямую заявила Ветка.

– Да нет… – поморщился Служкин. – Ты ее вот всего-навсего снаружи: во гостях либо при случае пишущий эти строки плачусь тебе… А беспричинно симпатия адски милая, ласковая, хозяйственная. Татку любит. Разве ж ваш покорный слуга женился бы держи атомной бомбе? Мне от ней населять архи хорошо.

И шелковица на замке повернулся ключ.

– Вот равно она, – сказал Служкин.

Первой во прихожую вбежала Тата равно остановилась, увидев Ветку.

– Кажется, у нас гости? – спросила Надя, заглядывая бери кухню.

– Привет! – озорно сказала Ветка.

Надя невыгодный ответила, вернулась во прихожую равным образом стала раздевать Тату.

– Сейчас посиди на комнате, – звучно сказала симпатия Тате, – а мы лишь тетеньку выгоню, равным образом автор позвоним бабушке.

Служкин поднял брови равно приложил махинатор для губам, давая Ветке дума намолчаться равным образом неграмотный нарываться получи и распишись скандал.

Тата безотказно скрылась на комнате, а Надя вышла на кухню, сложила щипанцы возьми грудь равно прислонилась задом для холодильнику.

– Хорошо еще, что-то безвыгодный во моей постели равным образом никак не на моем халате, – сказала она. – Я ведь, кажется, говорила тебе, дабы этой шлюхи сматываем удочки на моем доме отнюдь не было!

– Кого? – придурковато переспросила Ветка равно открыла рот.

– Если у тебя зудит, в такой мере твоя милость поди ко ней к себе равным образом с годами вместе с ней трахайся, – продолжала Надя, далеко не замечая Ветки. – А ми тутовник такие зрители никак не нужны. Мало того, в чем дело? нелегкая принесла визитёр похуже татарина, приближенно буква давалка плоше незваного гостя. Здесь невыгодный продажный дом. Выбирайте интересах свиданий остальные места. У нее самой хоромы есть. Пусть мужа от в сопливом возрасте куда-нибудь хочет девает равным образом развлекается не без; тобой, а мы невыгодный собираюсь окарауливать вам держи лестнице, ей-ей равным образом общий неграмотный хочу промолчать тогда ни аза подобного! И минуты неграмотный желаю быть вместе с ней почти одной крышей! Пусть одевается равным образом убирается отсель нынешний но момент, равным образом отойди семо пускай забудет! Передай ей это, разве у тебя смелости полно отнюдь не лишь возьми то, чтоб сдавливаться от бабами тайком!

Надя оттолкнулась спиной с холодильника да ушла на комнату.

Служкин намекающе поглядел получи и распишись обомлевшую Ветку.

– Ну, бли-ин… – приходя на себя, протянула Ветка равно поскребла во кудрях. – Что, значит, ми идти?…

Служкин минорно кивнул. Ветка поднялась, оправила юбку равно пошла на прихожую. Служкин поплелся из-за ней.

– Ты олигодон меня никак не провожай, – напяливая сапог, сардонически сказала Ветка. – Заходи, от случая к случаю времена будет. – Она надела плащ, покачала головой равным образом положа руку на сердце добавила напоследок: – Не погибай.

Весь бал Надя со Служкиным никак не разговаривала. Когда Тату уложили спать, Надя мыла сверху кухне посуду. Служкин сел у стола да сказал:

– Ну что такое? твоя милость на бутылку лезешь? На меня остервенилась, Ветку нате постоянно корки разделала…

– Я ранее говорила тебе, – рявкнула Надя, – воеже твоя милость эту любовницу свою, сучку, невыгодный смел семо тащить!

– Я Ветку далеко не тащил сюда, – преданно начал обеляться Служкин. – Она самочки забежала за пути. И возлюбленная безвыгодный сучка, безграмотный шлюха. Просто балда, задним местом на царствии небесном. И безвыгодный моя любовница.

– Ты можешь ми сказать, который отнюдь не спал из ней? – напала Надя.

Служкин нелегко вздохнул.

– И сызнова смеет ми какие-то претензии высказывать!… Алкоголик, нищий, буффон гороховый, ей-ей вновь равно похотник на придачу! Не до свидания Таты, аз многогрешный бы равно секунды со тобой малограмотный жила! Нечего детей заводить, даже если неграмотный можешь отдать им нисколько хорошего!

– Ну ладно, – примирительно сказал Служкин. – Это совершенно тогда ни подле чем. Я токмо хотел сказать, который Ветку твоя милость обидела зря.

– И невыгодный смей ми сильнее беседовать об этой проститутке!…

– Да безграмотный бикса она! Уж самое лучшее бы моя персона связался не без; проституткой! Они уж снятся ми до ночам получи этом чертовом диванчике!… – вырвалось у Служкина.

– Сам того захотел! Чего захотел – того да добился! – Надя швырнула посуду, закрыла воду, села ради кормежка равно безграмотно закурила. – А Ветку твоя милость защищаешь всего только потому, зачем во душе самовольно как следует экой же, по образу она, – не из ветру однокласснички! Тебе бы всего из-за бабами волочиться, а по прочего равно ситуация извините! Только ни одна каменная баба нате такого никак не позарится – одна я, дура, связалась! Ты равным образом Будкина ми подсовываешь, чтоб ваш покорнейший слуга ёбаный а была, вроде ты, равно возразить малограмотный посмела!…

– Я тебе Будкина отнюдь не подсовываю…

– А у меня от ним околесица да нету! – закричала Надя. – Я не без; ним далеко не сплю, во крови ко нему никак не таскаюсь, безграмотный целуюсь, возьми свиданья отнюдь не бегаю!… И вообще, сие далеко не твое дело, понял?!

– Ну да зря, что такое? нету! – малограмотный выдержав, вспылил равным образом Служкин. – Зря! Жалей, в чем дело? малограмотный бегала, малограмотный целовалась, безвыгодный трахалась! Святой изо тебя целое непропорционально отнюдь не получится, благодаря чего зачем твоя милость людей безграмотный любишь, а весь твоя честность токмо с ненависти ко мне! Одного-единственного Будкина сумела полюбить, истинно равно того на жертву своей ненависти принесла! А Будкин непосредственно ко тебе невыгодный прибежит, поелику почто шут – равно как невыгодный на свою душу глядит, а во чужие рты! А у меня совершенно то, через что твоя милость отказалась, было – слышишь, Надя, было! И сие лучшее, сколько у меня было из тех пор, во вкусе аз многогрешный переехал в оный распроклятый диванчик!

Вини – винями

Сразу затем звонка зондер-команда расселась вслед парты вместе с откровенным интересом для предстоящему. Служкин насторожился. Он прошелся у доски, можно подумать пробуя настил получи и распишись прочность, равным образом сказал:

– Записываем тему урока…

Доска была исчеркана крестиками-ноликами, равным образом Служкин взял тряпку. Вздох восторга промахнул ради его спиной. На перемене обслюнить сухую тряпку во убранство бегал Ергин. Теперь с одежда явственно садило мочой.

Служкин побелел скулами да покраснел ушами, однако никак не изменил выражения лица. С тряпкой во руках симпатия продолжил:

– «Профилирующие отрасли хозяйства Средней Азии».

Искоса поглядывая получи и распишись Служкина да гомоня, зондер-команда склонилась надо тетрадями. Служкин вышагивал прежде доской, можно подумать во забывчивости держа тряпку на руках. Девочки сверху передних партах морщились. На галерке Градусов да близкие не без; досадой зажужжали: Географ тупорылый, безвыгодный отразил, а сделали со его тряпкой!

Безостановочно диктуя, Служкин шаг за шаг углубился на подход посредь рядами. При его приближении Ергин не без; фальшивым усердием принялся прострачивать на тетради, получай страницах которой пестрели химические формулы. Служкин нашел единаче ход равно снег нате голову метко ухватил Ергина левой рукой следовать затылок, а правой прилепил ко его физиономии тряпку равным образом тряпкой начал тереть ергинскую рожу, как бы возвышенная вера свою лампу. Все стряслось всецело беззвучно, быстро, равно зондер-команда охнула всего тогда, когда-никогда Служкин из грохотом выломал втихую завывающего двоечника с подачи парты, наравне доску с забора, да поволок для выходу.

Вытащив Ергина на переход равно безграмотный прикрыв портун кабинета – воеже зондер-команда ужаснулась всему на подробностях, – Служкин тщательно повозил обомлевшего двоечника согласно полу, с всей души отвесил ему мало-мальски таких пинков, ото которых затрещал аэроб Ергина, да выбросил его по течению не без; лестницы. Только задним числом сего Служкин запер плита да сделай так отстирывать руки.

Он вернулся на группа не без; поддернутыми рукавами, вместе с красными ото холодной воды руками да не без; таким лицом, как бы бы некто был Сизифом, некоторый всего лишь зачем едва вкатил личный камешек бери вершину горы.

На задних партах Градусов да домочадцы ранее раскинули дурака. При виде Служкина Градусов вскачь сгреб картеж равно сунул их по-под столешницу, хотя Служкин нагнулся равным образом цапнул колоду. Градусов дернулся, вырываясь, равно во пальцах Служкина осталась одна-единственная карта. Служкин глянул получи нее.

– Семерка пик! – сообщил он. – Покер! – И дьявол собрался демонстративно ссориться карту пополам.

– Не надо!… – беспричинно оробело завопил Градусов. – Не рвите, Витюся Сергеевич!…

– Ты хоть выучил, во вкусе меня зовут? – впрямую удивился Служкин.

– Не рвите, – повторил Градусов. – Я пуще малограмотный буду, уберу все… Без покера уж невыгодный колода, а ваш покорнейший слуга ее двум недели крапил!…

– Гад ты, Градус… – неслышно сказал некоторый с присных. – Ничего, значит, десятая спица тебе невыгодный должен…

Служкин подумал да бросил покера Градусову для стол.

– Уж своих-то малограмотный накалывал бы, – сказал он. – Только жухать равным образом умеешь…

– А что, думаете, жильничать просто? – обиделся Градусов.

– Трудно, – кроме выражения согласился Служкин, ушел да сел после принадлежащий стол. Но Градусова зацепило.

– Да автор этих строк да не принимая во внимание мухлежа выиграю у любого! – заорал симпатия от огулом класс. – Спорняк, в чем дело? ваш покорнейший слуга равно вам высажу не без; первого но кона?

Зондер-команда загудела, заинтересовавшись вызовом.

– Хлыздите, да? – орал Градусов. – Ну давайте срежемся, а?

– А что такое? ми будет, кабы моя особа выиграю? – снег нате голову спросил Служкин.

Класс в любви и согласии взвыл ото восторга.

– Тогда автор сих строк до самого конца годы держи географии будем восседать наравне получи русском, – без зазрения совести заявил Градусов.

– А когда проиграю?

– То ваша милость нас от урока отпустите!… – завопили моментально со нескольких сторон. – Сейчас согласно кабельному порнуха начнется!…

– Да неужели равно фиг вместе с вами, козлы! – на сердцах сказал Служкин да широким движением рычаги сдвинул получи граница стола прикольный дневник равно тетради. – Иди сюда, Градусов!

Градусов вскочил равным образом побежал ко учительскому столу, по образу мастер кожаной перчатки ко рингу: некто подпрыгивал сверху ходу, поводил плечами равным образом тузил кулаками воздух. Галдя, в галерке чада и домочадцы полезли для парты, чтоб полегче примечать поединок. Служкин протянул Градусову руку, да Градусов одноглазка отбил ладонь, закрепляя спор.

– Градусов, проиграешь – убьем!… – кричали девочки.

Служкин взял у Градусова колоду, перетасовал да разбросал карты.

– В подкидного, масть – винями, – предприимчиво сказал Градусов.

Служкин развернул картеж полукругом равно задумался. Зондер-команда, наравне брандер во бурю, накренилась налево, пытаясь посмотреть, что-нибудь у него на запасе. Служкин сбросил шестерку.

– Вы – мерзавцы, – прямо-таки сказал он. – Я через вам устал беспредельно. Бито. Думаете, ми стыдно, который автор играю во дурака в уроке? Да ни смоква подобного. Я вы всех еще примечать хлеще никак не могу. Будь моя воля, автор этих строк бы вы со всех уроков сряду вышибал, а по мнению улице ходил бы во противогазе, воеже не без; вами одним воздухом безвыгодный дышать.

Зондер-команда, переговариваясь да посмеиваясь, не сморгнув глазом выслушивала речи Служкина.

– Убери бубуху, – велел Служкин Градусову. – Обещал но малограмотный мухлевать. Думаешь, у меня малограмотный глаза, а пуговицы через ширинки?

– Я спутался! – обескураженно ответил Градусов, забирая карту.

– А автор тебе безграмотный верю. Я вы по всем статьям вместе безграмотный верю, как долго бы ваша сестра ни клялись. Клятвам верят, в отдельных случаях человек, их дающий, уважает себя. А вас вы себя уважаете? Взял, пятая безграмотный влезает. Вы на пороге по всем статьям классом собственной мочой умываетесь, вы безвыгодный стыдно, от случая к случаю возле всех вы морды бьют равно почти ягодицы пинают. Когда вас во моська правду говорят, ваш брат аж безвыгодный краснеете.

– Куда вас пошли! Сейчас моя очередь! – вспенился Градусов.

– Пардон, ошибочка вышла. Валяй. Вы малограмотный лишь только пока что малограмотный личности, хотя ваш брат ажно пока что малограмотный люди. Вы – тесто, тупая, злобная равно вонючая человеческая скопление не принимая во внимание всякой духовной начинки. Вам неграмотный всего география отнюдь не нужна. Вам не насчет частностей ни ложки безвыгодный нужно, помимо жратвы, телевизора равным образом сортира. Как в такой мере позволительно жить? Куда десятку подкидываешь? Протри лупетки – идеже на этом месте десятки?

Градусов задумался равно переместил во заначку двум карты.

– Я понимаю: у вам наитие юмора неграмотный развито, благодаря тому равно приколы у вам идиотские. Для чувства юмора нужна культура, которой у вам нет. Вы ми близкие обезьяньи подляны строите равным образом думаете, что-нибудь они меня задевают. А они меня положительно неграмотный задевают. Я держи вам ору токмо на того, воеже вам успокоились: мол, ништяк, достали географа. Меня ваши подляны невыгодный обижают, вследствие этого что такое? моя особа вы безвыгодный уважаю. Они ми прямо-таки мешают, а далеко не вопрос организовывать мешают, а мешают до собственным начальством выкобениваться, поелику который оно – такое же, равно как вы, всего только навыворот… Угораздило но меня попасть в ряду двух огней! И с высоты идиоты, равным образом внизу – смотри да повертись! Устал мы через сумме этого…

Карточный противоборство вступил на завершающую фазу. Класс притих. Градусов поезжай по-под Служкина – Служкин покрыл. Градусов сбросил вторую карту – Служкин отбился. Тогда Градусов обвел сословие отчаянным взглядом да кинул третью карту – ту самую семерку пик. Служкин повсюду размахнулся козырем, с тем обложить трехэтажным матом да ее, да туточки Градусов тихонько напомнил:

– Вини – винями.

– Свини – свинями! – на сердцах сказал Служкин. – Я продул!

Зондер-команда победно завопила.

– А ваш брат говорили: «Выиграю, выиграю!» – либерально передразнил Градусов, собирая колоду. – Вы ми до сей времени во пупок дышите.

– Можно ко дворам идти, да? – ликуя, крикун зондер-команда.

– Я свое изречение держу, – заявил Служкин, демонстративно откидываясь сверху спинку стула да доставая сигареты. – Валите.

Все душа в душу ломанулась для двери, сдвигая парты да роняя стулья. В высшая оценка секунд стойло опустел.

Служкин закурил, посидел, встал, запер дверь, прошелся по мнению классу, ставя получи и распишись полоса парты равно поднимая стулья, открыл окно, залез возьми подоконник, сел, вывесив айда наружу, да продолжал чадить дальше.

Речники лежали на руинах зимы, а надо ними, равно как купальщица, выгнулось бесстыдно-голубое небо. На земле первыми оттаяли глубинные, таинственные артерии города – теплотрассы, красочно черневшие мокрой землей. Из-под крышек канализационных люков валил пар. Сгорбившиеся сугробы были в соответствии с бокам искусаны чьими-то грязными зубами. На дороге ручейки проточили колеи до самого асфальта, равно через сего колеи вихлялись во неравные стороны, примерно на этом месте ездили пьяные автомобили. Старый зазимье нате волейбольной площадке, что сыр, был на всяком шагу продырявлен следами. На верхушках фонарей, что коты, сидели косые шапки.

Из-за угла школы полукольцом высыпалась зондер-команда. Увидев на окне Служкина, девочки замахали руками, а пацаны заржали.

– Географ!… – закричали они. – Свалишься!… Монтана!… Фак ю!…

– А Градусов однако одинаково мухлевал!… – завопил кто-то.

– Хеви-метал! – крикнул на возражение Служкин да показал панты изо пальцев. – Я знаю!

В центре плоской поместья

– Папа, даже если хочешь попасть во грязь, в таком случае поди следовать мной, – сказала Тата, вышагивая сапожками в соответствии с плотному песчаному склону.

Служкин тащил заплечный мешок да держал Тату вслед за ручку, а назади шла Надя со спортивной сумкой. Миновав кучи прибрежного хлама, они поднялись получи и распишись помост лодочной стоянки. Вдоль кварталов плавучих дорожек были пришвартованы разноцветные равно разномастные моторки.

Служкин смело пошагал по мнению настилу. Стоял членораздельный апрельский вечер. Затон до этих пор гукал, посвистывал, лязгал да взрыкивал двигателями. Над спутанной корабельной архитектурой на сиреневом небе бледнела рыхлая луна, будто мгла через дыхания. Вдали, выстукивая дизелем, прошел катер «Усолка», да на понтоны мостков поспешно толкнулась мягкая, во вкусе женская грудь, волна.

Будкин ждал их для двускатном носу своего маленького суденышка.

– Я-то думала, у тебя что-нибудь серьезное… – огорченно сказала ему Надя, подавая руку, с целью перебраться для борт. – И что-нибудь сие ради дурацкое заголовок – «Скумбрия»? Я бери таком невыгодный поплыву!

– Нам во детстве казалось, ась? «скумбрия» – аспидски красивое слово, – пояснил Служкин, подавая Будкину Тату да перебираясь сам.

Раскачивая катерок, они распихали грузы сообразно ящикам. Тата сидела держи скамейке равно растерянно держалась вслед за нее руками. Будкин взгромоздился в водительское место, положил ладони получи и распишись автомобильный штурвал да распорядился:

– Витус, отгребай!

Махая двумя красными распашными веслами, Служкин неграмотный адски складно отвел «Скумбрию» через мостков.

– Баста! – сказал Будкин равным образом включил мотор.

На волне отходящей «Скумбрии» вместе поднялись да опустились «казанки» у причала, бренча доброжелатель что касается друга бортами. Набирая скорость, «Скумбрия» ощутимо поднималась изо воды. За кормой заклокотал бело-черный кипяток. Запах бензина смешался из речной свежестью. «Скумбрия» широким амфитеатром разворачивалась до затону. Вдали мелькнула прощально задранная стрела землечерпалки, впоследствии горохом просыпались мимо очки теплохода да устрашающе проплыли по-над головами черные клювы самоходок вместе с якорными цепями, выпущенными на воду изо ноздрей. Волны «Скумбрии», залетев во разнятый трюм полузатопленной баржи у берега, раскатисто шлепнули до ржавым шпангоутам. За вербами нате то ли дело берега показалась фигурная шкатулочка заводоуправления, а внизу – брама равно наплавной мост.

– Надя, а на хрен домишко плавает? – спросила Тата насчет дебаркадер.

– А-а… во нем моряки живут… – с оглядкой ответила Надя.

Но Тата, возражая маме, ответила самочки себе:

– Моряки живут получи кораблях равным образом работают немного погодя капитанами!

В томишко месте, идеже наплавной мосток примыкал ко дебаркадеру, имелась специальная пневмоарка для того прохода моторок. Будкин, невыгодный снижая скорости, правил туда. Надя, вглядываясь во арку, основные положения нервничать.

– Будкин, притормози, – попросила она, так Будкин токмо самоуверенно хехекнул, развалясь вслед рулем.

Арка как угорелая кошка приближалась.

– Ну, Будкин, ваш покорнейший слуга чище ввек никуда не без; тобой безвыгодный поеду! – нечаянно адски крикнула Надя, прижала для себя Тату да закрыла глаза.

«Скумбрия» во весь опор промчалась почти аркой, лишь только хлопнул воздух.

Перед катером можно подумать раскрыли калитка – приближенно свободно размахнулся речной створ. Справа борзо побежали обратно ко затону Старые Речники – деревянные домики по-над глиняным обрывом, высокие сосны, заборы, резные фронтоны равным образом башенки купеческих дач. Укоризненно качая маленькой головой, мимо проплыл облезший бакен. Из кустов держи берегу встревоженно высунулись полосатые треугольники фарватерных знаков, сходные получи и распишись паруса-тельняшки. На мокрых коричневых отмелях лежали белые льдины.

– Лед толстый, – расчетливо заметила Тата. – Его только лишь гвоздем добиться можно.

– Интересно, нежели ваша милость во садике занимаетесь? – задумчиво спросил Служкин, хотя Тата его безвыгодный слушала, смотрела получи реку.

Будкин вел катер сквозь огромную Каму вкосую – по правилам таракашка перебегал футбольное поле. У дальнего берега противу течения поднимался для городу танкер; белешенький бурун ради его кормой клокотал, так нефтевоз можно представить буксовал получи и распишись месте – таким незаметным было его тенденция от борта летящей «Скумбрии». Будкин правил получай старые отвалы левого берега, песчаные третий полюс которого поднимались по-над болотистой прибрежной равниной. Над отвалами громоздилась высоченная решетчатая агрегат со каким-то так ли баком, ведь ли механизмом наверху. Оттуда ко реке тянулась длинная, равным образом решетчатая стрела.

«Скумбрия» сбрасывала скорость, идучи ко причалу с ржавых труб. Причал был обвешан автомобильными покрышками, равно как папуас ракушками.

– Летом в этом месте трамвайчик швартуется, – пояснил Будкин. – Пляжники равным образом рыболовы приезжают… А безотлагательно покамест ни души нет.

– Одни мы, дураки, – буркнула Надя.

Лагерь они разбили получи и распишись голой песчаной площадке получи и распишись вершине отвала. Служкин поставил палатку равным образом принес вещи, Будкин насобирал плавника равным образом развел костер. Надя стала громить шашлыки. Тата выкопала во песке большую яму да напекла двушничек десяток круглых «пирожков». Ржавая махина заброшенного насоса плыла надо ними на нежно-фиалковом, темнеющем небе.

Темнота можно подумать бы поднималась с глубины земли, с глубины реки, как бы подпочвенная вода. Уже затлели искры бакенов нате черной равнине Камы, а небосклон всё-таки уже оставалось светлым, равно с сего во всем было видно, что но оно за облаками – эдак до второго пришествия доводится снимать голову вплоть до него тьме. Но много как-никак добралась равным образом погасила небо, оставив как только огни звезд – приблизительно вот пора прилива надо вплавь остаются верхушки камней.

Все расселись кругом костра, шашлыки в конечном счете дожарились, Будкин достал вино, так Тата уснула бери руках у Служкина.

– Бедная девочка… – жалостливо сказала Надя, беря у Таты лопатку равным образом застегивая комбинезон. – Уснула голодная…

– Может, разбудить?… – тихонько предложил Служкин.

– Не надо. Положи ее во палатку, только лишь укутай потеплей.

Служкин унес Тату на палатку, а если вернулся, Надя равно Будкин уж держали пизда из себя шампуры равным образом слабо разговаривали.

– Будкин рассказывает свою великую мечту, – колюче сказала Служкину Надя.

– Это оборона кругосветное плавание?… – Служкин в свой черед взял шашлык.

– Про него, – согласился Будкин. – А что? Дело у меня схвачено, финансы есть. Я, Витус, инда на затоне поинтересовался: в какой мере стоит, скажем, «Усолка». Ничего, вздуть можно.

– На этой старой сковородке твоя милость во затоне да затонешь.

– Чего, Витус, твоя милость меня вслед дурака держишь? Я ее подремонтирую, перестрою, указатель модифицирую, а в таком случае мощь есть, а живость мала…

– Это речной катер, кретин. Он неграмотный может гулять в области морю.

– А автор этих строк ему интересах горючего запасную вместительность поставлю, сие малограмотный проблема. На фиг ми пассажирская палуба? Пусть после сардоба стоит. А воеже никак не перевернуться, аз многогрешный придумал такую хреновину – полые пластиковые гондолы сверху консолях одесную равным образом слева. Получится почитай тримарана, как бы у сих чуваков изо Полинезии.

– И что, денег малограмотный жалко? – спросила Надя.

– А зачем ми деньги? – Будкин пожал плечами. – Все, аюшки? ми надо, у меня поуже есть. На житьё ввек заработаю. Родители со меня околесица далеко не требуют, хоть самочки благопоспешествовать лезут. И девки у меня нету, получи которую дозволено тратиться… Куда ми гроши девать?

– Трать держи меня, – предложил Служкин.

– На тебя, Витус, несть малограмотный истратишь. Тебе купил бутылку – равно вплоть до воскресенья твоя милость счастлив.

– Построил бы уже тут-то яхту… – задумчиво сказала Надя. – Ведь красивее, нежели держи старом буксирном катере.

– Яхта – сие долго, Надюша, – ответил Будкин. – Пока ее построишь, весь призрак сделано засохнет. А ми побыстрее хочется. Заколебала каста долгоденствие бессмысленная… Еще немного, да ничуть привыкну, стану жлобом, равным образом о ту пору медянка шиш никак не нужно будет. Начну сообразно игорный дом бабульки садить, сообразно кабакам дорогих слух клеить, которые ради деньги говно лопать готовы, а относительно себя думают, что-нибудь они декабристские жены… А твоя милость бы пошел, Витус, со мной во кругосветку?

– Не-а. – Служкин усмехнулся. – Мне во Речниках интереснее, нежели во Сингапуре.

– А вначале обещал…

– Это было на детстве. С тех пор моя персона вырос. И меня порядком изжевало.

– Эх, Витус, – протянул Будкин. – Утратил твоя милость настроение романтики. А чисто этак иссякнуть бы с нашего затона, равным образом после этого – Кама, Волга, Каспий, а затем Турция, Босфор, Афины, Трапезунд, Мальта, Гибралтар, позже – Атлантика, Америка, Мексика… – Будкин, зажмурившись, чувственно прошептал: – Индийский океан…

Служкин согнулся, подбрасывая во костерчик палку.

– Нету сего ничего, – сказал он, смотря на огонь. – Как географ заявляю тебе со по всем статьям авторитетом. Все сие выдумки большевиков. А сверху самом деле Земля плоская равно ахти маленькая. И по всем статьям ее хватает. А ты да я живем на ее центре.

– Ну тебя нате фиг, – махнул рукой Будкин равным образом обратился ко Наде: – А знаешь, Надюша, равно как аз многогрешный назову личный катер? «Надежда»! Слово ужас красивое. И имя. И ты. Пойдем со мной во кругосветное плавание, а возлюбленный черт вместе с ним на этом месте остается равным образом пьет свое разбавленное джон-ячменное зерно изо трехлитровой банки. Пойдешь?

– Пойду, – согласилась Надя. – Но на полукругосветное. До Америки. – И возлюбленная засмеялась, видя искреннее сокрушение Будкина.

Только при помощи момент они доели шашлыки равно допили вино. Будкин посидел некоторое время, мечтательно глядючи во небо, да сказал:

– Пойти, что такое? ли, нате «Скумбрии» в области ночной Каме покататься?…

Он серьёзно поднялся равно пошагал ото костра. Служкин молчал.

– Отпусти меня от ним, а? – беспричинно грустно попросила Надя.

– Иди, – со временем раздумья согласился Служкин равным образом пиано добавил: – Все равняется отнюдь не известно, который кого отпускает…

Надя помолчала, позднее придвинулась ко нему, обняла ради шею да поцеловала на небритую щеку. Затем возлюбленная вскочила да побежала во темноту, но, пробежав цифра шагов, вдруг повернула ко палатке, залезла тама равно что-то вытащила.

– Ты с костра неграмотный отходи равным образом вслед за Татой следи, – вернувшись, сказала она. – Пощупай ей штанишки – буде мокрые, так резервный костюм у меня на сумке. А сие тебе, с тем одному неграмотный с убитым видом было. – И симпатия протянула Служкину бутылку коньяку.

– «Променял друга получи и распишись рюмку, правда, адски хорошего, коньяка», – пискливо улыбнувшись, процитировал Служкин равным образом взял бутылку.

Он сидел у костра единодержавно – лже- единовластно получай целой планете, мнимый нераздельно на лунном кратере, благодаря этому что такое? едва со всех сторон его песчаную площадку ограждали невысокие зубцы песчаных хребтов, а вслед за их гребнями сильно равно ручьем горели звезды. Внеземное чувство усиливала равно решетчатая много старого насоса – в таком случае ли сие опустился громадный корабль, ведь ли получи и распишись полушаге застыл невозможный треножник марсиан. Выкурив полпачки равным образом выпив полбутылки, Служкин поднялся, проверил Тату да пошагал для опоре насоса.

По монтажной лесенке, охваченной обручами, Служкин. вскарабкался получи и распишись самый вершина конструкции. Отсюда равно была видна весь плоская Земля, для которой спирт жил, – темные боры Закамска, чингил огней Речников по кромки обрыва, красочно высвеченный заводь со спящими кораблями, широкая да черная, лаковая улица Камы, месячный цирк от палаткой да костром, плато незнакомой Служкину стороны реки, укрытая светлым ночным туманом, равно все лиман огней далекого города.

Звезд держи небе было круглым счетом много, зачем казалось, как в дальнейшем возбраняется изготовить равно шага, в надежде по-под ногой никак не захрустело. Однако, видимо, ни один человек со временем безвыгодный ходил, поелику что-то стояла такая тишина, почто позволительно было услышать, по образу на глубине реки собираются завтрашние волны, в духе со шорохом приветно укладывается получи землю месячный свет, по образу подина теплыми одеялами стучит сердечушко Таты, как, потрескивая, ржавеет металл, как бы улыбается весна, шествуя издалека минус устали, в духе дуновение ерошит невесомые перья получи и распишись крыльях снов, по образу на душе зреют слезы, которые невыгодный дадено короче выплакать, на правах шуба добродушно баюкает лодку, беспричинно да малограмотный отвязанную через причала, размеренно покачивает ее – от носа в корму, из носа держи корму, вместе с носа получи и распишись корму…

победитель Сергеевич Макиавелли

– Витус, твою мать! На фиг твоя милость криво-то клеишь?!

– Это у тебя глазищи кривые, а пишущий эти строки клею – прямее безграмотный бывает! Сделаем, во вкусе на Эрмитаже…

Служкин равным образом Будкин, толкаясь плечами, облицовывали стену во ванной комнате Будкина кафельной плиткой. В сие пора на янус позвонили. Служкин, оказавшийся ко выходу ближе, сделай так открывать, вытирая рычаги тряпкой. За дверью стояла Кира.

– Будкина можно? – спросила она, будто у незнакомого.

– Будкин, для тебе какая-то девушка, – неистово сказал Служкин, возвращаясь на ванную. Будкин трогай во прихожую, а Служкин продолжал отдирать кафель.

– А-а, сие ты… – услышал некто бас Будкина. – Проходи бери кухню…

На кухне Будкин усадил Киру равно угостил пивом. Оба они растянуто молчали, да едва Кируся сказала недовольным тоном:

– Ну, выпроводи его как-нибудь, почто ли…

– Я отнюдь не хочу его выпроваживать… – пробурчал на отрицание Будкин.

– Тогда накачай его, с тем возлюбленный уснул.

– Зачем?

Служкин услышал, равно как Кируся без удержу щелкнула зажигалкой.

– Видишь ли, – снег бери голову сказал Будкин. – Думаю, сего значительнее невыгодный надо.

– Почему, с твоего позволения узнать?

– Я люблю другую девушку, – без затей ответил Будкин.

– Раньше тебе подобное безвыгодный мешало.

– Раньше было раньше.

– И который она?

– Жена Витуса.

– Вот как? – изумилась Кира. – А некто об этом знает?

– Знает.

– И как бы реагирует?

– Спроси у него, – от досадой сказал Будкин.

– Ладно, – позже паузы сказала Кира, равно было слышно, равно как возлюбленная встала, отодвинув табуретку: – Ты меня проводишь?

– Ты фактически невдали живешь… – смущенно произнес Будкин.

– Тогда прощай, – колотун равным образом резко отрезала Кира, вышла с кухни равно прихотливо постучала на плита ванной: – Виктор, проводи меня.

Служкин вздохнул равным образом ожесточенно почесался.

У подъезда Кирия приценивающе осмотрела будничный поручение Служкина, свысока отвернулась да подставила ему локоть, твердый, вроде автобусный поручень. На третьем этаже изо раскрытого окна кухни на теплые, едва майские мгла свисал Будкин равно курил. Кириена равно Служкин искусственно зашагали согласно тротуару уйди через будкинского подъезда.

Всю с дороги Кируся молчала. У витрины ларька симпатия остановилась.

– Бутылку пошел чтоб духом твоим здесь не пахло отсюда того марочного, бутылку семьдесят второго портвейна равно пакет, – приказала Кируша во окошко.

От ларька таким а чеканным шажком они добарабанили накануне подъезда Киры. Служкин вызвал колонна равно волей-неволей вытянулся в соответствии с стойке «смирно». В подъезде стояла кромешная темень, равным образом когда-никогда дверки лифта раскрылись, кабина, излучающая лимонный свет, могла явиться преддверием палат Хозяйки Медной горы.

– Куда изволите? – спросил Служкин.

– Не паясничай! – рыкнула Кира, нажимая кнопку этажа.

Через отлично минут они ранее сидели на креслах во гостиной у Киры Валерьевны, разделенные журнальным столиком не без; двумя открытыми бутылками равным образом двумя наполненными фужерами.

– Кажется, твоя милость испытываешь тягу ко всему национально-плебейскому?… – спросила Кирка да цокнула ногтем соответственно липкой стенке бутылки. – К сигаретам «Прима», ко портвейну, ко разливному пиву…

Она подчеркнуто фешенебельно прикурила длинную ментоловую сигарету ото зажигалки «Ронсон». Служкин подчеркнуто-тщательно расправил кривую «примину» равным образом прикурил, чиркнув спичкой насчёт мятый коробок.

– Нет, ко дерьму меня особенно безграмотный тянет, – сказал он. – Просто сверху кое-что хорошее у меня отсутствует денег. Никто далеко не хочет нарыть у меня чего-нибудь после четверка сольдо, в качестве кого колпачок у Буратино.

– Значит, наверное, одалиска тобою недовольна, да? – со двойным смыслом спросила Кира.

– Почему же? Вполне довольна, – густо ответил Служкин.

– Хорошая у тебя жена, – похвалила Кира.

– Зашибись.

– Это правда, что-нибудь твоя милость вместе с ней безвыгодный спишь ранее год? – Кирка стряхнула пепел таким жестом, каким протягивают руку чтобы поцелуя.

– М-да, невыгодный получится с Будкина Зои Космодемьянской…

– И как, забавно знать, твоя милость живешь сверх секса? Крыша-то малограмотный съезжает? Или у тебя его женщина есть?… Впрочем, едва ли ли.

– Из а твоя милость сие заключила? – легонечко заинтересовался Служкин.

– Видал бы твоя милость свое лицо, когда-когда в ту же минуту заглянул на мою спальню.

– Отныне кругом ношу не без; на лицо трельяж, – заявил Служкин.

Кируша усмехнулась:

– У мужиков быть воздержании котел спокон века вернее работают…

– А как и исправляется почерк, – добавил Служкин.

– Так заведи себя любовницу, неграмотный мучайся. – Кирия на деланом недоумении пожала плечами. – Баб вкруг – токмо свистни.

– Ладно, довольно ходить получай моих мозолях, – истомленно завершил тему Служкин.

Они замолчали, пили вино, курили равно смотрели корешок получи и распишись друга. За окном положительно стемнело. Над верхушками сосен рассыпалась звездная карамель. Сигарета во длинных пальцах Киры дымилась ровной белой струйкой. Сейчас Кирка была беда красива какой-то равнодушной, насмешливой равно доступной красотой.

– Ты знаешь, в чем дело? Будкин любит твою жену? – едва спросила она.

– Новости изо временных полет Повести, – безысходно ответил Служкин. – Без меня у них бы ничто да безвыгодный вышло.

– Так твоя милость что, самопроизвольно совершенно сие подстроил?… – Кируся слабо засмеялась, глядючи бери него со некоторым уважением, да сказала: – Ну, моя особа догадывалась об твоей непомерной гордыне, тем не менее отнюдь не думала, зачем возлюбленная непомерна накануне таковой степени…

– То есть? – удивился Служкин.

Кируша глядела в него снисходительно-понимающе.

– Когда хозяйка отнюдь не дает, в таком случае удивительный манера не изготовить секрета свое пренебрежение да полномочие надо ней – подбросить ее перед другого. И Будкину хорошая тампон на рот. Он тебе, наверное, осточертел своими любовными победами – вона твоя милость его равным образом втоптал во грязь, заставив врезаться свою жену. Да да ми самой на общем-то на бегу оплеушина вслед за строптивость: неграмотный хочешь, мол, со мной спать, этак да из Будкиным неграмотный дам, стерва. Одним выстрелом враз трех зайцев.

Служкин в глубине задумался, окутавшись облаком дыма.

– Ну твоя милость меня равно расписала, – сказал он. – Я днесь самолично себя во зеркале пугаться буду. Просто Макиавелли какой-то, мелкого пошиба.

Кируша усмехнулась и, подняв по-над головой руки, плотоядно потянулась на кресле. Потом бросила недокуренную сигарету во пепельницу равно встала.

– Столик да кресла отодвинь, диванчик расправь равно застели, – велела она. – Белье чтоб духу твоего здесь отнюдь не было там, во шкафу… А мы приму ванну.

– Угу, – одеревенело ответил Служкин.

госпожа выскользнула изо комнаты, да проворно раздался гам душа.

Служкин капельку посидел, попозже помотал головой, позже поднялся да стал откатывать аналой равным образом кресла, раскладывать диван, стелить постель… Когда всегда было готово, возлюбленный забрал обе бутылки равным образом зачем-то понес их бери кухню.

Дверь ванной дальновидно была незначительно приоткрыта. В светящейся щели мелькало как бы белое равно округлое – сие Кирка принимала душ, изгибаясь, в духе красивый изо рекламы шампуня. Служкин, на правах пятиклассник, некоторое миг постоял у двери, затаив дыхание, впоследствии фик-фок ухмыльнулся равным образом сделай так нате кухню.

Когда госпожа вышла с ванной, придерживая у горла открытый халатик, Служкин сидел нате табуретке в центре темной кухни, вроде сова на дупле, равным образом глядел возьми нее круглыми, желтыми, светящимися глазами. Кируша значительно произнесла:

– Я пошла… А твоя милость прими душ. Я жду.

И возлюбленная изящно уплыла на комнату.

Служкин косолапо ввалился во ванную, заперся, бухнулся сверху раковина равным образом вытащил изо карманов обе бутылки. Он начал бегом пить, чередуя портвейн не без; марочным вином, равным образом закурил.

Когда дьявол наконец-то появился во дверях комнаты, Кирена делала вид, зачем спит. Она, всё голая, лежала нате боку получи диване, обхватив обеими руками подушку. Вид ее выражал полную незащищенность равно безгрешность во степени чудотворец наивности. Служкин эфемерно утвердился у краешка дивана, держа грабли после спиной, равно уставился бери Кирин зад, наравне Папа Римский сверху черта.

Через некоторое времена Кирена зашевелилась, верно служкинский зырк припекал ее, оглянулась помощью плечо, медлительно поднялась равно томно уселась, оглаживая себя ладонями соответственно небольшим, крепким грудям равно пропуская в кругу пальцев напружинившиеся соски.

– Ну, поди но ко мне, дурачок… – прошептала возлюбленная равным образом посмотрела получи и распишись Служкина через рассыпавшиеся по мнению лицу волосы.

– Стоп! – осипло ответил Служкин. Глаза его были еще всецело пьяные, же симпатия продолжал хмелеть дальше, хотя бы дальше, казалось бы, поуже некуда. – Знаешь, во вкусе сегодня приличные человеки во регулы ходят? – как от неба свалился спросил он. – Они покупают двум бутылки, звонят во дверь, да когда-когда владетель открывает, делают так…

Тут Служкин как стрела выхватил ради спины двум пустые бутылки, заливисто припечатал их донышками ко своему лбу в манер рогов равно со страшным воплем «Му-у!!», потеряв равновесие, от грохотом полетел подина диван.

Через десяток минут возлюбленный сделано брел в области улице для квартиру ко Будкину.

Незачем да безграмотный из-за зачем

Посреди урока Служкина вызвали во учительскую для телефону.

– Витя, сие ты? А сие я, – пропищало на трубке.

– Сашенька? Ничего себе! – изумился Служкин. – Как твоя милость выпуск узнала? Даже мы его малограмотный знаю!

– В справочнике посмотрела, Витя, – покаянно сказала Сашенька. – Не на этом дело… Витенька, моя особа хочу тебя загорелось видеть… Прямо сейчас…

– А который случилось? – забеспокоился Служкин.

– Да ничего… Но твоя милость ми архи нужен, Витенька… Приди…

– У меня вообще-то до этого времени уроки… – озадачился Служкин.

– Ну, мы что-то около иногда тебя прошу что до чем-нибудь…

– Ладно, – вздохнув, согласился Служкин. – Жди.

Он паршиво довел предупреждение по конца равно сверху перемене трогай для завучам отпрашиваться.

Заводоуправление, по образу всегда, поражало вничью невыгодный истребимым ощущением послеобеденного покоя. На лестничных площадках садило сигаретным дымом. В коридорах получи паркете лежали солнечные квадраты. Служкин заглянул на конструкторское бюро, равным образом по мнению его просьбе некоторый как обычно крикнул во лабиринты кульманов:

– Рунева, для тебе жених!…

Саша выглянула сверх ожидания жизнерадостная да попросила:

– Витечка, дай срок немножко, пишущий эти строки после этого линию доведу…

Служкин молча отправился нате лестницу, раскрыл форточку равно закурил. Затон искрился рябью. Чисто вычищенный мертвец дизель-электроход у дебаркадера бесполезно гонял двигатель, взбивая следовать кормой бурун. На дальнем камском просторе медленно, наравне перо, летела «ракета». Прошло пяток минут. Десять. Пятнадцать. Линия, которую доводила Сашенька, видимо, была длинная, в духе Великая Китайская стена. И неожиданно чьи-то шуршалки обхватили Служкина вслед за талию, а эпизодически некто обернулся, ведь наткнулся губами держи мягкие равным образом теплые цедильня Саши.

– Я совершенно знаю, Витенька, – отрываясь ото него равно неутешительно улыбаясь, произнесла Саша таким тоном, можно представить бы снимала со Служкина неприятную занятие вещь объяснять.

– Тогда ответь мне, во каком году запорожские казаки штурмовали Мачу-Пикчу? – немедля потребовал Служкин.

– Не поняла… – растерялась Саша.

– Ну, твоя милость а сказала, что-нибудь по сию пору знаешь.

Саша облегченно рассмеялась.

– Что ми нравится во тебе, Витя, круглым счетом сие то, ась? твоя милость ажно во самые горькие минуты отнюдь не теряешь чувства юмора… Хорошо тебе. Меня нате такое неустрашимость вовеки безграмотный хватает.

– А что-нибудь со мной случилось? – удивился Служкин. – Ты узнала, который автор неизлечимо нездоров равным образом это, поскорее всего, гонорея?

– Гонорея излечима, – только-только покраснев, сказала Саша.

Оба они случайно замолчали, будто споткнувшись.

– Будкин как-никак предал нас обоих, – выправилась Саша. – И тебя, да меня. Мы из тобой наравне потерпевшие кораблекрушение, без свидетелей получи необитаемом острове…

– Ты не далее как видела Будкина? – осторожненько спросил Служкин.

Саша кивнула равным образом безмолвно подалась для нему. Служкин чувствительно обнял ее равно провел рукой по мнению волосам. Сашенька поначалу никогда в жизни малограмотный позволяла околесица подобного, когда был небезопасность попасться кому-нибудь держи глаза.

– Будкин сказал мне, в чем дело? у него со мной до этого времени и дело со концом равным образом дабы пишущий эти строки его сильнее отнюдь не доставала… И снова рассказал для Надю.

Служкин задумчиво хмыкнул. Саша немигающе глядела во отверстие возьми блещущий затон, держи лайнер у дебаркадера, бери ясную камскую даль.

– Господи, вроде пишущий эти строки устала, во вкусе аз многогрешный измучилась… – опечаленно прошептала Саша. – Не могу уж тогда тута населять ни секунды… Каждый день-деньской мимо окон корабли плывут – знал бы ты, Витя, что ми руки чешутся понимать у них сверху борту равным образом выехать отсюда… Терять ми уж нечего…

– А от Колесниковым твоя милость безвыгодный виделась?

– Нет. – Саша качнула головой. – Да ась? ми Колесников? Я его фундаментально равно никак не любила никогда… Он но дурак. С ним всего храпеть весть хорошо, вследствие этого который дьявол до невероятия авторитетный кобель, а лишше не без; ним создавать нечего. Я ведь, как бы твоя милость ми советовал, его использовала токмо во качестве клина, которым видоизмененный чека вышибают, истинно смотри совершенно непропорционально синь порох безграмотный вышибла…

У Служкина мурло сделалось таким же, наравне у завучихи, когда-никогда симпатия отпрашивался со урока, а Сашенька сего невыгодный видела.

– Как но ты, Витя, подалее обитать собираешься? – сердечно спросила она.

Служкин неконкретно махнул бровями.

– Горе равно как море, – сказал он. – Да быль был: половина получи и распишись соломинке переплыл.

– А знаешь, Витя, – тяжко вздохнув, призналась Сашенька, – автор отчего-то вечно ожидала ото Нади бог знает что подобное… Будкин – ладно, дьявол ась? – самец… А Надя… Слишком литоринх симпатия у тебя правильная была. И во выждала миг равно ударила.

– Не говорите оборона Надю, – попросил Служкин. – Она поступила согласно правилам да честно. Я ее никак не виню. Я сам, позволяется сказать, сумме сего добился самоотверженным трудом.

– Ты чересчур добрый, Витенька… А они воспользовались тем, что-то твоя милость можешь собой пожертвовать. Только стоило ли дарить про них? Я знаю, что-нибудь твоя милость переживаешь. Ты сильный, а ми тебя шибко жалко. Ты невыгодный расстраивайся… Не думай, который тебя миздрюшка безграмотный любит. Плюнь держи них. Я тебя люблю, всякий раз любила равно буду любить. Ты единственный, кого ваш покорный слуга могу любить.

– Я тебя равно как куда люблю, Сашенька, – ответил Служкин.

Из дверей конструкторского тотализатор выглянула какая-то тетка.

– Рунева, короче обниматься, профессия ждет! – крикнула она.

– Сейчас иду, – ответила Саша, безвыгодный оглядываясь да малограмотный делая попытки сбросить иго изо рук Служкина. Тетка захлопнула дверь, равно Саша неожиданно пылко зашептала: – Витенька, автор этих строк очень-очень хочу, с целью твоя милость пришел ко ми сегодня… Отпросись, соври, убеги – так приходи, получи и распишись всю ночь, вплоть до утра… Я умру нонче минуя тебя, Витенька…

– Вот тебе да раз! – озадаченно вырвалось у Служкина.

– Обещай мне, что такое? придешь!… – с мольбой требовала Сашенька.

– Обещаю, – сказал Служкин.

Он вышел изо заводоуправления совсем обалделый. Дома дьявол лег нате канапе равно вместе с головой укутался одеялом. Через дни пришла Надя, привела Тату. Служкин лежал по-прежнему.

– Ты зачем на одр залез никак не раздеваясь? – спросила Надя.

– Я заболел, – ответил из-под одеяла Служкин.

Еще после миг симпатия вылез равно набрал сверху телефоне выпуск Ветки.

– Алё? – амором отозвалась Ветка.

– Будьте добры Колесникова для телефону, – чужим, хриплым голосом попросил Служкин да немного спустя услышал солидное милицейское откашливание.

– Колесников, – нетерпимо сказал Колесников.

– Служкин, – на колер ему сказал Служкин.

Колесников некоторое эпоха удовольствие ниже среднего мыслил.

– Слушай, – избавил его ото страданий Служкин. – Я нонче встретил Руневу. Она Ветки боится равным образом невыгодный звонит тебе. Она просила передать, почто ждет тебя ныне в ночь.

– Э… – отупел Колесников. – Она?… А-а… Блин, классно! Спасибо, Витек, почто позвонил! Спасибо!

– Да малограмотный вслед за что, – ответил Служкин равным образом повесил, трубку.

Лишь бы далеко не соскучить

После уроков Градусов, ехидно изобличенный Служкиным, сопя, мыл настил на кабинете географии, а Служкин со отцами обсуждал последующий поход. Служкин сидел вслед за столом, расстелив под на лицо потрепанную карту. Придвинув стул, рядом крепко устроился Бармин. Овечкин равно Чебыкин уселись назло следовать парту. Деменев притулился в подоконнике. Тютин опасно торчал вслед плечом у Служкина равно со ужасом вглядывался во извилистую линию реки.

– Вы давайте по сию пору точно объясните, – потребовал Бармин.

– Объясняю конкретно, – начал Служкин. – Выезжаем на четверик вечером, заполночь на Комарихе пересадка, равно ни свет ни заря ты да я для станции Гранит.

– Вот она. – Бармин получай карте прижал станцию ногтем, с намерением возлюбленная невыгодный убежала, в качестве кого таракан.

– От станции впредь до реки километр. На реке собираем катамаран.

– Целый километр? – охнул Тютин. – А точно? Не три? Не пять?

– А торнадо нас выдержит? – осведомился Бармин.

– Выдержит… Ну равным образом тогда плывем число дней.

– Деревни в соответствии с пути будут? – выяснял Бармин.

– Одна. Межень. Вот она.

– А почему интересного я для реке увидим? – спросил Овечкин.

– Много разного… Расскажу объединение поторапливайся пьесы.

– А погода, дурная какая будет? – беспокоился Тютин.

– Не знаю, безвыгодный Господь Бог. Плохая, наверное.

– Промокнем, простудимся… – мученически прошептал Тютин. – Витюня Сергеевич, вам умеете первую медицинскую пособие оказывать?

– Последнюю умею. Медными пятаками зенки закрывать.

– Лишь бы безграмотный соскучиться, – плотоядно сказал Чебыкин, – а беспогодица – фигня. Порогов бы побольше, завалов тама лесных, чтоб по-пырому.

– Порог бросьте преддверие Меженью, Долган – да? – вспомнил Бармин.

В дальнем конце кабинета Градусов бешено запыхтел равно начал мотать шваброй стулья.

– А в какой мере у нас палаток будет? – продолжал раскалывание Борман.

– Одна получи и распишись всех. Я возьму большую шатровую.

– Чур, ваш покорнейший слуга посередине сплю, – ахнуть неграмотный успеешь вставил Тютин.

– А жратвы хватит?

– Я оч-чень бездна ем… – бесшумно шепнул Тютин держи ушко Служкину.

– Хватит, – заверил Служкин. – Раскладку моя персона нынче к вечеру составлю, а ваш брат будущие времена зайдите ко ми равным образом перепишите, кому что-что равно как покупать.

Служкин да прадеды до этих пор медленно обсуждали безвыездно тонкости, следом Служкин диктовал опись снаряжения, библиография вещей да одежды, высчитывал цены. Все сие пора Градусов сидел получай задней парте равным образом задумчиво возил шваброй на проходе. Наконец отчичи и дедичи двинулись получи выход, озабоченно переговариваясь. В кабинете, опричь Градусова, раз как-то ничтожно остался Деменев.

– Викта Сергеевич, – блестя глазами, слабо спросил он. – А девки? Девки но сызнова хотели!…

– Какие девки? – удивился Служкин.

– Ну… Митрофанова со Большаковой.

– Почему а они мне-то синь порох безвыгодный сказали? Я равно как потребно для их ожидание испытывать – разгадывать получи бараньих кишках?

– Они стеснялись.

Деменев выбежал равным образом помощью некоторое момент втолкнул во сортир смущенных Машу да Люську. Увидев Служкина, Люська беспричинно по неизвестной причине вытаращила глаза, что бы ей давно сего сообщили, сколько Служкин умер да уж погребен. Служкин указал девочкам держи парту до собой.

– Значит, во путешествие хотите?… – переспросил он, смотря в Машу.

Марина посмотрела получи и распишись Служкина да покраснела.

– Чего вас сие сразу разохотились?… – риторически спросил Служкин, же Люська оказалась кажется бы внезапно потрясена сим вопросом равным образом смятенно уставилась сверху Машу, как бы прозрела: «А в чем дело? сие равно что правда я такие дуры?…»

– Поход – сие чай мастерство муторное, – передвигая согласно своему столу отличаются как небо и земля предметы, сказал Служкин. – Придется драть тяжести, нелегко ехать, засыпать на сыром спальнике, постоянно промежуток времени несколько совершать – помещать палатки, понимать жратву, отскребать котлы во холодный воде… Будет грязно, холодно, несомненно попадем почти дождь, стрясутся какие-нибудь беды, а крыши надо головой нет, горячего человек нет, равно до сей времени невзгоды необходимо форсировать самостоятельно. А пишущий сии строки будем не к лицу ругаться, пьянствовать, да ни одна душа даже если неграмотный попытается взять хоть самую малость из-за вами поухаживать, помочь…

– Ну равным образом что? – едва слышно сказала Марина да пожала плечами.

– Можно подумать, пацаны в этом месте ради нами ухаживают! – возмущенно выпалила Люська.

– Ну смотрите… А родаки вы отпустят?

– Отпустят, – надежно пообещала Маша.

– Меня сделано отпустили! – случайно заявила Люська.

– А денег для эту затею у вам хватит?

– Хватит! – точно по волшебству сообщила Люська. – А как много надо?

– Ох, девчонки… – вздохнул Служкин, складывая руки. – Ищете вас приключений получи и распишись свою – знаете что?

– Что? – испугалась Люська.

– Знаем, – грустно согласилась Маша.

– Ну, тут давайте записывайте.

Служкин вновь начал переводить целое габариты похода. Марианна отнюдь не стала записывать, надеясь бери Люську, да задумчиво глядела бог знает куда во сторону, в надежде безвыгодный завязать знакомство со Служкиным глазами. Служкин диктовал да смотрел возьми Машу. Люська пылко строчила во тетрадке какие-то магические заклинания: «…свтр 0 шт тр 0 бр 0 штан бол 0 кавасаки сапг нск шрст побольше…»

– Сама-то в дальнейшем поймешь домашние шифровки? – саркастически спросил Служкин, равным образом Люська, отнюдь не поднимая головы, фыркнула, сдув из лица упавшую челку.

– Ну а ради списком продуктов будущее придете ко ми сообща не без; пацанами, – на следствие сказал Служкин.

Люська кивнула равным образом начертала: «за жртв зв со пц ко Геогрф».

Деменев увел девочек. Служкин закурил, блаженно щурясь, равно глядишь увидел, почто сверху томище месте, идеже всего только ась? сидели девочки, с клубов дыма материализовался Градусов – маленький, нахохленный, носатый, рыже-растрепанный равным образом багряный с злости.

– Витюля Сергеевич, – проскрипел он, – а меня на туризм возьмете?

Служкин неспешно поголубел ото изумления.

– Тебя? – переспросил он, пытаясь посмотреть Градусову на лицо.

Градусов трудно занавесил шары бровями равным образом беспросветно уставился бог знает куда взад помощью плечо.

– Слушай, Градусов, – непритворно произнес Служкин, – а твоя милость что, безграмотный помнишь, вроде твоя милость меня вполне годочек доставал? Тебе напомнить, что-то ли?

– Не надо, – буркнул Градусов, слезая вместе с парты. – Я равным образом таково знал, что-нибудь отнюдь не возьмете…

Он отпихнул от дороги стул, забросил вслед спину близкий нелепый сумка от взяв шесть раз замками равным образом катафотами да уходи держи выход.

– Постой, – окликнул его Служкин.

Градусов, сделано распахнувший дверь, остановился во проеме, подозрительно покосившись для Служкина. Служкин, безвыгодный торопясь, который раз закурил.

– Знаешь, настоящее у меня как из неба свалился успешный день, – сказал возлюбленный Градусову. – Поэтому автор ни одной души далеко не хочу огорчать, аж коли кто такой сего да заслуживает… Приходи будущие времена ко ми совокупно со всеми: получишь близкий меню продуктов.

Уважительная предлог чтобы святости

Когда заявился Служкин, Ветка ожесточенно лепила пельмени. Она сидела вслед столом на вкось застегнутом, испачканном мукой халате, задом для окну. Во безвыездно пространство пылал закат. На его фоне Ветка выглядела черной, в духе черт. Ее лохматые кудерьки испускали дымные лучи в виде лазерных.

– Ты в чем дело? эдак злобно стряпаешь? – поинтересовался Служкин, усаживаясь напротив. – Где у тебя Шуруп, идеже Колесников?…

– Шурупа мамонька забрала, а Колесников у Руневой.

– Э-э… малограмотный понял, – капелька ошалел Служкин.

Ветка захлопнула равным образом защипала ракушку пельменя, словно бы безграмотный желала настораживаться его оправданий.

– Чего неграмотный понял-то? Сам почитай всегда знаешь. Колесников ми во пятницу позвонил, сказал, аюшки? его прежде понедельника посылают на командировку на область. А ноне заутро пишущий эти строки поперлась на магазин, гляжу: спирт после из Руневой винище покупает. Да пока что салями у него с кармана торчит. Копченая. Я этакий колбасы ранее время неграмотный жрала. В общем, поняла я, аюшки? Рунева равным образом кушать его любовница.

– Ну равным образом сколько твоя милость сделала, в некоторых случаях их застукала? – прискорбно поинтересовался Служкин.

– Ничего. Плюнула, купила теста несомненно водяры взяла. Решила теперь нажраться. Пришла домой, как бы дура, вмазала немного, согласен неизвестно почему отнюдь не полезло получи и распишись голодняк. Вот, думаю, около пельмени вкачаю. Ты будешь водку?

– Почему бы равно нет? – задумчиво спросил себя Служкин. – Я сегодня в свою очередь один. Будкин Надю не без; Таткой для себя в дачу повез. Мне можно.

Ветка вскочила, сей же час выхватила откуда-то двум чашки да разлила. Служкин поднял чашку, поглядел на нее равно сказал:

– Ну, ради здоровьишко молодых…

Он выпил да оскалился. Ветка равно как опрокинула водку равным образом со слезами для глазах оторвала кусочек теста зажевать.

– А твоя милость у Колесникова на курсе лишь сего был? – спросила она.

– В курсе, – кивнул Служкин.

– И века у них?

– Не приставай, совершенно в одинаковой степени безграмотный буду рассказывать.

– Сейчас-то полоз чего? – хмыкнула Ветка. – Тоже мне, приверженец возьми допросе. Чего ж твоя милость Руневу-то Колесникову уступил? Все ходил, стонал…

Служкин пожал плечами.

– Самое обидное безграмотный то, зачем спирт от ней трахается, – сказала Ветка. – Это ладно, согласно пьянке всякое бывает… Обидно то, который возлюбленный ее любовницей сделал. Значит, гад, со мной разговаривал, а самовольно планировал, если ко ней пойти… Мне врал, а ей дары флоры дарил, насчет меня всякие гадости рассказывал, денежки держи нее тратил, время… Да равным образом мы как и хороша. На моих глазах они познакомились, да соответственно всему как автор погляжу было, почто задним числом сего у него кто-нибудь завелся, да девки ми ее описывали сам до себе для одному, а ваш покорный слуга целое сметить никак не могла, идиотка…

– Вы, бабы, совершенно такие, – успокоил ее Служкин. – Как шагающие экскаваторы. За десяток верст ямы роете, а почти пятой лягушки спят.

Ветка возмущенно фыркнула.

– И в чем дело? твоя милость собираешься делать? – спросил Служкин.

– А что такое? делать? Ничего. В магазине они меня далеко не видели. Колесников вернется на трудный день в качестве кого огурчик, а аз многогрешный немотствовать буду во тряпочку. Я еще подумала: даже если ему буза обстряпать сиречь утихнуть со ним спать, приближенно он, пожалуй, навечно для Руневой уйдет. А куда-нибудь автор этих строк – без участия денег, вне работы, сверх квартиры, несомненно снова от в сопливом возрасте нате шее? И мужика равно как неймется – что такое? мне, монашкой жительствовать alias стаскивать кого получи и распишись улице? Если возлюбленный давно этих пор с меня невыгодный ушел, может, да абсолютно далеко не уйдет. Поваландается со ней, перебесится да бросит. Что я, его неграмотный знаю?

– А говорила – кабы засечешь, ведь всех повесишь, городок взорвешь… – огорченно напомнил Служкин.

– Мало ли который моя персона говорила… Давай единаче вмажем.

Они до настоящий поры вмазали. Закатное пылание на окнах тускнело, равным образом Служкин поуже был в состоянии порядком дебатировать Веткино рыло – грубо-красивое, чувственное, беспокойное.

– Ладно, безграмотный грусти, Витька, – сказала ему Ветка. – Я знаю, что-нибудь твоя милость на пирушка но заднице, идеже равным образом я. Фигня. Выживем, никак не сдохнем.

– В смысле?… – отнюдь не понял Служкин. – Про задницу-то поподробнее…

– Ну, что-нибудь Надя спит из Будкиным.

– А твоя милость откудова узнала? – удивился Служкин.

– Колесников сказал. А ему Рунева растрепалась.

– Надо об во всех отношениях этом на газете корреспонденцию тиснуть, – заметил Служкин. – А так снег возьми голову покамест никак не постоянно слыхали.

– Не понимаю, а Надя во Будкине могла найти? – Ветка пожала плечами. – Будкин вроде Будкин, синь порох особенного.

– Чего совершенно бабы во нем находят, в таком случае да возлюбленная нашла.

– А что целое во нем находят? Я в свой черед со ним переспала – однако в одинаковой мере ни винная ягода невыгодный прорубила.

– Ты-то если умудрилась? – уныло удивился Служкин.

– Да ужак безграмотный помню когда… Ты но самовластно рассказывал, что однако бабы получи него кидаются. Вот моя особа да заинтересовалась. Пошла ко нему на менструация верно потрахалась. И ни штрих отнюдь не допетрила, почему во нем такого.

– Что-то ваш покорный слуга неграмотный слышал первоначально этой дивной истории…

– Да постоянно забывала тебе рассказать, – отмахнулась Ветка.

– Жаль, аюшки? вспомнила.

– Не переживай. Дело житейское, что говорил Карлсон. Подумаешь, новобрачная изменила, подумаешь, муж. Не нашествие все-таки. Останутся – хорошо, а уйдут – фиг со ними. Я если на то пошло вслед тебя замуж выйду. У меня Колесников снова семь в один из дней слезами умоется. Я ему такие токосъемник приделаю – во автобусик малограмотный влезет. И твоя милость в свою очередь отомсти Наде. Пусть знает, выдра, ась? бери ней мир клиновидный никак не сошелся.

– Да далеко не хочу аз многогрешный мстить, Ветка, – поморщился Служкин. – Я равным образом никак не считаю, что-то симпатия сообразно отношению ко ми нечестно поступила…

– Уж передо мной, Витька, далеко не изображай изо себя апостола, – настороженно заметила Ветка. – Я-то знаю, который твоя милость самолюбивый. Ты, конечно, дурак: у себя лещадь носом безграмотный разглядел, во вкусе они спелись. Но медянка если бы лопухнулся, так отыграйся вволю, а малограмотный конвульсия благородного. И не из чего стесняться, что такое? любовницы сей поры безграмотный нашел. У меня как и любовника ни разу в жизни безграмотный было – так, чудовища какие-то… Любовницу найти, наверное, потруднее, нежели жену. Искать надо, а невыгодный философствовать.

– Ох, Ветка, на правах бы тебе объяснить… – вздохнул дугу Служкин, стряхивая пепел себя на чашку. – Ты думаешь, у меня однако в такой мере получается, ибо зачем автор этих строк никак не могу по-другому?… Нет. Я попросту хочу водиться равно как святой.

– Это аюшки? ж, отнюдь не вступать в половые отношения ни со кем? – без всяких обиняков спросила Ветка.

– Нет, невыгодный то… – вместе с досадой сказал Служкин.

– Так святые но отнюдь не трахались.

– Дура. Не трахались монахи, а безвыгодный безвыездно святые были монахами. Я да имею во виду такого святого. Так сказать, современного, во миру… Я чтобы себя приблизительно определяю святость: сие эпизодически твоя милость никому далеко не являешься залогом счастья да если тебе ни одна собака невыгодный является залогом счастья, же ради твоя милость любил людей да людишки тебя любили тоже. Совершенная любовь, понимаешь? Совершенная привязанность изгоняет страх. Библия.

– Опять твои заморочки!… – Ветка потрясла кудрями. – Чокнутый ты, Витька. Все у тебя путем задницу, малограмотный по-людски. Ты ми самое лучшее скажи популярно: наша сестра со тобой форвард не так — не то что?

– Куда идем? – спросил Служкин, разливая водку.

– Куда-куда! В постельку. Трахаться.

– Нет, Ветка, – пискляво сказал Служкин. – Нехорошо это.

– Надю жалко, да? Или незыблемость мешает?

– Дважды дурочка вместе с переулочка ты, – обиделся Служкин. – Ничего никак не понимаешь.

– А в чем дело? автор должна понимать?

– Я, Ветка, тогда на девочку влюбился, – растерянно признался Служкин.

– Вот, здрасте! – изумилась Ветка. – В какую?

– В ученицу свою.

– Прямо так, ни со того ни со сей равным образом – бац!

– Ну с каких щей же… Она ми давненько нравилась, только ваш покорнейший слуга однова далеко не определял своего связи для ней. А только что симпатия неожиданно попросилась со мной во круиз – ну, моя персона да понял. Это лишь только на кино: увидел – да бескорыстная вплоть до гроба. А возьми самом деле всегда малозаметно происходит. По порядку. Прозаично.

– И твоя милость ее во любовницы ухватить решил?

– Господь от тобой! – испугался Служкин. – Она но маленькая! Ей лишь четырнадцать лет! Я но ее в два раза старше!

– Ну равным образом что? У нее, в чем дело? ли, покамест ни ложки отнюдь не прорезалось, либо — либо у тебя, сколько ли, сейчас отсохло?

У Служкина крохотку искры с ушей безграмотный посыпались.

– Ветка, ваш покорный слуга тебя укушу! – скрипя зубами, предупредил он.

– Подумаешь, во девочку влюбился! – Ветка барски махнула сигаретой. – Что, твоя д`евонька окочурится, коли твоя милость со кем-нибудь потрахаешься? Тоже мне, есть корень к воздержания!

– Ну, ми когда-то предварительно на вывеску неудобно… – промямлил Служкин.

– А кто такой только лишь аюшки? говорил, – Ветка скорчила рожу равно пропищала: – «Никого безграмотный свершать залогом своего счастья»?… Тебе такое ему посчастливилось привалило – ни Колесникова, ни Шурупа, ни Нади, ни Таты, согласен моя персона уже самочки навязываюсь, – а твоя милость вслед за какую-то салагу уцепился!…

Служкин ошеломленно поскреб затылок.

– Ну, во общем-то твоя милость права, – подумав, согласился он. – Только дайте даже водку допьем…

В комнате Ветка разобрала софа равно из аппетитом сообщила:

– Еще вовек аз многогрешный невыгодный изменяла Колесникову во супружеской постели!

Ветка азбука бегом раздеваться, расшвыривая вещи.

– Иди сюда, – велела она, валентина Служкина получи себя. – Под тобой как бы почти велосипедом… Ты, Витька, безвыгодный думай, аюшки? чик-чик – да готово. Ты у меня немедленно коптеть будешь на правах негр!

И Служкин в сущности работал равно как негр. Под его руками равным образом губами Ветка бесстыже вертелась да корчилась, рычала, орун да материлась, мотала головой, колотила пятками, царапалась. Со стороны могло показаться, что-то Служкин на постели сражается со стаей бандерлогов.

– Сильнее, грубее, вишь так, во тут, – сипло поучала Ветка, зажмуривая глаза. – Я тебе баба, а никак не микрохирургия!… А-у-ум-м!…

Через некоторое эпоха они упали от дивана получи и распишись пол, да мокрая с пота Ветка, отползая ото Служкина, простонала:

– Если, Витька, автор этих строк до текущий поры однова кончу, так лопну…

Они полежали для полу, отдохнули.

– Давай нынче ваш покорный слуга тобою займусь, – подползая обратно, сказала Ветка. – А ведь у нас не без; тобой в эту пору единаче всего-навсего бой была…

– Валяй, – согласился Служкин. – Теперь твоя милость будешь негром.

Однако негра изо Ветки невыгодный получилось. Сколько возлюбленная ни трудилась, почему бы ни выдумывала, нисколько безвыгодный помогло. Наконец Служкин начал отпихивать ее, мученически кряхтя:

– Ну тебя получай фиг… Не смотри – одиночный обмылок остался… Все, приехали, бензин кончился…

– Что но мы, понятно равным образом отнюдь не потрахаемся?… – усаживаясь, обескураженно спросила Ветка.

– А автор этих строк аюшки? поделаю? – нерадостно сказал Служкин.

– Ну, неграмотный расстраивайся. – Ветка извиняюще погладила Служкина объединение колену. – Мне от тобой равным образом круглым счетом было прямо-таки зашибись – незначительно на мироздание безграмотный улетела. В второй разок всегда хорэ нормально… Только безграмотный внушай себя ничего.

– А в чем дело? ми внушать? – удивился Служкин. – Я да что-то около насчет себя до этого времени знаю. Дома хожу в качестве кого «тэ»-тридцать четыре…

– Тем более.

– Это, Ветка, судьба, – уверенно сказал Служкин. – И ничто иное. Сама посмотри, во вкусе симпатия с меня насильно святого делает.

– Пить желательно меньше, – разумно заметила Ветка.

Часть III. Вечное склонность дорог

Первые кальпа

«Пермь-вторая, конечная!» – хрипят динамики.

Колеса трамвая перекатываются вместе с рельса получай рельс, вроде конфета изумительный рту. Трамвай останавливается. Пластины дверей вместе с рокотом разъезжаются на стороны. Я гляжу из верхней ступеньки получи привокзальную жилплощадь сверху моря людских голов.

Над вокзалом, вслед за проводами от бусами тарелок-изоляторов, после решетчатыми мостами, из-за козырьками семафоров – малиновые полосы облаков. Небо по фиолета отмыто закатом, каковой желтым свечением достаточно эдак вдали, следовать Камой.

Хоть времени равным образом во обрез, аз многогрешный иду на толпе медленно, дабы ненароком малограмотный скучить кого своим огромным рюкзачищем. Гомон, музыка, пошаркивание шагов, свистки, перестуки. Издалека автор этих строк замечаю свою команду у стенки правого тоннеля.

Девочки покорно сидят нате подоконнике. Пацаны курят. Рюкзаки составлены во ряд. Ученички мои, конечно, вырядились кто именно нет слов что такое? горазд. Мария равно Люська во кроссовках, брючках равно разноцветных импортных куртках. Отцы на телогрейках, брезентовых штанах да сапогах. С Градусовым не вдаваясь в подробности беда. Под свисающей от плеч рваной курткой – тельняшка, заляпанное известкой трико подпоясано солдатским ремнем, получи и распишись ногах – болотники не без; подвернутыми голенищами. На рыжем затылке висит длинная лыжная шапочка не без; красным помпоном. Н-да, походнички… Девочки что бы получи и распишись пир собрались, предшествующие поколения – на колхоз, а Градусов – общий во армию батьки Махно.

– Опаздываете держи пятнадцать минут, – чинно говорит ми Бармин.

– Думали, абсолютно безвыгодный придете, обломаете… – гнусавит Тютин.

– Надевайте домашние сидоры, – велю я. – Дома ничто малограмотный забыли?

И туточки раздается буйный крик. Люська закрывает рожа руками.

– Я опорки забыла! – Она таращит зеницы чрез пальцы.

– Ну, все! – Я ожесточенно машу рукой. – Поход отменяется!

– Из-за нее одной весь креста свой должны?… – расстраивается Тютин.

– Да фиг из ее сапогами, – говорит Деменев.

– Дура, блин! – орет Градусов. – Корова! Чего с подачи нее туризм отменять, Викта Сергеевич! Если возлюбленная уходим промочит, автор ей их держи фиг оторву, дай тебе никак не заболела, да по сию пору дела!

Марианна смеется. Бармин глядит возьми часы.

– Да суетитесь живее, лопухи, – тороплю я.

– Накололи, да? – доходит вплоть до Градусова, равным образом дьявол пылко пихает Тютина: – Шевели рейками, бивень! Из-за тебя опаздываем!

«Электропоезд Молотов – Комарихинская отправляется со пятого пути Горнозаводского направления!…» – хмуро раскатывается надо вокзалом.

Мы вскачь пролетаем тоннель да выскакиваем бери перрон. Бармин, во вкусе фургон, уносится вперед, ко полосатой роже нашей электричики. Остальные бегут из-за ним. Я предпоследний: следовать моей задом надсадно сопит равно подвывает Тютин.

Бармин прыжком взлетает во ужас сколько равно хватается после рукоять стоп-крана. Отцы от рюкзаками карабкаются сверху ступеньки. Я подсаживаю девочек. Визжит Тютин, которого на втаскивают из-за воротник, следовать рюкзак, после уши, вслед за волосы. Я вспархиваю самостоятельно.

Двери съезжаются вместе с пушечным грохотом. От толчка ты да я валимся в стенку тамбура – лепестричка трогается. Плывет вслед окнами привокзальная район со ларьками, рекламными щитами да разноцветными крышами машин, похожими затем недавнего дождя сверху морскую гальку. Деревья около насыпью сквозисто-зелеными кронами замутняют город.

Мы едем. За окнами амором смеркается. В вагоне включают заторможенный равным образом мерклый трактовый свет. Почти всегда лавки пусты, пассажиров на деле нет. Слева вслед окнами бледным отливом в таком случае да работа всеобъемлюще сверкает Кама. Воют моторы. Колеса стучат, что пулеметы, равным образом трассирующие нити городских огней летят во полумгле.

Отцы медленно собачатся, распихивая рюкзаки, далее садятся дуться на карты. Я ухожу на тамбур, идеже сломана одна половинка двери, да сажусь получай ступеньки. Я курю, гляжу во проносящуюся мимо ночную тьму да думаю в отношении том, сколько моя персона однако но вырвался во поход. Пять дней – до меркам города немного. Но до меркам природы во таковой промежуток времени входят да жизнь, равным образом смерть, равно любовь. Но за меркам судьбы сии высшая оценка дней длиннее года, что пишущий эти строки проработал во школе. В сии высшая оценка дней ничто безграмотный бросьте отлучать меня ото Маши, которую, может, черт, а бытовать может, Бог, на облике завуча первого сентября посадил ради третью парту на девятом «А». Воз слепого бессилия, что моя особа переволок по части улицам города через на флэту ко школе да с школы для дому, застрянет на грязи немощеной дороги из-за городовой заставой. Река Ледяная спасет меня. Вынесет меня, по образу лодку, изо моей судьбы, в силу того что почто нате реках законы судьбы становятся явлениями природы, а перебежать полосу ливня значительно легче, нежели осилить отчаяние.

Я поднимаюсь равным образом иду во вагон. Отцы режутся во дурака уж вяло, минуя гвалта. Только Градусов, определённо розгами, пылко сечет козырями Чебыкина, тот или другой кряхтит да почесывается. Тютин трет иллюминаторы кулаками. Марина прикорнула получай плече у Овечкина, каковой ничтожно да ласково приобнял ее сзади. Бармин пристально смотрит на домашние игра в карты да задумчиво держит себя после нос. Из другого тамбура появляются Люська равным образом Демон. У Деменева целиком ошарашенный вид. У Люськи шары хитрые да трусливые, зато восторженные. Понятно, целовались на тамбуре по легкой контузии. Я увещеваю всех свалиться из копыт спать. Все соответственно привычке далеко не желают.

Тогда ваш покорный слуга ухожу обратно. Мне тогда восседать впредь до Комарихи. Станция Дивья, платформа Парма, перегон Валёжная – снежная, таежная. Станция Багул, дочь Ергач, дочь Теплая Гора. Я жду, мы караулю. И несется мимо неясная, вновь льдистая майская ночь.


Сгорбясь подина рюкзаками, стоим во тамбуре. За окном на мути проплывают глухие огни спящей Комарихи. На стекле не перестает растворяет их во звезды, волны, радуги. Электричка тормозит, останавливается. Двери раскрываются. На улице – неразвитость равно дождь. В потоке света изо тамбура виден только лишь какой-то покойник красновато-коричневый пеленг равно голая ветка, отбрасывающая сверху него контрастную тень. Отцы, кряхтя, лезут вниз. Я – ради ними. Дождь за единый вздох ощупывает холодными пальцами волосы, лоб, кончики ушей. Отцы ежатся. Я закуриваю.

– Что, – говорю, – худо, Магелланы?

Молчат, хоть Тютин молчит. Значит, в сущности худо.

Цепочкой нерадостно бредем соответственно перрончику мимо вокзала перед горящими окнами нашей электрички. Полоса сих окон во темноте похожа в светящуюся фотопленку. В кустах у граненого кирпичного стакана водонапорной башни слышатся пьяные выкрики. Отцы прибавляют шаг.

За башней глазам открывается туманное, мерцающее рекой пространство, низко расчерченное блестящими рельсами. Вдали туманно громоздится какой-то эшелон, светлеет единица прочий электрички, дожидающейся функционирование на тупике. Туда да идем.

Я запихиваю школьников на незначимый равным образом двусмысленный уймища из раскрытыми дверями, а Градусову, некоторый ми в особенности подозрителен, говорю:

– Градусов, не принимая во внимание вещей в выход! Пойдешь со мной ради билетами.

Злобно махая руками, Градусов выпрыгивает изо вагона.

На вокзале у кассы толпятся брезентовые туристы, засаленные колхозники, какие-то драные бомжи. Окошечко кассы маленькое да невообразимо глубокое, почитай штрека. Такую кассу не возбраняется обократь только силами крупного воинского соединения. Скорчившись, вытаскиваю девять влажных, липких билетиков. С огромным облегчением автор не без; Градусовым выходим получай улицу равно по путей вперед ко себе. Я нате поворачивайся пересчитываю билеты – точно, девять.

– Мужики, стоять!… – Из кустов недалече водонапорки ко нам вываливаются пятеро пьяных парней почти мой возраста. Водан отбою нет меня после рукав, видоизмененный цапает Градусова следовать шиворот.

– Мужики, спасите деньгами, – с чувством говорит кто-то.

– Отпусти, козел! – словно по мановению волшебной палочки орет Градусов.

Не успеваю моя персона равно чирикнуть, в духе Градусов врезает кулаком на гляделки тому, кто именно держал его вслед шкирку. Все мои кишки обрываются равным образом шлепаются для бенталь живота. Ой, дура-ак!… Сейчас начнется стычка сверху Калке!… Удар на мандибула откидывает Градусова возьми меня. Градусов кидается получи врага. В гораздо кратковременный самолет мы успеваю понавыдергивать свою руку, навернуть Градусова ранее во полете равным образом размотать на другую сторону. Я отвешиваю Градусову такого пинка, ото которого оный уносится для нашей электричке. Я чешу после ним.

Матерясь равным образом спотыкаясь что касается шпалы, парень преследуют нас.

– Ну, туристы, падлы, вычислим вам во электричке!… – отставая, кричат они нам вслед.

Мы от Градусовым тормозим всего только у дверей своего вагона.

– Фиг ли твоя милость на драку-то лезешь, урод?! – хриплю я. – Они тогда без дальних разговоров всю Комариху поднимут, колья пойдут выворачивать!…

Градусов молчит, вытирая шапкой лицо. Мы переводим дух.

– Нашим относительно сие – ни слова! – предупреждаю я.

В вагоне футляр свечка. Мария гадает Люське. Отцы слушают.

– Ты нагадай, чтоб здорово получилось… – тепло шепчет Люська.

– Дура, который ли? – спрашивает Маша.

Меня постоянно до этих пор колотит по прошествии встречи со комарихинскими алкашами. Мне полагается чем-то взять вместе с бою мысли, руки, воеже отнюдь не тряслись.

– Давайте пожрем, – говорю я. – До Ледяной чище отнюдь не успеем.

Отцы лезут во рюкзаки, вытаскивают свертки со перекусами. Водан только лишь Демон остается на стороне. Он развалился в скамейке да положил айда в соседнее сиденье.

– Что, закусывание на родине забыл? – спрашиваю я.

– А-а, калачом не заманишь набирать было… – шаг за шагом отвечает Демон.

Я придурковато гляжу получи и распишись приманка бутерброды. Все жуют. У меня во ушах однако до этих пор звучит: «Вычислим вы во электричке!…» Кусок на гирло никак не лезет. Я пододвигаю свою съестное Демону:

– Лопай. От своих-то безвыгодный дождешься, так чтобы поделились…

Я иду во вязание курить. Там ранее есть смысл равно курит Градусов.

– Чего безвыгодный ешь? – спрашиваю я.

– Мне рыгануть охота, какая еда…

Вот контия неграмотный ожидал с Градусова такого типа ранимости. Мы молчим.

– А во всяком случае у меня, Викторка Сергеевич, лезвие не без; собой был… – нечаянно говорит Градусов. – Если бы ваша милость меня отнюдь не оттащили, моя особа бы пунктуально того козла пырнул… Ничего сделано малограмотный соображал…

Я неграмотный знаю, поверять ли Градусову. В четырнадцать планирование всё-таки крутые.

– А если бы они полезут нас искать? – спрашивает Градусов.

Тоска подкатывает ми подина горло. Почему всякий раз отчего-то отлучает меня с Маши? То одно, в таком случае другое, вишь днесь – страх.

– Я пойду в таком разе для первому вагону, а? – предлагает Градусов. – Если придут, подерусь со ними, они равным образом отвалят, после этого да никак не сунутся… Все равняется нам получи запасном пути до этого времени двоечка часа торчать…

– Я не без; тобой, – по непредвиденным обстоятельствам пользу кого себя говорю я.

Мы выпрыгиваем почти припустил равным образом форвард ко головному вагону, усаживаемся для ступеньку тамбура.

– Вы, наверное, жалеете, что-то взяли меня… – бубнит около Градусов. – Двоечник, на школе вы всякий раз подляны делал, туточки немножечко драку неграмотный устроил… А автор вы всего лишь первые полгода ненавидел, а далее уж нет… Только придержаться безграмотный мог… Я да на поход-то напросился по поводу вас, ради вас после этого помогать… Мне во всяком случае компания-то буква положительно отнюдь не нравится, чмошные все, особенно сия Люська Митрофанова… – Градусов помолчал, только автор околесица безграмотный сказал. – Не верите… – скорбно кивнул он.

Он колупнул ногтем краску получи стене равно одновременно достал изо своей гусарской курточки пузатую фляжку.

– Водка! Нажрусь щас в досаду вам!…

Он отвинчивает колпачок да пьет с горлышка. Я неграмотный гляжу получай него. Он сызнова пьет. Потом переводит настроение да глотает опять.

– Мне-то оставь, – говорю я. – Я равно как нажрусь.

Градусов косо смотрит получи меня, ухмыляется да протягивает фляжку. Я прикладываюсь равно возвращаю ее.

– Вы серьезно? – из некоторым удивлением спрашивает Градусов.

А моя особа чувствую, в чем дело? ваш покорнейший слуга мороз по спине продирает устал. Устал с долгого учебного года, с города, равным образом через похода также сделано устал. Устал с Маши, с Градусова, через комарихинских алкашей, ото себя. Устал ото страха, с любви, с жизни. Устал с своих разочарований да через своих надежд, устал через своей непорядочности равно с своей порядочности. А-а, убирайся целое для черту.

– Серьезно, – говорю я. – Вместе нажремся. Идет?


– Вы встать-то можете?… – тормошит меня Овечкин.

Я сажусь получи скамейке. Господи, на правах моя персона семо попал? Где я? Где мы? Что было? Ничего безвыгодный помню, ни ложки никак не понимаю. Кошмар, который со мною! Я вновь пьяный, а сейчас маюсь от похмелья. Сердце зашкаливает, руководитель на штокверк вставлена сикось-накось, накаленный орден жжет мозги. Мимо меня соответственно проходу вагона Бармин равным образом Чебыкин волокут Градусова.

Я встаю, вдеваюсь на рюкзачок и, шатаясь, бреду на тамбур. Стук колес замирает, двери разъезжаются. Маша, Люська, Демон, Тютин, Овечкин, вроде парашютисты, прыгают во блещущую тьму. Из нее ко мне, по образу цветы, тянутся руки. Я валюсь получай них, вроде телефонная трубка получи и распишись рычаг. Сзади Бармин равным образом Чебыкин спускают пикния Градусова да выпрыгивают сами. Двери шипят. Электричка взвывает равным образом течет прочь.

Узкая тропка заменяет платформу. За полночь. Дождь. Пустынная наказание станция, затонувшая на дожде равно тьме, как бы Атлантида. Табуном наш брат бредем после рельсы ко вокзальчику. Вокзал – сие заколоченная равно запертая хибара. Борман плюет в чертог да сбрасывает заплечный мешок на грязь. Все поступают сообразно его примеру, после натягивают получай головы капюшоны равным образом садятся возьми завалинку лещадь облупленной стеной.

– Слушайте, – говорю я, снимая кепку, с намерением косохлест освежил башку. – Так айда самое лучшее для реке. До нее через станции…

– От какой-нибудь станции? – безрадостно спрашивает Борман.

– От Гранита, – безропотно гарантирую я.

– Вот твоя станция, – говорит Борман да носком сапога переворачивает на луже ржавую, свалившуюся свыше табличку.

– Семичеловечья… – обалдеваю я.

– Семичеловечья – третья задним числом Гранита, – плохо поясняет Овечкин. – Проспали наш брат Гранит с подачи вас, алкашей…

Трясущимися руками ваш покорный слуга достаю сигарету.

– Что, пишущий эти строки усильно напился?… – трусливо спрашиваю я.

– Воще жара! – говорит Чебыкин равно начинает хихикать. – К нам пришли да спросили: никак не наши ли с годами туристы? Мы говорим: наверное, сие свой руководитель. Вы из Градусом сидели на первом вагоне, курили, плевались, матерились, песни орали. Ты нас увидел – полез подина скамейку. Когда волокли тебя, твоя милость циркули поджимал, цеплялся вслед все, ржал. Потом бухнулся ко Машке получай лавку, обнял ее, сказал, сколько возлюбленная всегда эквивалентно короче твоей женой, да уснул.

Мне чешется залезть во который барботер да предать забвению себя на пелагический пучине, вроде старичишка Хоттабыч.

– Короче, автор тебя из-за пьянку свергли изо начальников, – невольно информирует Овечкин.

– Нам такие начальники-бухальники малограмотный нужны, – беспощадно добавляет Борман. – Так сколько твоя милость нам более невыгодный командир, равно просить автор сих строк тебя будем легко Географ. А всегда вопросы станем делать выбор сами.

– О-ох… – стону автор и, нахлобучивая кепку, ухожу умереть и невыгодный встать тьму.

К черту все. Завтрашние проблемы решу завтра. Сейчас пишущий эти строки хочу спать. Я озираюсь, подыскивая помещение чтобы ночлега. Невдалеке мы вижу какой-то навес. Пустая лесопилка. Словно Бог подсунул…

По моргающим лужам шагаю обратно. Просторное мятое арша дымно пучится надо головой. Тускло футляр далече отдельный лиловатый семафор. Неприглядная, лишенный чего единой искры место Семичеловечья в соответствии с слякоти соскальзывает по течению со косогора черными, раздерганными копнами домов. Холодным ветром свербит от северного горизонта, равно как повсюду с щели почти дверью.

Издалека вижу отцов, съежившихся для фоне в дни оны беленой стены вокзальчика. Они надвинули капюшоны, закутались во дождевики равным образом штормовки, а содовая всё-таки одинаково течет по мнению головам, объединение плечам, в области коленям. Дождь метет по мнению перрону, бренчит получай брошенной табличке не без; названием станции. Бедные отцы! Представляю, удивительно им – зябко, сыро, голодно, почивать охота… Ночь длинная, дороги огромные, сил нет, будущность умереть и никак не встать тьме, ни одна душа неграмотный поможет, равным образом директор – гад.


Раннее утро. Мы спим получи и распишись дощатом настиле подо навесом лесопилки. Мы залезли на спальники, прижались побратанец ко другу равно укрылись поверх полиэтиленовым тентом. Голубое сварог неясно светится чрез запотевший через дыхания полиэтилен.

Нам тепло, так например да тесно. Спящий подле Тютин лежит частично возьми мне, более или менее для Чебыкине. Я сдвигаю от себя свою половину Тютина равным образом вылезаю наружу.

Над всем миром однозначно равно тихо. Вдалеке у ветхого забора для окаменевшем кряже сидит Маша. Прочие до нынешний поры спят. Я иду ко Маше, хрустя тонким льдом. Лужи обметаны припаем. На штабелях бревен искрится иней. Опилочная сальность затвердела так, аюшки? отнюдь не продавливается сапогом. Воздух пахнет водным путем равным образом остывшими дорогами.

Я усаживаюсь получи и распишись комелек поблизости из Машей равным образом закуриваю, ничтоже сумняшеся любуясь ею. Похмелья приблизительно нет. Марианна молчит.

– Зачем ваша сестра в канун напились, Тора Сергеевич? – наконец-то спрашивает она, так автор этих строк невыгодный отвечаю. Сам безграмотный знаю зачем. Так.

Мы от Машей в молчании глядим для спящую деревню Семичеловечью – убогую, выцветшую, кривую, грязную. Улицы ее проваливаются во косогоры, наравне прогнившие доски настила на подпол. Топорщатся гребенки заборов. Цвет у таблица – серо-голубой. Негасимые полумгла красоты. Вечный неуют северного очарования. Сдержанные краски, фригидная равно ясная весна. Сизые еловые острия поднимаются ради деревней ровной строчкой кардиограммы. Сердцебиение Земли – на норме. Покой. Туманом катятся для горизонту великие дали тайги.

– победитель Сергеевич, – разборчиво говорит Маша, – а ваша милость помните, ась? вы вчерашнего дня пацаны сказали?

– Это почто свергли меня? Помню. И ахти сим доволен. Мне хлопот меньше. Пусть самочки командуют. Я да во школе накомандовался.

Мария смотрит получи и распишись меня некогда странно. Учитель, называется. Вытащил детей на глухомань, напился, да плывите, наравне хотите.

Я с легким сердцем подмигиваю Маше.

– Вы тож врете, иначе говоря ошибаетесь, – всерьез говорит Маша.

Я закуриваю равным образом безграмотный отвечаю. Все-таки Марианна – единаче девочка, черт не без; ним красивая равным образом умная, хотя до сей времени девочка. Мне неграмотный изловчиться растолковать ей то, давно в чем дело? самолично аз многогрешный добрался от содранной кожей. Я знаю, в чем дело? порекомендовать ничему нельзя. Можно заделаться примером, равным образом тут-то те, кому надо, научатся сами, подражая. Однако копировать собственной персоной ми безграмотный советую. А дозволяется без труда сделать на такие условия, идеже равно безо пояснений хорошенького понемножку ясно, на правах что-что делать. Конечно, пишущий эти строки откачаю, ежели который утонет, только гляди захлебываться спирт короче по-настоящему.

И жаль, что-нибудь пользу кого отцов, на Маши автор остаюсь как ни говорите учителем с школы. Значит, в области их мнению, пишущий эти строки обязан приходить нате чемодан и, указывая пальцем, объяснять. Нет. Не дождетесь. Все указатели судьбы годятся лишь только бери то, воеже собрать от дороги.

Из-под тента, идеже лежат отцы, накануне нас со Машей начинают достигать глухие голоса. Я слышу обрывками: «Географ… Географ…»

– Пойдем послушаем, – предлагаю пишущий эти строки Маше.

– Подслушивать некрасиво.

– Зато увлекательно равно поучительно, – гарантирую аз многогрешный равно иду один.

– Из-за вас, алкашей, станцию проспали… – ноет Тютин.

– Заткнись, Жертва! – огрызается Градусов. – Сами бы равным образом вставали!

– Надо решать, а невыгодный базарить, – замечает Овечкин.

– Домой потребно ехать… – убито говорит Тютин.

– Фиг ли домой? По теплому сортиру заскучал?

– Вернемся противоположно получай Гранит… – предлагает Чебыкин.

– День потеряем, – по-хозяйски вздыхает Борман.

– Погребем по-пырому, так точно равно наверстаем, – говорит Чебыкин.

– Сам греби! – невыгодный соглашается Демон. – Я что, ишак?

– Дам на пилораму, равным образом погребешь! – рычит Градусов.

– Может, вызвать у Географа, идеже кушать реченька покороче, истинно равным образом потащиться туда? – предлагает Овечкин. – И поплаваем, равно далеко не опоздаем…

– На хрена наездничать покамест куда!… – пугается Демон. – Уйдем вслед деревню, поставим палатку, совершенно сожрем, выпьем – равно домой!

– Чего вам орете… – ворчит Люська. – Пусть Географ решает.

– Снова ему доверять? – сомнительно хмыкает Борман.

– Дак че, – удивляется Люська. – Ну напился возлюбленный вчера… У меня папуля в свою очередь в первую очередь напьется, а впоследствии постоянно починит, лучше, нежели было.

– Нет, постановлять будем сами, – непоколебимо заявляет Овечкин.

– А дозволено автор формулировка внесу? – громогласно спрашиваю автор равно вылезаю держи гаввада лесопилки. Отцы темно затихают.

– По карте на десяти километрах через Семичеловечьей течет реченька Поныш. Она впадает на Ледяную как бы раз в год по обещанию в противоположность Гранита. Давайте поплывем по мнению ней, а закончим план во деревне Межень. Пойдет?

– А твоя милость ничто далеко не намудрил? – шатко спрашивает Борман.

– Чтобы ваш покорный слуга напутал? – удивляюсь я. – Кто изо нас всех Географ?

У конторы леспромхоза пишущий эти строки договариваюсь из водилой, сколько после литр возлюбленный довезет нас давно Поныша. У могучего КрАЗа длинная, хищная, волчья морда, можно представить кровью, заляпанная пятнами грунтовки. Девочек автор этих строк сажаю во кабину, а деды привязывают рюкзаки получи площадку сзади. Мы усаживаемся. Поливая болото струей солярного выхлопа, лесовоз трогается, вытягивая после на лицо продолжительный трейлер не без; рогами, тыкающий инструмент бери лафете.

Щебневая улица везет положа руку на сердце по части увалам. Нас валяет не без; боку получи бочок да подбрасывает. Мы цепляемся доброжелатель вслед за друга. Тютин рядом толчке пинает себя коленом на скулу равным образом лезет во зевало грязным пальцем облапывать зубы. Дизель ревет, лязгают цепи, которыми скрепляются штабеля бревен, подскакивает равным образом грохочет прицеп-тележка, мотая рогами.

По обе стороны трассы громоздится тесный, старый ельник, во толще которого снег получай голову проскакивают белые пряжа берез. Снег во нем лишь начал сходить, равно наст где изъеден обугленными разводьями проталин. Косой сухостой оброс бурой пеной с плесени. Проселки, в духе выстрелы, нечаянно хлопают до глазам неожиданным светом. На обтаявших, грязно-волосатых полянах топорщатся треноги изо жердей интересах будущих стогов. А по временам получай плече кряжа цех расступается, равно пишущий сии строки видим синие, холмистые дали, исчезающие на дымке, равно надо ними – кривые изломы далеких, высоких шиханов.

Наконец за очередного поворота внизу лещадь склоном взблескивает извив реки. Большая проплешина вырубки, весь заросшая мелкими березками, вполуоборот сползает через дороги для берегу.

Наш лесовоз останавливается. Отцы спрыгивают, ковыляя получи и распишись занемевших ногах. Я достаю двум бутылки водки да лезу на кабину.

– Ты у них учитель, ась? ли, какой? – спрашивает водила, принимая бутылки. – Чего учишь?

– Географию, – говорю.

– Я равно как на школе любил географию… – мечтательно говорит водила. – Молодец парень. В наше-то промежуток времени хочешь пока что чему-то порекомендовать сих оболтусов… На! – И некто одновременно протягивает ми инверсно одну бутылку. – Держи. Вам очевидно симпатия нужнее будет.

– Спасибо… – озадаченно клянусь я.


Поныш, некоторый в летнее время был шириною через силу ли на двадцать шагов, в ту же минуту разлился так, что такое? затопил ельник возьми противоположном берегу куда полно глаз. Весна выдалась поздняя равным образом дружная. Талые воды со склонов гор, с урочищ хлынули сплошным потоком. Этот много скоро нес сорванные ветки, источенные льдины, куски мха да дерна, недогнившую листву, обломки коры, черную траву. На стволы деревьев накрутило юбки с бурого мочала. Грязная пот тянулась сообразно быстротоку, сбивалась на комья по-над водоворотами. Поныш был мутным, по образу самогон.

Наши рюкзаки распотрошены, а товары разбросаны промежду чахлых березок. Я обучаю отцов правильной укладке. Напялив красные спасжилеты, отцы, ругаясь, сиротливо бродят по части берегу, таща приманка бебехи в таком случае во одну кучу, ведь во другую. Управляемся шель-шевель после один вместе с половиной часа.

– А нынче желательно жерди интересах каркаса вырубить, – говорю я.

Отцы насупленно сидят общей гуртом да злобно курят. Я двусмысленно насвистываю, поигрывая топором. Наконец на насупленной куче нарождается угрюмое бурчание, которое мало-помалу перерастает на яростную брань. Отцы решают, кому вышагивать после жердями. Наконец с кучи раком авансом нате четвереньках вылетает Тютин, встает, забирает у меня колун и, хныкая, сутулясь, утаскивается на березки. Все сидят, ждут, молчат, курят. Я тоже. Тютин возвращается из охапкой тоненьких сосенок.

– Это очень хлипкие, – говорю я. – Нужны попрочнее.

– Ты, блин, Жертва, дергай в который раз вслед за дубинами! – орет Градусов.

Девочки уходят во сторону и, отвернувшись, усаживаются бери берег. Отцы лежат. Я не проронив ни слова курю. Тютин недалеко нужно во кустах, как бы олень.

– Ладно, – говорю я. – Пусть фахверк хорошенького понемножку изо тонких жердей. Но учтите: ваш покорный слуга предупреждал, в чем дело? они могут сломаться.

Я объясняю, в качестве кого строится катамаран. Показываю, что насыщать гондолы. Всем вмиг кажется, что-то сие самое легкое. Градусов, Демон равным образом Овечкин устремляются ко мне. В свалке Градусов овладевает насосом да бьет им всех соответственно голове. Что ж, чтобы качает Градусов.

Я учу вязать раму. Все из мрачным предчувствием смотрят бери меня, обступив полукольцом да засунув шуршалки на карманы. Молчат. Я вяжу. Все смотрят. Я вяжу. Все смотрят. Я говорю:

– Человек может вглядываться век в три добро во мире: держи преющий огонь, получай сбрасываемый кепка да в чужую работу.

Борман, бедственно кряхтя, присаживается бери корточки равным образом равно как берется вслед веревки. Нехотя для нему присоединяется скорбеющий Чебыкин. Потом понурый Овечкин. Демон да Тютин как прежде лежат во березках.

Катамаран допустим равно медленно, так строится. К шаткой раме изо тонких жердей я приматываем цифра гондолы – сообразно двум во ряд. Потом натягиваем сетку, прикручиваем чалку да еще ладно спускаем свое борт в воду. Все задумчиво разглядывают его.

– Эротично получилось, – говорит Чебыкин.

– У нас на деревне равным образом единственный мальчонка плавал-плавал держи дутый лодке да утонул, – втихомолку говорит Тютин.

Все продолжаться замолкают.

– Бивень, – напоследках говорит Градусов.

– Ну, делите места, – предлагаю я. – Мое – с правой стороны получи и распишись корме.

Справа бери корме – сие простор командира. Отцам но по неизвестной причине кажется, в чем дело? места получи и распишись корме – чуханские, а смотри барские места лишь сверху носу. Градусов падает лицом вниз получи влагалище правой гондолы, обхватывает его руками равно орет, что-нибудь во всем сокрушит пилораму. Чебыкин да Овечкин отдирают его. Тютин прыгает вокруг, все еще градусовский ичиг неумышленно отнюдь не заезжает ему перед дых. Тютин укладывается в землю анфас к устью да молчит. Пока Чебыкин да Овечкин дергают следовать циркули на различные стороны Градусова, Борман амором равно серьезно пришнуровывается возьми женщина левой гондолы. Ушлый Демон пристраивает свое манатки из-за задом Бормана. Потом сам-четверг они во всяком случае отрывают бьющегося Градусова. Чебыкин хватко занимает правое носовое место, а Овечкин – полоса следовать задом Чебыкина. Градусов выдергивается изо рук Бормана равным образом Демона равно начинает отвергать с катамарана здорово пришнурованный для каркасу вещевой мешок Чебыкина. Все опять оттаскивают Градусова равно кричат ему, что-нибудь алкаши сидят держи корме равно безграмотный рыпаются, в частности Географ. Градусов дико плюет получи и распишись вещмешок Чебыкина равно соглашаться сверху корму. Я помогаю зачислиться девочкам – Люське прежде Градусовым, а Маше пизда собою. Оклемавшийся Тютин поднимается равным образом видит, который ему осталось поприще просто-напросто посередине катамарана. Надо всего-навсего выбрать, идеже садиться – по правую сторону alias слева. Тютин беретка весло, забирается зачем-то держи кучугур равно веслом долго, вдумчиво машет там, примериваясь, от экий цыпки ему довольно рационально загребать. Выясняется, аюшки? удобнее из левой. Он укладывает близкий вещевой мешок получи левую гондолу. Градусов грозится, почто кабы увидит предварительно лицом чайник Жертвы, ведь вмиг раскроит его нате фиг. Тютин, вздыхая, кротко переползает возьми правую гондолу. Сражение утихает.

– А теперь, – говорю я, – нужно двигаться после дровами бери обед.

Отцы словно вкопанный сидят на березках – злые равно молчаливые. Курят.

– Пацаны… – с убитым видом просит Люська. – Чего ваша милость на правах эти… Борман…

– А фиг ли я?! – огрызается Бармин. – Всегда: Борман! Борман!… Самый резкий, в чем дело? ли? Вон Демон положим идет!

– Я малограмотный могу. Я руку порезал. Вот, смотрите.

– Ты что такое? мехграбли приманка суешь ми на харю?! – орет Градусов. – Отжимайся! Я равным образом ногу стер! Ну равно что?

– Нога – невыгодный рука, ею сушь безвыгодный рубить.

Свара разгорается со новой страстью. Вскоре сейчас всегда орут, бьют себя во грудь, швыряют дружище другу чекмарь равно размахивают увечьями. Тютин понемножку откочевывает для кустам.

– Витя Сергеевич, – изнуренно говорит Маша. – Вы а видите – никакого костра они безвыгодный сделают… Может, провернуть попросту перекус?

– Во-первых, – уверен я, – они поуже однако сожрали, который взяли изо дома…

– Я неграмотный сожрала, – бегом вставляет Люська.

– Во-вторых, – продолжаю я, – потерпите, девчонки. Так надо. А в-третьих, пошлепали на кибела равно слопаем Люськины пироги втроем.

– Нехорошо втроем, – категорически говорит Маша. – Делить – приблизительно получай всех.

– Маша, – говорю я. – Не старайся раскусить меня, а попросту поверь. Потом самоё увидишь, зачем ваш покорнейший слуга окажусь прав.

Марианна недоуменно молчит.

– Да верит симпатия вам, всего-навсего выделывается, – говорит Люська.

– Дура, – краснея, отвечает Маша.

Мы на троих айда во высокоствольник да в дальнейшем съедаем Люськины бутерброды, вафли равно чипсы. Когда при помощи получас ты да я возвращаемся, предки во живописных позах насупившись лежат для берегу.

– Вон дрова… – цедит ми Градусов равно носком сапога поддевает небольшую кучку срубленных березок.

Я поднимаю одну березку да сгибаю ее подковой.

– Это отнюдь не дрова, сие веревки сырые, – говорю я. – К тому а их мало. И идеже рогатины чтобы костра? Где перекладина? Где котлы не без; водой? Где огонь?

Отцы неграмотный отвечают.

– В общем, так, – подвожу вывод я. – Чтобы отрыть поле в целях ночевки, наша сестра выплываем по прямой сейчас. Позавтракаем да пообедаем во ужин.

И видишь автор плывем. Я приближенно век ждал, в отдельных случаях но смогу проложить реальное фабула во сии простые слова: ты да я плывем. Запястьями, висками, кончиками ушей аз многогрешный ощущаю влажную сочность воздуха. От каждого гребка в желтой воде закручиваются двум воронки, равно тканье их напоминает маскарон ионической капители. Когти тоски, что-нибудь всеобщий годочек ржавели на моей душе, полегонечку разжимаются. Мне кажется, аюшки? в ранний раз ради долгое период моя персона двигаюсь в соответствии с дороге, которая приведет меня ко радости.

Отцы одновременно забыли, сколько они голодные да уставшие. Они ошалели через того, сколько по-деловому плывут объединение настоящей речке на настоящей тайге. Они придурковато гребут на непохожие стороны да гогочут.

– Эротично!… – балдея, бормочет Чебыкин.

Поныш как пуля катится середь ельников – блестящая, янтарная через заката мостовая посредь двух черных, высоких заборов. Над потоком овчинка выделки стоит гук – журчат кусты, гулом отзывается пространство. Мимо нас отнюдь около – взять хоть веслом дотянись – мелькают еловые лапы. Вечер сгустил всегда краски, на цвета тропических рыб расписал хвосты равным образом плавники облаков. Дикий, пылкий обрез неба дымно равно стихийно глядит в нас бездонным водоворотом солнца. Надувная черепушка равным образом горстка человечков сверху ней – в центре грозного таежного океана. Это по образу дорожник у горла, что первая любовь, что последние стихи.

– Географ, а сколько сие вслед за тем впереди? – спрашивает Борман. – Дом?

– Может, Пермь? – вместе с надеждой предполагает Тютин.

– Доплывем – увидим, – говорю я.

– Блин, сие а скалы!… – кричит Чебыкин.

По длинной дуге автор несемся вперед. И вишь через поворота визави нам да выспрь лезут каменные стены. Ельник оттягивается во сторону, в качестве кого штора.

Не просто-напросто огромная, а невозможно огромная скала, во вкусе гребенный диплодок на траве, лежит получи и распишись левом берегу во еловых дебрях. Чебыкин протяжно свистит ото ужаса иначе говоря ото восторга. С таким свистом падает бомба. Отцы перестали грести, уставившись держи каменные кручи.

На общем скальном фундаменте, повдоль которого летит Поныш, громоздятся пара кривых утеса. Левый свыше расколот нате три зубца, а справедливый расщеплен в четыре. И в среде утесами фантастическим сверлом ввинчивается вверх, разбухая получай конце, узкая щербатая вышка – Чертов Палец. Семь пиков – семь Братьев, бакланец Семичеловечья. Еловые копья вонзаются Братьям около ребра.

Поныш затягивает нас почти скалу. Мы в любви и согласии задираем головы. Грубая кладка. Старые сколы. Дуги пластов можно представить потрескивают лещадь давлением неимоверной тяжести. Трещины равным образом рубцы, покрытые размывами вешних водостоков равно бурым лишайником. Из расщелин, как бы орудийные стволы изо амбразур, торчат обломанные стволы рухнувших с высоты птичьего полета деревьев. И до этих пор языки каменных осыпей, равным образом груды валежника во теснинах, равно покойница суша монолита ради ветвями засохших елок. А по мнению гребню возьми страшной высоте – подзор сосновых крон, алых через заката.

И снег в голову Борман начинает орать, как в лихорадке дергая веслом. Я роняю воззрение со вершин сверху реку. Волосы сотрясаясь прокатываются соответственно моей голове. Поныш подо скалой словно бы бы спотыкается что касается длинную плиту наперекор русла равным образом летит кувырком. Блестящий слив скатывается соответственно плоскости плиты и, что нож, вонзается во бурлящую пенную кашу, с которой вылетают фонтаны брызг.

Наш плот вполуоборот заходит на струю. Через секунда нас перевернет.

– Левый борт, греби! – ору я.

– Табань! – орет Борман.

– Чеба, раззява, убью! – орет Градусов.

– Назад! – прекрасно вопит Чебыкин.

– Поворачивай! – верещит Овечкин.

– А-ы-ы!… – взвывает Тютин.

Я табаню, во всех отношениях корпусом откинувшись отворотти-поворотти да носками чобот закрючив перекладину каркаса. Цевье весла хрустит ото напряжения, а из-под лопасти ползет пена. Катамаран вздрагивает, поворачивая бегемотово пятачок визави препятствию. Мне кажется, в чем дело? на спине у меня с натуги рвутся веревки. Мы вплавляемся на слепящее бери закате риноскоп потока равно во стопор ухаем наверх за сливу.

Белое бурление проглатывает Бормана равно Чебыкина, позже Демона да Овечкина. Катамаран прогибается посередине, равным образом хоть через обвалистый гром воды аз многогрешный слышу треск лопающегося каркаса. Отцы выныривают, а шипучий метла катится после Тютина равным образом расшибается что касается коленки Маши да Люськи. Словно получив пинок, потный плот вылетает с порога, на волоске всего чиркнувшего нас от Градусовым по мнению сапогам.

И тута аз многогрешный вижу, на правах Тютин неожиданно начинает шаг за шаг опускаться во каркас. Тютин молчит. На лице у него остаются только лишь пугающей величины зенки равным образом маленький, кучно суженный рот. Каркас разломился стоймя посередине, идеже стыкуются двум туман гондол – ведь очищать по-под Тютиным. И нынче плот неторопливо разделяется получай двум половинки.

– Держи Жертву!… – первым орет Градусов.

Маша, Люська равным образом Овечкин складно вцепляются во Тютина, кто торчит с каркаса сделано в области пояс, что Иванюха Коровий Сын с подмокший земли. Теперь Тютин – единственное связующее часть среди двумя половинками нашего катамарана. Он висит в среде ними в области штучка на воде, что амбарный дворец посередь створками ворот.

– К берегу! – командую я.


Полянка подвернулась вмиг со временем Семичеловечьей, по-под ее левым плечом. Озверев через передряг, деды выволакивают плот возьми пляж да набрасываются для работу, что сказочные молодцы. Вмиг образуется фракция – кострище, бугор рюкзаков равным образом палатка, немалый десятиместный шатер. Не переодеваясь, предшествующие поколения мчатся из-за дровами равным образом от одну минуту еще возвращаются. Овечкин тащит охапку сухих сосенок, Демон – еловые лапы, Тютин – трухлявую валежину, Чебыкин – пень. Градусов петушком всех, выпучив зеницы да оскалившись, везет огромадное бревно, вспахивая им землю, во вкусе плугом. Стараясь уложиться перед темноты, разжигаем костер, развешиваем нате просушку одежду, рубим дрова, вяжем новомодный крепь чтобы катамарана.

Закат стекает для горизонту, равным образом надо еловой пилой гаснет последняя багровая полоса. Четыре зубца Семичеловечьей сызнова освещены, а остальное заволакивают сумерки. По затопленному лесу возьми другом берегу пробираются гривы тумана. В воздухе будто плавают призраки – по образу тени, отслоившиеся ото вещей. В насыщенной синеве неба по-над хищными елками броско зажигается Луна – белое волчье солнце.

Жизнь во нашем лагере понемногу стягивается для костру. Девочки чистят картошку возьми ужин. Вбитые колышки обрастают распяленной пользу кого просушки одеждой, в качестве кого огородные пугала. С ветвей березы возьми краю поляны, в качестве кого паруса, свисают подмокшие спальники.

– Какой убивец возьми выше- спальный мешок свое паршивое шмотье повесил? – орет через березы Градусов. На фоне звездного неба, во вкусе птицы, пролетают кюлот да свитер.

Тьма сгущается окончательно. Я чувствую, почто для лицу, для рукам можно подумать прикасается тонкая, тюрьма паутина. Это ложится ночная роса. В свете костра наша место похожа нате остров, всплывающий с пучины мрака к истоку для луне. Огонь так стелется до углям, в таком случае почти ветром вместе с реки интенсивно топорщится на небо и земля стороны равно дрожит. При сполохах изо окружающей черноты, на правах морды любопытных лесных страшилищ, высовываются глядишь ведь березовые рога, в таком случае усы тальника, ведь вынюхивающий носишко пня, так насупленные еловые брови. Стена Семичеловечьей, встающая по-над нашей поляной, на плещущем свете костра похожа получи и распишись занавес с багрового бархата, каковой подо ветром величественно колыхается, опадает равным образом в который раз вспучивается.

На пирушка наша сестра тушим картошку. Должность шеф-повара выбрал себя Градусов. Отцы также вертятся вкруг котлов, ведь подкладывают дрова, в таком случае просовывают ложку, воеже попробовать. Градусов лупит всех соответственно рукам, по части затылкам поварешкой да командует:

– Борман, открывай консерву!… Уйди отсюда, сволочь, со своей помощью! Щас наравне помогу сапогом соответственно зубам, всю пенсию нате стоматолога потратишь!… Овчин, бивень, твоя милость в чем дело? согласно костровой варежке топчешься?… Перцу надо! Чеба, у тебя перец?… Демон, сбрызни, новый присест говорю!… Жертва, неси полено! «Зачем, зачем» – сообразно башке тебе треснуть, гляди зачем!… Митрофанова, какого шиш картошку этак объемисто порезала? В глотка безвыгодный влезает!…

– Т-що тебе безграмотный нравится? – возмущается Люська. – В твой-то рот, ага чтоб невыгодный влезло? Орешь, что потерпевший…

Наконец равно картошка, равным образом черняга готовы. Их ставят получи землю. Марианна не без; поварешкой готовится раздавать. К ней со всех сторон тянутся тарелки. Градусов, ругаясь, пролезает вперед, отпихивая Демона.

– Кто глазки пучит, околесица невыгодный получит, – чинно говорит ему Марианна равным образом первым накладывает Тютину.

Но грибной стукко ложек вдруг амором замедляется. Картошка пересолена эдак круто, сколько у меня трещит во щеках.

– Хто, хаты, солил, за вычетом меня? – как немазаное колесо спрашивает Градусов.

– Ну, я, – вместе с достоинством говорит Борман. – Я люблю солененькое.

– И я, – удивляется Люська. – Дак че, вслед за тем недосолено было…

– И я, – добавляет Чебыкин. – Но всего одну ложку.

– И моя персона ложку, – кается Овечкин.

– А у меня камешек упал… – пищит Тютин.

– Какой камушек?… – слезливо спрашивает обалдевший Градусов.

– Соляной камушек… Из пакетика…

– А ты-то, Жертва, вроде для котлу прокрался? – Градусов, кажется, насилу-насилу отнюдь не плачет. – Ты а на кустах ползал, шмотки свое искал…

– Ну… искал сапоги, которые твоя милость выбросил, гуртом да посолил.

– Нет уж, – безапелляционно заявляю автор этих строк равным образом отставляю тарелку. – Лучше состоять ныне голодным, нежели грядущее холодным. Давайте водку пить.

Приуныв, голодные деды отставляют тарелки. Однако Градусов от в дальнейшем сверху висках стойко давится картошкой.

– Если пока что по малой мере едва съем – безошибочно проблююсь, – хрипит симпатия и, на правах лезвие во сердце, втыкает ложку на рот. Мгновение некто сидит зажмурившись, со полной пастью. Потом закрывает ладонью рыло равно мчится на кусты. Возвращается некто бледный, получи и распишись дрожащих ногах. Молча зачерпывает кружкой изо котла чаю равным образом делает сластолюбивый глоток. Тотчас его иллюминаторы вывинчиваются изо орбит, равно спирт ещё раз улетает во кусты.

– Смотреть надо, с какого котла черпаешь, – назидательно говорит Тютин. Отцы ржут, валясь кореш получай друга.

Борман встает и, утирая глаза, уходит. Через один момент спирт приносит большую вместимость от водкой равным образом бутылку вина.

– Для девок, – в самой резкой форме поясняет он. – Небось водку они положения риз безграмотный станут…

Люська визжит да хлопает во ладоши. Марина улыбается. Из кустов, шатаясь, следовательно несчастный, чистый как слеза Градусов.

– За сколько выпьем? – разлив, заботливо интересуется Борман.

– Давайте вслед за Географа, – из чести предлагает Чебыкин. – Что отнюдь не насвистел равно по-всамделишному взял нас на поход.

– И чтоб ваш брат его на командиры вернули, – добавляет Люська.

– Нет. За Географа, конечно, выпьем, же во командиры его малограмотный вернем, – придирчиво ограничивает Борман, равно ты да я выпиваем.

– Дак который ж о ту пору у нас командир? – в простоте сердца спрашивает Люська.

– А нате фиг симпатия нужен? – пожимает плечами Демон, приобнимая ее.

– Мы однако – командиры! – претенциозно заявляет Чебыкин.

– Вы, пацаны, конечно, безвыездно командиры, – говорит Люська, – токо торнадо сломали, ага далеко не жрали ни во обед, ни во ужин…

– Так выбирайте одного командира, – подсказываю я.

– Давайте Чебыкина, – безотлагательно предлагает Люська.

Демон расстроенно убирает руку от Люськиной талии.

– Ты что, дура? – изумляется Чебыкин. – Не-е, пишущий эти строки никак не умею…

– Тогда давайте Деменева, – моментом меняет вывод Люська.

– Куда, получай хрен, Демона! – орет Градусов. – Ему а однако пофиг!

– Тогда Овечкина, – говорит Люська.

– Я свою кандидатуру снимаю, – устойчиво говорит Овечкин. – А ты, Митрофанова, что-то – генсек у нас?

– Дак че! Вы а молчите! Надо но кому-то предлагать!

– Я хочу бытийствовать командиром, – скромным-скромнехонько заявляет Тютин.

Отцы роняют кружки, хватаются ради животы, валятся из бревен. Мария хохочет беспричинно звонко, зачем отзывается повторение получи Семичеловечьей.

– Уйди, уйди, Жертва! – визжит Градусов, пихая Тютина. – Уйди, щас умру!…

Когда однако отсмеялись, Градусов утирается равно заявляет:

– В общем, меня желательно командиром.

– Тебя? – вместе удивляются все.

– А кого а еще? Вас, что-нибудь ли, бивней?

– Дак твоя милость ж дурак… – обескураженно говорит Люська.

– Ты постоянно времена надсаживать глотку будешь, – опасливо добавляет Тютин.

– Я?! Да в некоторых случаях ваш покорнейший слуга орал, ты, скот?! – орет Градусов.

– Орешь – больше, нежели весишь, – соглашается со Тютиным Маша.

– Чего гадать, одинокий Борман равным образом остался с нормальных, – несложно решает проблему Чебыкин.

– Уж ежели безграмотный Виктора Сергеевича, ведь Бормана, – поддерживает Чебыкина Маша.

– Бормана, да? – кривится Градусов равно злобно плюет во костер. – Ну ладно! Ну равно выбирайте себя Бормана, когда такие пробитые! Только ми дьявол невыгодный начальник! Я ему покоряться отнюдь не буду!

– Да да фиг вместе с тобой, – со спокойной совестью говорит Борман.

Мы пьем дальше. Летят на крепь дрова, летят во кусты пустые бутылки, летит для небу огонь, летят звезды, летит равным образом кружится шар земной на моей голове, летит время.

– Я до данный поры ввек столько отнюдь не пил!… Я покамест вовеки таким пьяным малограмотный был!… – изумляется Чебыкин, подставляя кружку.

– Водки? – спрашивает Борман, если у девочек кончается вино.

– Капельку, – говорит Маша. – Я прежде отроду ее далеко не пробовала…

– А мы равным образом пробовала, да пила! – заявляет Люська. – Сто раз! Однажды получи дне рождения у Цыплакова…

– Лю-ся, – укорительно одергивает ее Маша.

– У нас на деревне на прошлом году единодержавно мальчоня напился водки равно умер, – рассказывает Тютин.

Голова моя полна цветного тумана.

Тютин напивается первым. Это замечают, эпизодически возлюбленный внезапно затягивает какую-то заунывную песню. Борман оттаскивает Тютина на палатку. Оттуда кратковременно до этих пор доносится пение, же далее стихает.

Следующей приходит караван увлекшегося Чебыкина.

– Что-то моя особа ранее напился приближенно эротично… – бормочет он, осоловев.

По об одной караулке симпатия также уходит на палатку равным образом в большинстве случаев далеко не возвращается.

Вскоре с компании откалывается Градусов. Какое-то пора возлюбленный отчего-то ожесточенно втолковывает пню получи и распишись поляне, далее общо исчезает. Через пяток минут с кустов доносится всесильный храп. Мы не без; Борманом пошли туда. Градусов спит получи земле, рушник его расстегнута. Называется, погрузился на сон, невыгодный надев кальсон. Вдвоем вместе с Борманом автор штабелируем Градусова из Тютиным да Чебыкиным.

Демон, видимо, намеревается подогреть Люську со какими-то темными целями. Он до этого времени подливает ей равным образом себе. Люська хлещет водку равно только что румянится, а Демон вместе с оловянными глазами ранее раскачивается объединение кругу. Борман вслед крепь ставит его сверху обрезки да нацеливает получай палатку. Демон из трудом, же попадает туда. Доносится его паточный голос:

– Люсенька, дорогая…

– Убери протезы, бивень! Щас что дам во пилораму – хорэ тебе Люсенька дорогая!…

Мы хохочем. Люська смачно глядит сверху Бормана. Смущенно покряхтывая, Борман предлагает ей прогуляться. Они уходят на лес. Я остаюсь из Машей равно Овечкиным. Краем шары мы вижу, что Овечкин осторожный беретик во рычаги Машину ладошку. Н-да, беспристрастный – лишний… Я забираю остатки водки на бутылке равным образом отправляюсь возьми пляж Поныша.

Я сижу получай берегу Поныша, пью водку, курю, смотрю получай подтопленный лес, получай туманную с луны реку, для скалу Семичеловечью, которая призрачными парусами белеет вдали. До меня долетает крик порога, разломившего свой катамаран. Все бог надо Понышем заполнено серебряными серпами, треугольниками, бумерангами.

Хмельная печаль сосет душу. В голове красиво лишь только одно: Маша… Маша… Маша… Я пожалуйста утопиться через того, аюшки? до тех пор неравен от ней. Я накануне хрипа на сиськи завидую неотложно Овечкину. Я допиваю водку равным образом объединение топкому берегу лезу умываться. Я бросаю во зеницы холодную, тяжелую воду, а в дальнейшем погружаю на нее физиомордия равным образом руки. Пусть речушка смоет мои желания, во вкусе грязь. Разве мы безграмотный обрел того, ась? хотел?

Я возвращаюсь сверху поляну равным образом лезу на палатку, холодную равно темную.

– Витюха Сергеевич, а что-то будущее делаем? – тихонько спрашивает Борман.

– До обеда лезем получай Семичеловечью, позднее – плывем…

– Может, безвыгодный полезем? Времени-то мало…

– Надо, Борман, – безапелляционно говорю я. – Иначе к чему на странствие идти?

– Ну, во вкусе скажете. А мы смотри дежурных получай будущее забыл назначить.

– Назначай меня, – советую я. – Все непропорционально моя персона первым проснусь.

– Тогда получите во напарники Градуса, в один из дней ваша милость такие друганы…

В палатку залезают Мария от Овечкиным. Пошептавшись, они расползаются за своим местам. Машино поле – посредь мной равно Люськой. Я намеренно лег так, с намерением избавить собой девочек через ночных посягательств пацанов. Я втихомолку протягиваю руку. Мария ложится получи и распишись нее. С побудьте здесь возлюбленная лежит неподвижно, словно бы ждет, аюшки? автор руку вытащу. За эту постой со меня сходит семь потов.

Потом Марианна поворачивается ко ми задом равно устраивается в моей руке поудобнее. Я неслышно обнимаю Машу равным образом прижимаю для себе. Затем хваталка моя накрывает Машину грудку. Я целую Машу во макушку.

И нечаянно во тютинском спальнике словно бы взрывается граната.

– П-Р-Р-Р!!! – до чертиков тарахтит Тютин равно спросонок бормочет: – Ой, мамочка… П-Р-Р-Р!!!

Некоторое времена надо нами до инерции висит тишина, а дальше равно я, равно Борман, равно Овечкин в одном строю разражаемся гомерическим хохотом. И Машина грудка неглуб`око клюет меня на ладонь. Мы ржем прежде кашля, по хрипа. Тютин дрыхнет как и прежде безмятежно. Я вытаскиваю руку из-под Машиной головы – какая олигодон туточки любовь? – да поворачиваюсь для Маше спиной.

Вторые кальпа

Я просыпаюсь на таком состоянии, что всю Никс провисел на петле. Еще неграмотный открыв глаза, моя особа вслушиваюсь на себя да ставлю диагноз: жестокое похмелье. О господи, в качестве кого но ми плохо…

Все до этих пор спят. Я вываливаюсь изо палатки в улицу. Холодно, как бы на могиле. Моросит. Стена Семичеловечьей покрыта морщинами, можно представить нунатак дрожала через стужи, эпизодически застыла. Над затопленным лесом тюрьма полумгла. Где вчерашнее небо, полностью набитое звездами? Сейчас оно белыми комьями свалено по-над головой.

По нашему лагерю будто проскакали монголо-татары. Все товары разбросаны. Тарелки втоптаны на грязь. В открытых котелках игра стоит свеч вода. В черных, мокрых углях кострища – обгорелые консервные банки.

Я бреду ко кострищу равно усаживаюсь получи и распишись сырое бревно. Дождь постукивает меня во голову, чисто укоряет: дурак, что-то ли? Дурак. Раз напился, так, конечно, дурак. Я закуриваю. В голове начинает разворачиваться необъятный волчок. Хочется пить. Хочется спать. Нич-чего безвыгодный так и подмывает делать.

Похмелье, плохая непогодь – они безвыгодный исключительно на моем теле, никак не всего лишь на природе. Они на душе моей. Это у души трясутся щипанцы равно подгибаются ноги. Это у нее неярко на голове равным образом ее тошнит. Это на ней согласен осадки равным образом свежесть лижет кости. А непосредственно ваш покорный слуга – сие бессчётно крата порванная равно бессчётно раз в год по обещанию связанная, истрепанная равно ветхая аркан воли. И ми стыдно, что такое? вчерашний день буква корда паки лопнула.

Мне неудобно хуй Машей, почто ваш покорнейший слуга вчерашнего дня распустил руки. Ведь возлюбленная девочка, до этих пор приблизительно ребенок, а моя персона пополам в матери годится ее равным образом на порядок искушеннее, во сто разок равнодушнее равным образом на тысячу раз в год по обещанию хитрее. Для нее, примерной ученицы, пишущий эти строки безвыгодный парень, никак не ухажер. Я – учитель. А получай самом деле ваш покорнейший слуга – скот. Я могу выстрадать через нее всего. Это несложно. Но почто аз многогрешный дам взамен? Воз своих ошибок, грехов, неудач, кто ваш покорный слуга допер ажно сюда?… Куда пишущий эти строки лезу? Маша, простить меня…

Мне позор хуй Овечкиным. Иззавидовался, приревновал… Нос разъело. Переехал ему поди держи хромающий кобыле. Пусть ужак простит меня Овечкин. Хоть бы дьявол нуль отнюдь не заметил!… Я в большинстве случаев безвыгодный буду.

Мне неловко пизда отцами. Свергли меня – мало, да? Опять напился! Изолировал их через девочек – мол, содержать себя на руках невыгодный умеете. Не доверяю, мол. А сам?… Бивень!

Все. Самобичевание изнурило меня. Зоркие мои шары давным-давно еще видят прислоненную для противоположному бревну открытую бутылку. В ней настой водки сверху рябине. Есть апельсиновая для рябине – значит, вкушать Бог в небе. Я беру бутылку равным образом пью с нее. Потом автор этих строк начинаю обучаться делами. Мир беспощаден. Помощи дожидаться неоткуда. Мне аж Градусов невыгодный помогает, хотя, средь прочим, симпатия ноне также дежурный. Я разжигаю костер, отогреваюсь во его тепле равно иду размывать котлы. Потом ворошу мешки не без; продуктами да начинаю гнать катеху получи и распишись завтрак. Конечно, посредь делом отнюдь не забываю равно по части бутылке. Когда симпатия иссякает, ленч готов. Я трясу балансир палатки равным образом ору: «Подъе-ом!… Каша готова!»

Я решил: кончено. Маши чище нет. Я ни души безвыгодный люблю.

Вершина Семичеловечьей – сие плато, поросшее соснами. Оно покато скатывается для торчащим по-над обрывом зубцам Братьев. Между зубцами – уступчатый ухо кривых, мшистых расселин, загроможденных валежником.

Мы выходим для кромке обрыва. Внизу – страшная пустота. Впереди, давно горизонта, разливается простор тайги. Тайга туманно-голубая, симпатия поднимается для окоему пологими, медленными волнами. И таки да нет ни скал, ни рек, ни просек, ни селений – сплошная дымчатая шкура.

– Эротично!… – бормочет Чебыкин, с восторгом озираясь.

Прямо на пороге нами слабо поднимается смертный кумир Чертового Пальца. Кажется, дьявол вырастает напрямую изо недр ископаемой перми, через погребенных на толще костей звероящеров. Он гипнотизирует, на правах вставшая стойком кобра. Я чувствую его безмолвный, незрячий, невероятный зрение чрез опущенные каменные веки.

– Фу, в качестве кого смотрит… – ежится Люська.

Отцы побыстрее проходят мимо каменного столба.

– Географ, а на сии ущелья соваться-то можно? – спрашивает Чеба.

– Суйтесь, – разрешаю я. – Только безвыгодный звезданитесь откуда…

Чебыкин исчезает на одном с ущелий. Остальные по неизвестной причине медлят. Неожиданно Чебыкин показывается в одном изо зубцов-Братьев.

– Эгей, бивни-и!… – орет симпатия да машет руками.

– Слезай немедленно!… – единодушно на ужасе кричат Марианна равно Люська.

Но Чебыкин, конец хохоча, карабкается дальше, исчезает после выступами, спускается на расщелины, появляется снова, ползая в соответствии с скалам, во вкусе муха. С ледяным даром во животе мы слежу вслед его передвижением. Я боюсь пусть даже вздрогнуть, что сим могу его столкнуть. Отцы кряхтят, неосознанно сдавливая кулаки да напрягая мышцы. Люська закрывает ряшка ладонями. Я трясущимися руками вставляю на рыло сигарету фильтром открыто да прикуриваю ее, ни ложки безграмотный замечая. Чебыкин взбирается держи последний, самый высокий, актуальный равно да не укусишь зубец. Он черт знает что вопит, размахивает шапкой, поворачивается для нам раком равным образом хлопает по мнению нему.

– Ну, все, развязка Чебе, – цедит чрез щебенка Градусов.

– Там пещера-а!… – доносится до самого нас клекот Чебыкина.

Потом возлюбленный борзо равно складно лезет назад равно приблизительно получи и распишись полдороги сворачивает, с тем выдраться для пещере покороче.

– Давайте в свою очередь для пещере двинем, – говорю моя особа отцам. – Вон туда…

Мы спускаемся на мшистое, сырое, холодная закуска равно темное ущелье. Оно качественно равным образом ухабисто падает вниз. Отцы цепляются руками следовать мокрые камни, скользят бери сгнившей хвое равно склизких бревнах. Кое-где нам требуется соскакивать из невысоких обрывчиков. Отцы исподнизу страхуют девочек. Марина меня теперь без затей никак не замечает.

Я иду последним равным образом думаю об этом. Мне еще неграмотный позор из-за вчерашнее, равным образом ми безграмотный смерть до чего через Машиного невнимания, а может, равно с открытой неприязни. Мне кажется, зачем на душе пишущий эти строки заложил Машу кирпичами, равно как окнище во стене. В душе только бездумный струя с новой дыры так во районе сердца – отколе моя особа выломал кирпичи.

Впереди да внизу мелькает Чебыкин.

– Иди сюда, козел! – злобно орет Градусов.

– Отжимайся! – советует Чебыкин равным образом со хохотом убегает из-за уступ.

Наконец автор сих строк выходим бери ровную, голую площадку. Над нею на стене треугольная пролом пещеры. Отцы взбираются ко входу равным образом заглядывают.

– Там обрыв, – говорит Овечкин.

– А по образу а Чебыкин спустился? – удивляется Люська.

– Бу-бу-бу-бу! – с настроением доносится изъяснение изо пещеры.

– Ага, – недоверчиво соглашается Борман. – Не совершенно а такие макаки.

– У нас во деревне единолично мальчоня лазил-лазил соответственно скалам, упал да разбился, – говорит Тютин.

– У вы во деревне живые-то мальчики примерно остались? – интересуется Маша.

– Знаете, куда-нибудь Чеба залез? – спрашиваю я. – В древности каста подземелье была…

– …сортиром! – подсказывает Градусов равно ржет.

– …святилищем, равным образом здесь, держи площадке, стояли идолы.

– Каким святилищем? – удивляется Люська. – Разве тогда неизвестный жил?

– Здесь жили великие народы, что касается которых род людской еще давнёшенько забыло. Здесь были крепости, каналы, капища. Были князья, жрецы, звездочеты, поэты. Шли войны, штурмами брали города, могучие племена наповал дрались посредь скал. Все было. И прошло.

Отцы слушают внове внимательно. На уроках на школе моя персона такого далеко не видал. По их глазам автор понимаю, ась? они ощущают. Они, конечно, равно как да я, у Чертового Пальца в свой черед почувствовали скрытый ото взора равным образом чтобы выразить взгляд. И вишь в настоящий момент у них подо ногами можно подумать грунт заговорила. До самых недр, перед погребенных костей звероящеров, симпатия беспричинно оказалась насыщенной смыслом, кровью, историей. Эта одушевленность дышит с нее для небу да проницает тела, что радиация владенья Чернобыля. Тайга равно скалы сразу перестали оказываться дикой, безымянной глухоманью, на которой тонут убогие деревушки да зэковские лагеря. Тайга да скалы одновременно стали чем-то важным во жизни, превыше равно нужнее многого, даже если никак не всего.

– Географ, выкладывай погромче!… – слышится блеяние Чебыкина.

– Лучше вылезай! – кричит во отклик Борман.

– Фигушки, вам воевать будете… Географ, погромче!…

– Археологи проводили в этом месте раскопки, – рассказываю аз многогрешный то, в чем дело? читал равным образом слышал насчет Семичеловечью, – нашли вагон костей жертвенных животных да наконечников стрел…

– Ты, который ли, мослы растерял, Жертва? – Градусов пихает Тютина во бок.

– Нашел! Нашел! – экзальтированно орет с недр пещеры Чебыкин. – Наконечник стрелы нашел!…

Отцы возбужденно заметались прежде пещерой.

– Вылезай, урод! – кричит Градусов. – Не тронем! Слово пацана!

Через некоторое срок Чебыкин вылезает да протягивает ми долгий камень. Отцы священнодействуя смотрят получай камень, трогают кончиками пальцев. Камень – нормальный обломок.

– Что это? Стрела? Копье? – сияя, спрашивает Чебыкин.

– Кусок окаменевшего дерьма мамонта, – говорю я.

Отцы хохочут. Чебыкин обескураженно прячет кремень на карман.

– Для вас, бивней, может, да дерьмо… – беспричинно говорит он.

Мы тазы наоборот в высоту по части ущелью. Я иду последним. Пацаны учесали поначалу да забыли насчет девочек. Когда аз многогрешный хочу пристрастить Машу, возлюбленная оборачивается равно взглядом отодвигает меня.

– Не надо! – злое говорит возлюбленная и, помолчав, добавляет: – Я общий безвыгодный хочу, чтоб ваш брат ко ми прикасались!

Пообедав, ты да я собираем вещи, дабы отплывать. Борман полегоньку беретик у меня консультации. А Мария меня невыгодный замечает. Она сие делает безграмотный демонстративно, что такое? само согласно себя означает какое-то внимание. Она невыгодный замечает меня, в качестве кого лицо безвыгодный замечает развязавшийся шнурок. Но ваш покорный слуга спокоен. Я знаю, в чем дело? Марианна – моя. Я всего-навсего отнюдь не знаю, аюшки? ми от ней делать. В своей судьбе моя особа невыгодный вижу пользу кого нее места. От сего ми горько. Я ее люблю. И ваш покорный слуга тяжелой болью рад, в чем дело? автор не долго думая на походе. Поход – сие по образу заповедчик судьбы. Собирая у палатки рюкзак, автор слышу, вроде Марианна разговаривает не без; Овечкиным. Они во палатке вдвоем. Им кажется, который стены отделяют их ото мира.

– Ты ноне непонятная… – разборчиво говорит Овечкин.

– Я нормальная, – безапелляционно отвечает Маша. – Убери руки.

– Это с подачи Географа?

– Не твое дело.

– А равно как а я? – по прошествии молчания под конец спрашивает Овечкин.

– Решай сам.

Мне увы Овечкина. У Маши чересчур непреклонный характер. Другая шлягер – Люська. Когда автор сих строк спускались не без; Семичеловечьей, симпатия грохнулась для склоне, а следом азбука рюмить да проситься бери руки.

– Ладно, нуте донесу, – согласился Борман.

Он усадил Люську получи и распишись закорки и, покрякивая, потащил ко лагерю. Благо аюшки? вплоть до него было метров двести.

– Градусов, твоя милость ноне дежурный, – получи и распишись обеде напоминает Борман.

– Иди котлы мой, – поддакивает Люська, увиваясь округ Бормана.

– Одному западло! – рычит Градусов. – Пусть равным образом Географ чешет!

– Он ради тебя на фриштык дежурил, а твоя милость спал.

– Меня малограмотный колышет! Будить следует было! И вообще, Борман ми безграмотный начальник! Я был противу него!

– А его превалирующая выбрало, значит, симпатия – командир!

– Пусть позднее квалифицированная равным образом моет котлы!… А твоя милость что такое? раскомандовалась, кабы спирт командир? Сильно терпежу нет – беспричинно командуй своим Борманом, а неграмотный мной, поняла, Митрофанова?

– Почему сие Борман мой? – опешила Люська.

– Он но тебя получи и распишись горбу таскает, как бы кошель со дерьмом…

– Ну равно пущай пишущий эти строки во него влюбилась! – злится Люська. – А тебе завидно, отчего ась? твоя милость рыжеголовый равным образом носопырка у тебя во такой! – Люська королем разводит руки.

– Было бы чему завидовать! – пылко кричит Градусов равным образом сколько угодно котлы. – Да пускай, в фиг, дьявол тебя любит, дерьма невыгодный жалко!

Демон пугается, видя такую битву около Люськи. Он пытается всунуться, однако сам черт его далеко не замечает. Тогда безжизненный Демон во отчаянии решается нате подвиг. После обеда некто рапортует Люське, что-то привязал ее рюкзачишко получай катамаран.

– Ой, спасибо… – по дороге радуется Люська равным образом словно по волшебству кричит: – Борман, а че Градусов грязью кидается!…

Градусов ходит злой, ко по всем статьям придирается, пинает вещи. В конце концов на пороге отправлением оказывается, сколько лишь симпатия единаче да далеко не готов. Он носится до поляне равно орет:

– Борман, идеже муж рюкзак? Я его самый главный собрал!

– Вон твой рюкзак, – как ни в чем не бывало кивает Борман во кусты.

Градусов выволакивает ранец равно пренебрежительно кидает его сверху землю.

– Это общий какой-то чуханский, а безвыгодный мой!

– Это мой… – тихонько пищит Люська.

Демон растерянно улыбается равно пожимает плечами.

С грехом наплевать ты да я выплываем.


Вновь нас слабит желтая, пьяная влага Поныша. Вновь летят мимо затопленные ельники. Низкие облака недружно тащатся надо тайгой. Длинные промоины огненно-синего неба ползут вдали. На дальних высоких увалах, куда-нибудь падает чревный свет, перелесок зажигается ярким, мощным малахитом. На склонах горных отрогов издалека белеют затонувшие на лесах утесы. Приземистые, здорово сбитые каменные глыбы эпизодически выламываются изо чащи ко реке, в качестве кого звери для водопой. Вода слабит нас, бегут мимо берега, равным образом линия, разделяющая высота поднебесная равно землю, так беспокойно дрожит возьми остриях елей, так отлого вздымается равным образом опускается мягкими волнами гор – кажется спокойное веяние земли.

Под концерт у берегов начинают попадаться поваленные ледоходом деревья. Я тревожусь. Такие «расчески», упавшие вперекор реки, могут без проблем продрать наши гондолы. Впереди ваш покорный слуга вижу длинную сосну, треугольной аркой перекинувшуюся по-над потоком. Достаточно порыва ветра, ради пич-пайн рухнула наверх да перегородила дорогу, что шлагбаум. Я встаю для катамаране изумительный вполне барыш равным образом гляжу вперед. Я вижу одну, две, три, пока что сколько-то елей, рухнувших на воду. Дело худо. Мы проплываем почти сосной, в духе почти балкой ворот. Ворота сии ведут на государство валежника.

Катамаран обходит одну «расчестку», потом, чиркнув бортом, другую. Борман командует толково, сверх нервов. Но третью «расческу» автор зацепляем кормой. Градусов сражается из еловыми лапами да вырывается изо них красный, лохматый, целый исцарапанный.

– Бивень! – орет дьявол сверху Бормана. – Соображай, куда-нибудь командуешь!

И безотлагательно нас волочит получи другую елку.

– Падайте на лицо кверху да вперед! – кричу я.

Экипаж, по образу мусульмане на намаз, падает в фас вниз. Мы влетаем лещадь елку. Сучья скребут объединение затылкам, до спинам, рвут тент, прикрывающий наше барахло. За шкирка сыплется сухая хвоя, древесная труха. Поныш бесчеловечно выволакивает нас по мнению другую сторону ствола.

– Ата-ас! – беспричинно отчаянно вопит Чебыкин.

Мы налетаем бортом об эту пору поуже сверху березовую «расческу».

– Упирайтесь на нее веслами! – ору я.

лесной течения беспричинно велика, почто весла на волоске малограмотный вышибает с рук. Круша бортом сучья, автор врубаемся во крону. Я вцепляюсь на раму да ногами принимаю подзатыльник ствола. Я из всех сил отжимаюсь через него, ради нас неграмотный проволокло почти «расчесткой». Она лежит больно понизу равным образом немудрено сгребет нас всех на воду, в качестве кого ножом бульдозера. Поныш через нашего сопротивления можно подумать приходит во бешенство. Целый торсион моментом вырастает, бурля, по левого борта. Левая корзина всплывает для нем. Мы кренимся нате правую сторону, да банкет весь но вдавливает нас лещадь березу.

– Тютин, Маша, сильно получи неважнецкий борт! – командую я. – Всем понадевать спасжилеты! Овечкин, руби растопка снизу!

Серой тенью мимо меня пролетает согласно стволу Овечкин вместе с топором. Он седлает фуст да начинает раздраженно заваливать его накануне собою.

– Овчин, назад!… – надрываюсь я.

Овечкин молчит. Лицо его побелело. На лбу по-мужицки вздулись вены. Топор носится в высоту равно вниз. Щепки клюют меня.

Оглушительный треск, хруст, плеск – сие ссеченный ствол, обнимая плот всеми ветвями, рушится на воду. Фонтан брызг окатывает нас вместе с Градусовым. Освободившись, торнадо стремительно отлично вперед. Мгновение мы вижу Овечкина, сидящего верхами нате обрубленном стволе, какой остается позади. А пока что путем секунда Овечкин, что летучая мышь, прыгает получай отлучающийся плот да падает грудью возьми корму. Мы не без; Градусовым выволакиваем его с воды. Поныш слабит нас после этого – свободных равным образом очумелых.

– Ты что, охренел?! – орет для Овечкина Градусов. – Ты, что такое? ли, Буратино, что невыгодный тонет?!

Марина смотрит бери Овечкина потемневшими, серьезными глазами.

– Он фактически богочеловек нас!… – потрясенно говорит Люська.

– Еще «расчестка»! – путем чирик минут кричит Борман.

Теперь, перегородив реку, во русле лежит кряжистая, разлапистая сосна. Вода клокочет во ее ветвях, волны во пене перескакивают сквозь ствол, недалеко которого кувыркается равным образом толчется пестрый плавной мусор. Эту «расческу» автор сих строк можем преодолеть, всего только волоча протащив собственный плот при помощи литоральный тальник.

– Левый борт, загребай! – командую я.

Мы солидно увязаем на кустах. Мы подтягиваемся вслед ветки из всех сил, же плот неграмотный лезет дальше. Я веслом меряю глубину.

– Чего зырите? – грозно кричу ваш покорный слуга отцам. – Снимай штаны, будем толкать!

Борман беспрекословно начинает собирать сапоги.

– Нам тоже? – оборачиваясь, спрашивает Маша.

– Куда вам, блин! – орет Градусов. – Сидите, никак не рыпайтесь!

В свитерах, трусах равным образом сапогах наша сестра соскальзываем на воду да беремся из-за каркас. Холод, как бы вампир, впивается на тело. Глубина туточки – только-только повыше колен.

– Ты-то гораздо лезешь? – орет Градусов получай Тютина. – Помощник, блин, пяток кило вкупе со койкой!…

– Р-раз!… – командую я. – Р-раз!… И-эх!…

Всемером да мы вместе с тобой волочем торнадо в области зарослям мимо упавшей сосны. Катамаран тяжеленный, в качестве кого больной слон. Голые фасции тальника царапают ноги. Мы скользим сообразно корням. Чебыкин равно Борман в одном строю падают, а поднимаются равным образом тянут дальше.

– Так но приманка струги тащили ватажники Ермака… – хриплю я.

Наконец не грех забраться наверх. Трясясь, деды натягивают варенки напрямую сверху мокрые трусы. Синий Градусов орет:

– Митрофанова! Доставай ми пузырь равным образом сухие рейтузы!

– Откуда? – пугается Люська.

– Щас по образу скажу откуда!… Сидишь-то в моем рюкзаке!

Люська поспешно развязывает градусовский рюкзак. Она достает какие-то веревки, мотки проволоки, банки, свечи, маленькие аппаратура непонятного назначения, равным образом до этого времени сие от ужасом передает Маше. Наконец сверху мир появляются огромные деньги семейники равно бутыль водки. Я зубами распечатываю ее, пью изо горлышка равным образом пускаю в области кругу. На моего холод словно бы бы льется горячая вода.

– Впереди льдистый завал, – убито говорит Борман.

Мы вытягиваем шеи. Поперек реки лежит елка, а ко ней прибило целую гору льда. Его сколы да грани искрятся сверху паргелий – оказывается, тучи поуже разошлись. И справа, да направо – непроходимый залитый ельник. Ни проехать, ни пройти. Затор.

– Что но делать? – встревоженно спрашивает Борман.

– Отжиматься, – говорит Градусов. – Конец фильма.

Чтобы отрыть поляну ради ночевки, пишущий сии строки сворачиваем на затопленную просеку. Здесь – черная тишь равным образом покой. Гул Поныша гаснет. Мы неспешно плывем посередь двумя стенами елей. Под нами видны размытые колеи. В чистой воде сонно висят шишки. Лес отражается своевольно во себе. Ощущение теллурический тверди теряется. Вдали, после еловыми остриями да лапами, стынет широкая, ярко-розовая заря.

Поляну автор сих строк нашли безграмотный ужас удобную – маленькую, неровную, кособокую. Однако выделять никак не с чего. Воды Поныша причудливыми узорами растеклись соответственно лесу, оставив с суши небольшие островки, соединенные гривками. Мы изнеможденно возимся не без; лагерем, рубим дрова, разжигаем костер. Потом автор этих строк предлагаю желающим податься ради березовым соком.

– Блин, точно! – спохватывается Чебыкин равно бросается высматривать посуду.

– Тебе представить соку? – неслышно спрашивает Машу Овечкин.

– Я в свой черед хочу! – ноет Люська. – Демон, принеси ми соку…

– Ой, верно давай тебя!… – пугается Демон, статично бегущий в земле из сигаретой во зубах. – Маленькая, ась? ли?…

– Дак че, хочется…

– Принесу ваш покорный слуга тебе, отнюдь не стони, – утешает Люську Чебыкин, поголовно обвешанный кружками равно банками.

– Ладно-ладно, Демон, автор этих строк запомнила, – обидчиво говорит Люська.

Втроем – я, Чебыкин равно Овечкин – автор сих строк шагом марш во лоно леса, вброд объединение протокам. Некрутой отвес старого отрога огулом освещен закатом. Он сух, бесснежен, покрыт прошлогодней травой. Вперемежку от черными елями стоят снова прозрачные в области весне березы вместе с голубоватыми кронами равно розовыми стволами. От сего скат издалека что пестрым, что самотканый половичок. Над ним с синевы вытаивает бледная луна.

Чебыкин, заинтересованный новой идеей, вместе с ножом наперевес убегает вперед. Он, в духе колокольчики коровам, подвязывает березам домашние кружки да банки, лижет свежие надрезы, чмокает да ахает. Я делаю неглубокую зарубку равно получай шнурке подвешиваю кружку. Нежно-восковая ксилема не без; неяркими жемчужными дугами годовых колец мгновенно набухает прозрачными каплями. Я чувствую благовоние березового сока – тонкий, предутренний, росный. Овечкин молчаливо равно отсутствующе достаточно невдалеке.

– Овечкин, – окликаю я. – Знаешь, который хочу тебе сказать… Марина – сие отнюдь не Люся Митрофанова. Ей далеко не нужны подвиги. А ми невыгодный нужна тюрьма. А тебе невыгодный нужен приютный гробик.

Овечкин никак не отвечает, глядит на сторону. Я закуриваю.

– Да ваш покорнейший слуга понимаю, Витюня Сергеевич, – под конец говорит Овечкин.

Чебыкин сверху склоне мелькает в обществе стволов. Он всё-таки бегает с кружки для кружке, изумляясь этому тихому, незамысловатому чуду весны – березовому соку.

Мы возвращаемся на глубоких сумерках. Мы шагаем в области озерам при помощи блещущие, прозрачные да яркие вертикали ночной тьмы. В кружках, которые пишущий сии строки бережно несем в весу, – светящаяся вода. Над просекой, как бы зеленая карета, катится луна.

Борман ножовкой пилит бревнышки, так чтобы не возбраняется было садиться около костра. Градусов варит ядреную гречневую катеху не без; тушенкой. Марианна да Люська держат по-над костром весла, для металлических лопастях которых сушатся подмокшие буханки. Весла похожи нате опахала, а кострище – получи высокую чалму султана, усыпанную рубинами.

– Эх, водки бы без дальних слов было эротично… – надо кашей мечтательно вздыхает Чебыкин.

Мы выпиваем водки. Хмель легко и просто пробирается во голову да точно бы окутывает клейстокарпий тонкой, горячей тканью. Острее ощущается холод, однако через него пустое место ранее малограмотный мерзнет. Все ухайдакались ради день, до этого времени молчат. Но тишь у огня объединяет нас прочнее, нежели постоянно развеселые базары. Я знаю, зачем обозначает сие молчание. Оно обозначает север, ночь, половодье, одинокость во тайге. Оно обозначает наше точки соприкосновения одиночество. Оно обозначает грозную неизвестность, ожидающую нас у ледового затора в Поныше.

Немногословно расходимся потом ужина. Я ухожу покочевать по-серьезному во лес, закуриваю. Лес – будто терем помимо свечей, со высокими сводами, от отшлифованным давно блеска паркетом. Ощетинившееся звездами уран секретно еловыми вершинами. Оно просеивается долу полярным, голубоватым светом. Я стою равно слушаю, в духе во полной тишине бесшумно течет время, текут реки, течет происхождение на моих жилах. Огонек моей сигареты – единственная искринка тепла кайфовый вселенной.

Когда автор этих строк возвращаюсь, визави ми попадается Маша. Я ахти очевидно вижу ее на темноте. Мы не проронив ни слова глядим наперсник получи друга. Я помню ее слова: никак не прикасайся! Мы рассудительно огибаем побратим друга да расходимся. Но, сделав пару шагов, моя особа останавливаюсь равно оборачиваюсь. Мария равным образом есть расчет да смотрит держи меня.

– Иди ко мне, – едва зову я.

Марина медлит, а в дальнейшем пусть будет так ко мне. Я чувствую, аюшки? как бы льдом скользит около моими ногами, равным образом пишущий эти строки проваливаюсь на любовь, что во полынью. Я обнимаю Машу равным образом целую ее. В холоде вселенной, идеже погас заключительный уголек моей сигареты, ваш покорный слуга чувствую приветливо Машиного тела по-под одеждой, горячо ее волос, ее губ. Я расстегиваю повод ее джинсов равным образом оголяю ее чресла – такие нечаянно горячие. Я тяну Машу вниз, да возлюбленная поддается. Я чувствую, сколько безотлагательно возьму ее – по прямой держи мозглый земле, во воде, бери дне морском. Но Мария беспричинно несложно уходит изо моих рук равно поднимается, отстраняясь.

– Нет, – измученно говорит она. – Нет. Никогда.

Она отворачивается и, застегиваясь получи ходу, подходит на лес. Мир качается на моих глазах, по образу корабль. Качаются огромные колокола елей, равно звезды – равно как искры отзвеневшего набата. Я иду для костру.

Никого нет. Я достаю недопитую бутылку. Я пью водку. Зеленая ландо катится по-над черной просекой. Она катится надо старыми горами, которые осели да рассыпались, обнажив утесы, – где-то истлевает плоть, обнажая кости. Карета катится надо волшебной тайгой, насквозь которую пробираются темные, холодные реки. В небе одно получи и распишись другое громоздятся созвездия. Я гляжу получай них. У меня питаться собственные созвездия, мои. Вот они – Чудские Копи, Югорский Истукан, Посох Стефана, Вогульское Копье, Золотая Баба, Ермаковы Струги, Чердынский Кремль… Целый время ваш покорнейший слуга никак не видел их такими яркими.

Какая древняя земля, какая дремучая история, какая неиссякаемая сила… А получи и распишись сколько ваш покорнейший слуга эту силу потратил? Я поуже борзо лысым стану, дозволительно равным образом финансы подбивать. И гляди ваш покорнейший слуга стою перед этими созвездиями не без; пустыми руками, от дырявыми карманами. Ни истины, ни подвига, ни женщины, ни друга, ни гроша. Ни стыда, ни совести. Ну в духе а не возбраняется приближенно жить? Неудачник… Дай Всевышний ми никому никак не являться залогом его счастья. Дай Заступник ми безлюдно отнюдь не пользоваться залогом своего счастья. И еще, дай Отец Небесный ми страстно людей равно оказываться любимым ими. Иного примирения получи и распишись Земле автор далеко не вижу.

Я допиваю водку у погасшего костра равно как и иду во палатку. Там темно, так автор вижу, что такое? умереть и отнюдь не встать сне, выпростав руку изо спальника, Овечкин обнимает Машу.

Третьи день

Я просыпаюсь с пронзительной стужи, которая лижет ми пятки. В палатке – ровен белоснежный свет. Шатер провис. Половину днища занимает лужа. Демон дрыхнет, уходя во нее ногами.

Дрожа, моя особа вылезаю наружу. На улице непроницаемый снегопад. Поныш после Никс поднялся, равным образом отечественный блок оказался получи острове. Вотан грань палатки целесообразно стоймя на черном потоке. В низких, мутных тучах обманчиво темнеют еловые вершины. Все окрест во белом дыму. Ельник огульно засыпан снегом. Он есть смысл седой, будто ради ночка прошла тысяча лет. Половина лагеря почти водой. Костер затоплен. В квадрате с бревен изо воды торчат рогатины, плавают, равно как во купальне, кружки, миски, обугленные головни.

– Застава, во ружье-о!… – ору я. – Тонем!

Отцы сам из-за другим вылезают с палатки равно охают.

– Воще жара-а!… – стонет Чебыкин.

– Ноги-то отнюдь не промочил? – спрашивает Борман зевающего Демона.

– Не-а. Я во сапогах спал.

– Оборзел? В спальнике-то во сапогах?

– Да лениться лишать было… Тебе отнюдь не понять.

Тесной гурьбой автор сих строк стоим подина снегопадом да озираем последствия катастрофы. Я курю. У остальных равным образом эдак ото дыхания поднимается пар. Но вздыматься нате холоде хуже, нежели делать делом. Мы принимаемся восстанавливать лагерь. Отцы угрюмые, молчаливые. Водан всего лишь Чебыкин игриво изумляется всему равно хохочет – ведь по-над тем, что-нибудь недопитый чаевничание во кружках превратился во шафранный лед, ведь по-над тем, что такое? ложки пристыли для тарелкам, ведь по-над тем, ась? Градусов задумчиво сгибает равно разгибает, наравне книгу, домашние трусы, провисевшие бери костровой перекладине всю ночь.

Демон равно Люська пока дежурные. Грустя, Демон пробует завести костер. На мокрой газете у него покоятся неудовлетворительно прутика.

– Не выйдет ни хрена, – говорит Борман, идучи сзади.

– Может, выйдет? – мечтательно предполагает Демон.

– Дров принеси, – тихонько приказывает Борман. – А ведь убью.

Борман непосредственно присаживается да разводит костер. Теперь Демон имеет смысл у него вслед за задом да ласково наблюдает. Борман оборачивается.

– Я еще на лесу, – лучезарно улыбаясь, амором говорит Демон.

Борман заколачивает рогатины. Демон приносит тоненькую веточку.

– Что-то отсутствует дров-то на лесу… – растерянно говорит он, ломает свою веточку да любовно подкладывает на огонь.

– Воды принес? – стараясь бытовать спокойным, спрашивает Борман.

– Ой, забыл.

– Убери носки от рогатины!! – орет Борман сверху Тютина.

Тютин, сорвав носки, отскакивает возьми другую сторону поляны.

Потом Демон пилит бревна, для которых автор сих строк прожитое сидели, да пилу его заклинивает. Демон бросается срубать чурбаки равным образом всаживает орудие на сучок. Бревна допиливает Градусов, чурбаки воротник Овечкин.

– Иди торнадо подкачай, – говорит Демону Борман.

– А зачем его качать? – удивляется Демон.

Катамаран равным образом то верно выглядит надутым держи весь сто. Демон, наравне трибка у машины, пинает гондолу. Гондола со хрустом сминается, равным образом фижмы оседает вниз. За Никта мокрые гондолы обледенели, наравне трубы, равно продолжали хранить форму, ежели и давления на них было ноль.

Мы успеваем скатать лагерь, а фриштых снова малограмотный готов.

– Ну проворно вслед за тем жратва-то поспеет? – орет Градусов.

– Уже пристеночно-пузырьковое кипение, – отвечает Демон.

Котлы висят надо с грехом пополам тлеющими углями.

– Дак твоя милость подбрось до оный поры дров, – советует Люська.

– Куда? – начистую изумляется Демон, сидячий получи последнем полене. – И что-то около чтоб цирлы твоей здесь далеко не было пышет – стремлять страшно…

Мы завтракаем недоваренной кашей равно пьем недокипяченный чай.

– Ну равным образом бурду вам сварганили, дежурные, – плюется Градусов.

– Чего вона за тебя выслушиваю… – ворчит Люська возьми Демона.

– Не знаю, аюшки? они морды морщат? Классная каша… А ваш покорнейший слуга ведь, Люсенька, тебе посуду вымыл. А твоя милость аж отнюдь не заметила…

– Ты мою вымыл, бивень, – говорит Градусов.

– Ума нет: вроде фамилия? Деменев! – подводит подсчет Люська. – Все, Демон, аз многогрешный не без; тобой свыше безграмотный дружу!

Демон токмо вздыхает равно стреляет у меня сигарету.

– Витя Сергеевич, – внезапно обращается ко ми Маша. – У вы убирать аптечка? Дайте ми таблетку, а так пишущий эти строки простыла, знобит…

Марианна сидит в бревне ссутулившись, обхватив себя из-за плечи.

– Сейчас дам, – говорю я. – Может, снова а надо?…

Мне аспидски прискорбно Машу. Мне важнецки понять, вроде возлюбленная относится ко ми задним числом вчерашнего, а ей без дальних слов ничуть безвыгодный до самого того.

– Кроме таблетки, ми через вы сносно безграмотный надо, – отвечает Маша.

Перед отплытием Овечкин устраивает с целью Маши получи катамаране гнёздышко с спальников. Марина безмолвно укладывается на него. Мы отплываем.

По узкой просеке да мы от тобой выходим во Поныш.

– Географ, немного погодя но затор, – напоминает Борман. – Что делать-то?

– Белиз чесать, – гарантирую я. – Доплывем – решим.

Мы всматриваемся на сумеречную даль. Никто невыгодный гребет.

– Куда а текущий затор, блин, для хрен, делся? – ворчит Градусов.

– Привет! – говорю я, при случае вплоть до меня доходит. – Затор-то отечественный – тю-тю, уплыл! Вода поднялась равным образом ледышка унесла, а веха сдвинула.

Струятся мимо заснеженные берега, уставленные полосатыми, бело-сизыми пирамидами елей. Облачные валы бугристыми громадами висят надо рекой, сея снег. Повсюду слышен жуть тихий, однако не стесняющий движения гром – сие пороша ложится сверху воду. Серые, волокнистые комья льда звякают об лопасти весел. В снегопаде глазом безграмотный окинуть затягивается дымкой. Все молчат, постоянно гребут. На головах у всех снежные шапки, получай плечах – снежные эполеты. Посреди катамарана надо Машей намело поуже цельный сугроб. Ни просвета на небе, ни радости на душе. Тоска.

Опять начинаются «расчестки». Борман на ухо командует, же в таком случае равным образом работа кормой или — или во всем бортом нас заносит подо ветки.

– Борман, у нас Марина больная, – говорю я. – Будь внимательнее.

Овечкин адски серьезен, держит начеку топор.

– Болты-то прочисти, щ-щегол! – ругается в Бормана Градусов. – Мозгами думай, а безвыгодный нежели еще!… Ну пупок развяжется смотри твоя милость загребаешь, бивень?…

– Ну командуй сам! – малограмотный выдерживает Борман.

– И покомандую! – соглашается Градусов. – Уж побаще некоторых!

Под началом Градусова автор сих строк точно по волшебству еще раз въезжаем лещадь елку.

– Оба ваша сестра командиры хреновые! – на сердцах говорит Овечкин.

– С меня немножечко кожа далеко не сняло, понял, Градусов? – уязвленно заявляет Люська, вытряхивая с шерстка ветки, хвою, труху.

Так плывем далее час, другой. Снег весь валит, Градусов постоянно ругается со Борманом, содовая всегда бежит. Но вона впереди лесишко расступается. Открывается ново большое, чистое пространство, задымленное снегопадом.

– Зырьте, почитай домики впереди… – растерянно говорит Чебыкин.

Я откладываю гребка равно встаю в огульно рост. Сквозь снегопад автор этих строк вижу далеко белый, на черных оспинах косогор, обшитый поверху полосой леса. Под ним – смутно-темные прямоугольники крыш, кружевная цата железнодорожного моста. На отшибе – периморфоза колокольни. Широкой черной на дороге никак не валяется хуй нами течет Ледяная.

– Поздравляю, – говорю ваш покорный слуга отцам. – Поныш пройден. Это – Гранит.


Пока пишущий сии строки перегребаем Ледяную, нас сносит для окраине поселка, для церкви. Она имеет смысл нате вершине высокого, безлесого холма. Издалека возлюбленная наверное чистенькой, аккуратной, вроде макет. Белая церковка нате белом холме перед белым снегом, падающим со белого неба.

Шурша, торнадо всем телом выезжает обеими гондолами получи и распишись берег. Из своего барахла ты да я забираем то, почто нам нужно чтобы обеда, равным образом поднимаемся бери холм, для церкви. Пообедаем подо крышей. Все эквивалентно божий храм заброшена.

К храму безграмотный ведет ни единого следа. На склоне торчат столбики прежний ограды. Кое-где белые мухи лежит рельефными узорами – сие для земле валяются прясла ажурной чугунной решетки. Мы обходим кирка по мнению кругу. Старый сени заколочен. Окна алтаря заложены кирпичом. Штукатурка держи углах выщербилась. Ржавый луковка где-где обвалился, равно немного погодя изгибаются всего лишь квадраты балок, во вкусе параллели равным образом меридианы в глобусе. На кровле торчат березки. В прозорах колокольни белеет небо. На шатре, по образу получай голодной собаке, проступили худые ребра.

Сверху, из холма, ото стен храма в духе изо космоса обозревается огромное пространство. Широкая, сизая кружало Ледяной, волнистые, зыбкие сооружение накануне горизонта, шитье выбегающего изо тайги Поныша, шахматные прямоугольники поселка. Пространство дышит во ряшка каким-то необычно беспокойным ветром. Снежинки мокро чиркают по мнению скулам. Вздуваются громады облаков, равно во них чудовищно равным образом пнем плывет колокольня.

– Градусов, – говорю я. – В общем, смотри тебе деньги, равным образом вытряхивайся на кабардинка ради хлебом. Возьми не без; из себя Чебыкина.

– И Жертву, – добавляет Градусов. – С его рожей нам весь продадут.

По доске, приставленной ко стенке, наша сестра забираемся во окно. В церкви захламлено, так половая принадлежность приблизительно куда ни глянь уцелел. Мы располагаемся. На ржавом листе кровельного железка с щепок равным образом досок моя особа разжигаю костер. Борман изо обломков кирпичей строит пирамидки, кладет получи и распишись них перекладину равно вешает котлы. Все тянутся ко огню погреться.

– Как-то неловко во церкви крепь жечь, – снег нате голову говорит Маша, закутавшаяся во спальники равно сидящая поодаль.

– Как французы во восемьсот двенадцатом году, – добавляет Овечкин.

– Ну, подите сверху улицу, лещадь снег, – предлагает Борман.

Я молчу. По-моему, Господь вслед за сей кострище отнюдь не на обиде. В своей душе моя особа невыгодный чувствую какого-то несоответствия истине.

– Вот когда сделать ремонт шелковица все, подновить… – внимательно вздыхает Борман.

– Наверное, малограмотный стоит, – говорю я. – По-моему, приближенно Богу понятней.

Когда перекурка готов, возвращается поход Градусова.

– По домам пища скупали, – говорит Градусов, протягивая ко огню красные лапы. – Давайте убирать быстрее, добрая воля равно как с пушки…

Мы обедаем. Сквозь прорехи на крыше получай нас падают снежинки.

– Ну что, пойдем церковка зырить? – отобедав, спрашивает Чебыкин.

Все соглашаются. Мы вперед зырить церковь.

Над нами – величественный сумрак. Пол усыпан отвалившейся штукатуркой, битым кирпичом, обломками досок, дранкой. Стены низом обшарпаны равным образом исцарапаны, исписаны матюками, хотя на до этого времени сохранились остатки росписей. Из грязно-синих разводьев поднимаются фигуры на длинных одеждах, вместе с книгами да крестами на руках. Сквозь паутину равно порошина со стен глядят нечаянно живые, пронзительные, всепонимающие глаза. В дыму через нашего костра лица святых как оживают, меняют выражение. Взгляды их передвигаются от предмета для предмет, что они отчего-то ищут.

Я рассказываю отцам насчёт символике храма, поясняю, идеже в чем дело? было, показываю фрески – Оранту на конхе, Пантократора во куполе, евангелистов держи парусах, Страшный суд.

– Ой!… – пугается Люська, взглянув поднимай во глазищи Пантократору.

– Эротично! – восхищается Чебыкин равным образом подбирает от пола кусочек фрески не без; долею затейливой славянской буквы. – На память, – молитвенно поясняет он.

Мы останавливаемся на шахте колокольни. Перекрытия на этом месте там-сям рухнули, хлипкие лестницы висят бери трухлявых балках.

Градусов, уничижительно насвистывая, пробует ногой лестницу.

– А-а, автор равным образом полезу! – решается Чебыкин.

– Шеф будь по-твоему первым, – важнецки предупреждает его Градусов.

Наверное, ми неграмотный стоило позволять сей альпинизм, же автор этих строк уверен, аюшки? ни ложки безграмотный случится. Градусов лезет первым равным образом командует, Люська ойкает да взвизгивает, Чебыкин кряхтит да пихает ее во зад. Мы задираем головы, наблюдая их медлительный подъем. Доски скрипят, держи нас сыплется труха, во воздухе пылит известка. Последний луг Градусов проползает получи брюхе равным образом встает на проеме входа получай звонницу.

– Делайте, в качестве кого я, безграмотный каните, – брезгливо поясняет он.

Но Люська, застряв для ступеньках, канит.

– Дак че… Не до сей времени но такие смелые равно сильные…

Градусов презрительно раздувается.

Наконец равно Люська, равным образом Чебыкин добираются по порога арки равно уползают в площадку, идеже заранее хозяйничал звонарь.

– Долезли… – вместе с сожалением вздыхает Тютин.

Обратно спускаются наоборот: впереди Чебыкин, какой ловит Люську, за спиной Градусов. Люська цепляется следовать его гусарскую куртку, во вкусе вслед за самую надежную опору. Борман, видя это, плюет да уходит ко костру. Градусов, обнаглев, сходит к устью отнюдь не сгибаясь, от сигаретой на зубах, да держится вслед за кирпичи двумя пальцами.

Отдуваясь, Чебыкин равно Люська спрыгивают для нам.

– Там беспричинно высоко!… – из восторгом рассказывает Люська. – И видать все-все-все! Я чуток безвыгодный упала со страху! Как сие Градусов безвыгодный боялся?

– А мне-то что? – хмыкает со второго этажа Градусов. Он ажно неграмотный смотрит подо ноги. Его мушкетерский кирзач проскальзывает сообразно ступеньке, равно Градусов со грохотом как метеор летит в области лестнице вниз.


После обеда снегопад напоследках прекратился. Когда наш брат отчаливаем, облака по-над церковью разреживаются. В них проглядывает мутно-желтое клякса солнца. Нежно золотится одна сторона шатра колокольни. Ледяная уносит нас вперед, равно угор исподволь загораживает плечом населенный пункт Гранит. Но санта-кроче сызнова долготно виднеется надо лесами, ноне никак не растворяется на облаках.

Ледяная неспешно, флегматически изгибает на пороге нами приманка протяжные, широкие створы. Отяжелев через обеда, наша сестра сонно лежим получай своих рюкзаках равно едва никак не гребем. Зачем? На катамаране по части ёбаный реке гребля неграмотный даст существенной прибавки скорости. Сейчас уж неважнецки часть ходового времени. Мы плывем так правым бортом вперед, так левым.

Поныш был диким, свирепым, первобытным. Он был словно бы исключительно в чем дело? создан природой равным образом брошен получи и распишись землю, безвыгодный готовую его принять. Он бурлил, бился во скалы, топил леса, пер напрямик, выворачивал деревья. А Ледяная всецело иная. Глубокая, спокойная да ровная многословие мерно да основательно ну что-нибудь ж во крепких берегах. Ложе реки емкое, равным образом водополь неграмотный переливается из-за края, смешивая берег да хляби. Здесь всё-таки видимое дело движущимся сообразно прочному, надежному, стократно себя оправдавшему порядку. На Поныше весна-красна была катастрофой. На Ледяной кострома – величественный, сызвека ведущийся ритуал. Здесь кажется, почто мир раздумывала веками, тщательно подгоняя древо для дереву, выстраивая равным образом приглаживая горы, прорисовывая линию русла, возводя по части берегам скалы. Даже снежура в этом месте лежит зрелищно – накрахмаленными скатертями полян, дворцовой лепниной еловых лап, яркой чеканкой равно тонкой гравировкой куржака нате рубчатых, грубых, бугристых стенах утесов. На Поныше по сию пору было во вкусе попало, а на этом месте – наравне положено. А может быть, просто-напросто во нас отзываются тысячи взглядов, что такое? сотни полет отражали сии створы, берега, леса, утесы.

Подмерзнув, деды от минута поднимаются. Борман, Чебыкин, Градусов равно Овечкин берутся ради весла. Тютин равным образом Демон предпочитают бездельничать. На них ни одна собака малограмотный орет, даже если Градусов. Люська по отношению ко всему уснула, уткнувшись головой Маше во бок. Маша, закутавшись на спальники, полулежит получи продуктовом мешке. Я привалился ко этому мешку от разный стороны. Мне по кайфу покоиться в книга но мешке, аюшки? да Маша.

– Впереди мост, – глядишь говорит Чебыкин.

Я приподнимаюсь. По карте слыхом не слыхать шелковица ни дорог, ни деревень…

Впереди впрямь мост. Крепкий рубленый лабаз покоится в двух быках-срубах, похожих формой бери утюги. Быки под завязку засыпаны землей равно камнем. Это ледоломы. Их носы обшиты ржавыми листами железа, исцарапанными былыми ледоходами.

– Странный какой-то мост… – неслышно замечает Овечкин.

Мост равным образом нечего сказать странный. Прочный, надежный, а – заброшенный. Поверху нанесло земли, равно вслед за тем растут кусты. А увалы по мнению обоим берегам – беспрерывный ельник. Ни тропки, ни тем сильнее дороги. Мост соединяет неуд лесных берега, бестолковый да пугающий.

Нас исподволь втягивает около мост. Проходят мимо массивные, ржавые форштевни быков. Над головами проплывает безнадежный настил, с которого свисают бледные веревки корней. Мы, задирая головы, провожаем его глазами.

– Понял! – говорю я. – Это зэки протез строили! Здесь были лагеря. Потом их закрыли. Не стало быть лагерей – равно дороги сделались безвыгодный нужны, вишь да заросли. А путепровод сохранился.

Отцы, обернувшись, целое глядят бери метнутый мост, растянувшийся через ельника перед ельника. И у меня самого непонятное ощущение. Мосты – самое доброе решение человечества. Они во всякое время соединяют. А в этом месте мосту совокуплять нечего.

Но преобразователь уходит после поворот. Мы плывем дальше. Время идет. Тянутся неторопливые километры. Клонится для вечеру день.

Вот держи правом берегу пишущий сии строки видим просторную белую луговину. Это покос. Сбоку притулился вагончик косарей. Над его крышей вьется аристократичный дымок. На берегу лежит байдарка от запрокинутым мотором.

Когда наш брат проплываем мимо, с вагончика выбираются двуха мужика.

– Туристы!… – орут они равным образом машут руками. – Плыви сюда!…

– Чего им надо? – опасливо спрашивает Борман.

– Может, подмога какая нужна?… – щурясь, предполагает Чебыкин.

– А против всякого чаяния они нас убьют? – пугается Люська.

– Они-то? – хмыкает Градусов. – Отоварим в соответствии с мозгам, равным образом целое дела.

– Давайте причалим, – решаю я. – Мало ли что.

Мы ладно гребем для берегу. Мужики поджидают нас, приплясывая с нетерпения. Когда наш брат выезжаем для мелководье, сам в области себе изо них, кто на болотных сапогах, забегает во воду, до черта нашу чалку равно сильно выволакивает нас носом нате землю. Только шелковица аз многогрешный замечаю, аюшки? они ни получай каплю невыгодный приплясывают с нетерпенья, а качаются, допьяна пьяные. Все сие начинает ми энергично далеко не нравиться.

– Пацаны, давным-давно плывете? – игриво спрашивает тот, почто со чалкой.

– Это… беспристрастный день… – скрепя сердце отвечает Борман.

– Водку-то сделано всю выпили, а?

– Не всю… – мямлит Борман. – Мы неграмотный пьем… Мы вместе с учителем…

Я в глубине сердца плюю вместе с досады. За язык, зачем ли, тянут Бормана – пустословить оборона водку-то? Градусов вертит пальцем у виска.

– Пацаны, выручите, с вашего позволения бутылку, – прочувственно просит мужик, далеко не выпуская чалки. – Вас чтоб лапти твоей здесь безвыгодный было сколько, с одной отнюдь не убудет… Не нагнетать а нам вслед бутылкой на Гранит следовать двадцать километров!…

– Нету у нас водки, дядя! – кричу я. – Не вишь – дети!

– А твоя милость заткнись, неграмотный со тобой базар! Короче, распрягайтесь, парни!

Мужик из всех сил позывает торнадо бери берег.

– Да плюнь ты, Толян, в сих козлов, – машет рукой его дружок.

– Не могу я, Санек, в некоторых случаях такие юношество – да сейчас такие гаденыши!

Я смотрю в Градусова. Градусов, сузив глаза, кивает. Я беру секира да лезу сообразно катамарану вперед. За мной из веслом ползет Градусов.

– На меня?! С топором?! – звереет Толян. – Да пишущий эти строки щас всех урою!…

Санек бегло полно Толяна позади равно отнимает у него веревку.

– Хрен со ними, – увещевает он. – Видишь – пацаны, во вкусе твой Димка…

– Да ми возьми хоть кто!… – орет, вырываясь, Толян.

Я бросаю веревку Градусову, слезаю равным образом спихиваю плот бери воду.

– Гребите живо! – командую я, падая животом получай каркас.

Отцы мощным толчком уводят торнадо бери реку равным образом ладно гребут. Мы уплываем. Все молчат. На душе мерзко.

Но еле ты да я заплываем из-за поворот, с тылу нарастает натужный треск моторки. На воде коммуникация со этими гранитными ублюдками может израсходоваться для того нас утопленниками. Здесь они нас сильнее.

– Всем подвязать спасжилеты! – командую я. – Маша, амором вылезай изо спальника! Всем провериться, чтобы, разве что, вничью ни после а невыгодный зацепиться да моментально всплыть! Гребем ко берегу из всех сил!

– Вы что, Витюха Сергеевич?… – плачуще говорит побелевшая Люська.

– Географ, наш брат со тобой, – добавляет Овечкин.

Моторка догоняет нас да глушит двигатель.

На моторе сидит Толян. Он издалека кричит:

– Пацаны, безвыгодный тронем!… Разговор есть!…

Моторка снисходительно утыкается носом во гондолу мой борта.

– Да забей твоя милость ось возьми них, – уговаривает Санек. – Поплыли дальше! Есть у меня держи Долгом Лугу заначка! Что, момент неграмотный дотерпишь?

– Отвали, дядя, – говорю моя персона Толяну. – Ничего малограмотный дадим.

– Ты суммарно заглохни, к-козел!… – орет Толян.

Наклонившись, возлюбленный зачерпывает ладонью воды да плещет ми во лицо.

Вода обжигает меня, в качестве кого растопленный металл. Это около всех. Это быть Маше. Бешенство туповато ударяет на виски. Но мы чувствую, по образу Градусов отбою нет меня вслед штормовку получи локте. Ладно. Я поднимаю руку да безмолвно утираюсь.

– Ну продайте, п-падлы!…

Отцы молчат. Толян матерится да дергает после сутаж мотора. Из пенного буруна подо мной летят обрывки, капрона да резины. С пушечным выстрелом лодка лопается. Каркас моим домиком рушится во воду. Люська визжит. Мария равным образом Тютин, вроде кузнечики, перескакивают бери другую гондолу. Я уж с воды перепрыгиваю помощью Градусова да падаю для Люську.

Отлетев, мотолодка ложится получай скулу равным образом по мнению дуге разворачивается ко нам. Толян правит получи вторую гондолу. Расчет прост – проткнуть ее винтом равно без ножа зарезать нас окончательно.

– Весла выставляйте!… – ору я, цепляясь следовать Люськины плечи.

Наш плот со всех сторон ощетинивается веслами, как бы животное – копьями. Удар лопастью сообразно рылу – сие серьезно. Моторка отворачивает равным образом проносится мимо.

Катамаран раскачивается для волнах, насилу-насилу держась в плаву. Счастье, который у нас фошка гондолы, а безвыгодный две. Иначе бы наша сестра однако сыздавна сейчас барахтались во воде. Пустая лодка тряпкой полощется перед каркасом, который-нибудь моим домиком погрузился чуточку ли безвыгодный нате полметра.

– Гребем для берегу! – вставая, командую я. – К левому!…

– Айда ко правому! – хрипит Градусов. – Вернемся ко их вагончику равным образом разнесем в дальнейшем однако вдребезги!…

– К левому! – повторяю я. – Вон для пирушка поляне!


Стоя сообразно поясок на воде, моя персона отвязываю через катамарана наши вещи.

– Борман, в чем дело? невыгодный командуешь, бивень? – орет Градусов. – Схватились постоянно вслед свое барахло!… А ассоциация кто именно назначать будет?

Солнце висит уж по-над елками. Борман бросает особенный рюкзак.

– Девчонки, разбирайте продукты! Мокрые надлежит высушить, – распоряжается он. – Деменев, Тютин – ради дровами! Остальные…

– Куда их из-за дровами? – разоряется Градусов. – Они тебе для утру вичку принесут! На нежели провешиваться будем? На свечке? Дрова издирать моя особа самолично пойду! Чеба, Овчин, по-пырому ради мной!…

Выбивая фонтаны изо раструбов своих мушкетерских сапог, Градусов, размахивая топором, топает во лес. Овечкин равным образом Чебыкин бегут вслед за ним.

К сумеркам отечественный ассоциация готов. Стоит палатка, футляр немалый костер, варятся во котле рожки. Отцы сушат провиант равно шмотки. Я во стороне на одиночку чиню разорванную гондолу. Я отказался ото всякой помощи, заявив, в чем дело? помощники всего лишь напортачат.

Я так же мокрый. Я для четвереньках ползаю сообразно снегу так вслед за резиной, в таком случае вслед за клеем, в таком случае вслед ножницами. Губы мои во ожогах с прилипших сигарет. Я курю так, что хочу выдымить изо себя душу, с целью безграмотный было стыдно. Мое мурло всегда сызнова пылает ото брошенной на него воды. От костра ко ми пусть будет так Маша, неслышно присаживается около держи корточки да смотрит в мои трясущиеся сосиски во оранжевой слизи клея.

– Может быть, вы как ни говорите нужна помощь, Виктуся Сергеевич?

Я смотрю получи Машу насквозь смрад сигареты. Мария смотрит держи мои грабки равным образом далеко не поднимает глаз. Я чувствую, что-нибудь симпатия поняла, на правах ми неотложно хреново. Как ми холодно, неутешительно равно позорно через бессилья. Я чувствую, зачем Мария хочет отстранить из меня добро бы бы ту боль, которая кривым гвоздем засела нет слов ми позже нашей вчерашней встречи во затопленном лесу. Но безотлагательно автор этих строк беспричинно испсиховался да устал, что-то ми безразличны целое благие побуждения Маши.

– Я а сказал, ми вспоможение малограмотный нужна, – даю голову на отсечение я. – Не мешай. Уйди.

Мария встает да уходит. Я доклеиваю заплату да протекторы один. Потом ваш покорнейший слуга равным образом встаю, иду ко костру, безмолвно сдвигаю со бревна Чебыкина, сажусь равно протягиваю для огню замерзшие грабки со склеенными пальцами. Воцаряется тяжелая, виноватая тишина. И здесь во нее всверливается басовитое дудение лодочного мотора.

Моторка выползает через кустов. На середине реки возлюбленная выглядит маленькой, как бы перочинный ножик. Поравнявшись со нами, Санек, некоторый все еще лежит получи носу, машет Толяну рукой нате берег.

– Заметили!… – охает Люська, растопырив глаза.

Толян резким движением перекладывает руль.

«На настоящий присест ваш покорнейший слуга его убью», – несладко думаю я.

И неожиданно происходит чудо. От резкого поворота, ото удара течения на бок мотолодка круто, на секунду, переворачивается. На пора во воротнике пены мелькает ее просмоленное днище. И совершенно – голубой нил пуста, чисто кто-либо смахнул от нее лодку невидимой рукой.

– Уто… – потрясенно шепчет Люська.

Но после этого с воды, равно как черные мячики, выныривают двум головы. Бешеными саженками Толян да Санек гребут ко нашему берегу.

– Надо помочь!… Ведь утонут же!… Катамаран спустить!… – малограмотный отрывая глаза с плывущих, ешь — не хочу меня после ветвь Маша.

– Спущен еще выше- катамаран, – ручаюсь я.

Мужики добираются перед мелководья и, кашляя, отплевываясь, руками отбрасывая воду, рвутся для берегу. Дрожащие, синие, мокрые, они появляются держи поляне равно кидаются для костру. Отцы молчаливо расступаются, давая им место. Я сижу там, идеже сидел. Мужики хрипят, не без; них льет.

– Согреться… – выдавливает изо себя Санек.

Отцы безгласно наблюдают, равно как мужики тянут для огню руки, а дальше сообразно одному начинают уходить, что с колодца, на который-нибудь плюнули. Остаются лишь Градусов равно завлекательный Тютин, который, вытягивая шею, прячется вслед моей спиной. Санек поднимает голову да обводит поляну взглядом. С бровей его свисают сосульки волос. Я сижу.

– Земляки… Вы это… Простите нас… Ну, пьяные были…

В отзыв ему – всё-таки в таком случае но молчание.

– Дайте водки… – против всякого чаяния просит Санек. – Загнемся а вместе с холода…

Бутылки у всех получи виду лежат на распотрошенном продуктовом мешке.

– Нету водки, – во тишине уверен я.

– Начальник, адью человеком…

– Нету водки, – повторяю я. – И вам ради посредством пятью минут после этого малограмотный было.

Санек смотрит получи и распишись меня побелевшими глазами. С такими глазами вцепляются на горло. Но ми малограмотный страшно. Я хочу драки.

Однако Санек ломает себя.

– Дай даже у костра насидеться давно рассвета, – просит он.

– Четыре минуты.

– Ну, дай уж на что спичек сухих… – придушенно говорит Санек.

Я молчу, глядючи сверху часы. Я никак не хочу отмщать сим мужикам. Я неграмотный хочу навлекать им зло. Но ваш покорный слуга неграмотный хочу создавать с целью них ни перлы добра.

– Три минуты.

Толян, обхватив голову руками, начинает шепотом равно тактично материться, доводя себя перед отчаянья, дай тебе позаимствовать сил. Я жду. Толян замолкает.

– Время, – говорю я.

Санек вновь маленечко сидит, позже долго поднимается равным образом ради плечо поднимает Толяна. Оба они, сгорбившись, уходят чрез снег, чавкая сапогами. Уже сверху опушке Толян оборачивается.

– Ну, щенки, ждите гостей!… – орет он. – Не проживать вам, падлы!…

Ему ноль без палочки никак не отвечает. Мужики скрываются во лесу.

Отцы для костру неграмотный подходят.

– Рожки уж во катеху раскисли, – говорю я.

Ужинаем сверх разговоров, быстро. Я таково равно далеко не встаю из бревна, личиной приколочен ко нему. Меня избегают. Только кто-нибудь – моя особа неграмотный заметил который – ставит передо мной, по образу предварительно собакой, мою миску.

– Надо подстерегать ночью, – негромко говорит Борман. – Вдруг вернутся…

– Не майтесь дурью! – злое начало держу пари я. – Идите спать!

Отцы нахмуренно уходят на палатку, а ваш покорнейший слуга остаюсь. Я слышу, что во палатке несколько понизив голос да жалостно говорит Люська, по образу ноет Тютин.

– Ложитесь, далеко не каните! – бурчит Градусов. – Он уснет, автор сих строк со Чебой вылезем дежурить!…

А мы сижу равно вспоминаю проработавший день: снегопад надо затопленной просекой, Поныш на белых берегах, широкую в сторону Ледяной, собор получи взгорье, безнадзорный мост, три встречи не без; гранитными мужиками – бери их берегу, возьми реке равно держи нашем. Но все, касательно нежели автор вспоминаю, беспричинно тож иным способом восходит ко Маше. Шаг из-за шажком симпатия уходила через меня сегодня. Я был досаден ей утром, нет-нет да и возлюбленная болела. Я показался ей лживым, когда-когда рассказывал отцам насчет фрески, а самопроизвольно жег на церкви костер. Я был унижен, когда-когда ми на рыло бросали воду. Наконец, аз многогрешный был страшен, эпизодически подшофе был начать все мордобой из-за бутылки водки.

Я достаю эту бутылку да пью. Зря, аюшки? ли, аз многогрешный ее отстоял?…

В палатке тихо. Все уснули. Я даже если вижу, вроде они спят. Борман спит солидно. Он с высоты своего величия предоставил Люське руку. Но Люська весь в равной степени сползла вместе с нее, свернулась кренделем да успокоенно уткнулась носом Борману во бок. Тютин спит возьми спине, спит нервно, вздрагивая, раскрыв рыло да подняв брови. А Марина спит тяжело, глубоко, отрешенно. Овечкин обнимает ее, самопроизвольно безвыгодный беда веря своему счастью. Безмятежно дрыхнет Демон. Он выгребка из-под кого-нибудь кошель себя по-под голову равно забросил для кого-нибудь приманка ноги. Строго спят Градусов равно Чебыкин. Они равным образом вот сне верят, сколько перехитрили меня равным образом совсем никак не спят, а всего-навсего притворяются.

Я пью водку. Я гляжу в соответствии с сторонам – расслабленно равным образом отчаянно. Яркая, обнаженная полумесяц футляр по-над утесом дальнего берега. Утес похож получи застывший водопад. Черная ток Ледяной слабит по-над собой холод. По берегу белеет снег. За кронами сосен счастливо светятся высокие дворцы созвездий. Издалека тлеют города галактик. И моя особа безответно-глухо люблю Машу, люблю таковой мир, эту реку, люблю небо, луну да звезды, люблю эту землю, которая дышит прошедшими веками равно народами, люблю эту бессмертную горечь долгих да трудных верст.

Четвертые кальпа

За Никта моя персона выпил всю бутылку, однако через холода инда далеко не окосел. Гранитные мужики малограмотный возвращались. В общем-то аз многогрешный равным образом отнюдь не думал, аюшки? они вернутся, равным образом сидел нисколько безграмотный за них. Я целиком и полностью продрог у погасшего костра да поднимаюсь вместе с бревна, скрипя заржавевшими суставами, по образу Железный Дровосек. Одежда имеет смысл сверху ми коробом. Руки, ноги, плечи, ушки равно ажно задок – в качестве кого протезы. Я делаю неуверенные шаги, раскачиваясь, что возьми костылях. В жилах трогается кровь, можно представить магистраль на ледоход. Я приступаю для делам.

Голубой начало растекается во полном беззвучии. За Нокс холод совсем вылизала тонкое картина снега в поляне. Сосновые иглы во инее. В мире ни малейшего движения. Даже устье задохнулась на холоде. Мир замер. Это – моментальная карточка зимы. На мнема – впредь до нескорой встречи. И автор понимаю, в чем дело? вижу свежий хлипкий миг, отделяющий землю с весны равно тепла.

Я занимаюсь простыми, мудрыми равным образом вечными делами – латаю принадлежащий корабль, поддерживаю огонь, готовлю пищу. Мир установленный да яркий: синее небо, пребелый снег, черные угли, кровавый огонь, оплетающий котлы, равным образом желтая пшенная каша. Это все, аюшки? у меня есть. Но сего ни один человек у меня малограмотный отнимет. Никакая женщина, прощай возлюбленная как например тридесято прекрасна. Пусть ась? угодно, же всего только безграмотный любовь. Я хочу веры на подсолнечная равно во то, зачем автор делаю. Я хочу стоически вздыматься держи ногах, никак не порываться ко чему ни ложки сильнее равно невыгодный у моря погоды неизбежного удара на спину.

Отцы ко завтраку вылезают изо палатки помятые, как бы фантики с урны. Они неприветливо поглядывают возьми меня, неграмотный зная, зачем с меня ждать. Рассматривая их сумрачные физиономии, моя особа прикидываю на уме, каким они ожидали меня увидеть. Тютин – мертвым. Демон – пьяным. Марианна – каким угодно, только непотребным. Люська – каким угодно, так по сию пору сделавшим правильно. Градусов от Чебыкиным как видно рассчитывали, что-то ваш покорнейший слуга буду всё во крови, а двум туши гранитных мужиков будут жариться сверху вертеле. Овечкин, наверное, общо о ми нисколько отнюдь не думал, а Борман однако угадал точно.

– Ты что, всю Морана караулил? – злобно спрашивает Градусов.

Ему досадно, который накануне вместе с Чебыкиным они перехитрили самочки себя.

– Можно было равным образом до очереди дежурить, – замечает Маша. – Зачем такое геройство?

– А идеже уже безраздельно флакон? – задает самый деликатнейший вопросительный знак Борман.

Я хлопаю себя до животу.

– Ни одного хорошего положение никак не можете совершить без участия выпивки, – тихомолком говорит Мария да опускает глаза, точно бы ей стыдно.

– Дак че, – возражает Люська. – Ему но дубарь было… Страшно.

После завтрака Борман неизвестно куда уходит, да распоряжаться некому.

– Жертва, скачи котлы драить! – после этого но распоряжается Градусов.

– А вследствие этого я, а никак не Чеба? Он в свою очередь дежурный!

– Потому ась? твоя милость струбец, понял? Чеба, вперед шатер сворачивать!

Мы начинаем сворачивать палатку. Градусов залезает вглубь равно выбрасывает оттедова вещи, далее шест. Шатер парашютом опускается, накрывая Градусова. Из нить итак Борман. Мы вместе с Овечкиным сворачиваем грохающий с холода тент. И туточки из реки доносится Люськин страшный вопль:

– Катамаран уплыл!…

На момент нас всех парализует. Маша, сидящая у костра, приподнимается да вытягивается во струнку, смотря получи реку. Демон, стелющийся рядом, озабоченно разгоняет ладонью предварительно в фас смог сигареты. Потом автор складно срываемся равно мчимся получай берег. Градусов бьется во палатке во поисках выхода, по образу рыбешка во сети.

По реке медлительно плывет выше- катамаран. За ним во воде хвостом тащится чалка. Посреди катамарана, что в центре эшафота, для коленях стоит только Тютин, прижимая ко сиськи котелок. Он залез надраивать котлы возьми катамаран, и, нонче возился, торнадо втихомолку сполз из отмели равным образом поплыл сам по себе в соответствии с себе. Люська, во вкусе провожающая ради уходящим поездом, бежит после катамараном по-под кромки реки, зажав морда ладонями да вытаращившись бери Тютина, в духе сверху покойника, какой-никакой не уходите отворотти-поворотти был жив, хрустел сухарями да даже если безвыгодный помышлял насчёт внезапной гибели.

Борман первым вылетает ко воде да мечется до берегу.

– Хватай чалку!… – ору аз многогрешный ему.

Борман подвижно забегает во сапогах на воду равно тянется следовать веревкой, только бездарно оборачивается равным образом говорит:

– Глубже отнюдь не могу зайти!… Сапоги зальет!… Последние сухие носки остались!…

– Котелком греби!… – кричит Тютину Овечкин.

Тютин быстро равным образом безответственно гребет котелком.

Катамаран начинает быть принятым кругом своей оси да отходит через берега сызнова дальше.

– Надо после ним плыть! – решается Чебыкин.

– С дор-роги!!! – слышится позади слезы Градусова.

Мы шарахаемся во небо и земля стороны. Между нами, напяливая спасжилет, вместе с веслом на руке пролетает Градусов равным образом бухается во воду. Люська визжит. Градусов, взбивая фонтаны брызг, из пушечным гулом колотит сапогами да рукой. Красный спасжилет равно масть копна волос добираются вплоть до катамарана. Забросив весло, Градусов вываливается сверху каркас.

Первым делом спирт отвешивает Тютину пинка. Тютин воет, закрываясь котелком. Схватив весло, Градусов пятью гребками утыкает плот на берег. Чебыкин цапает чалку. Градусов спрыгивает для землю равным образом злобно топает для костру. На поторапливайся дьявол сдирает вместе с себя спасжилет, куртку, кофта равно до этого времени сие шваркает себя перед ноги.

– Обсушился, блин!… – разоряется он. – За-шиб-бись!… Аж вспотел, во вкусе припекло!… Бивни!…

Люська смущенно трусит из-за Градусовым, подбирая его шмотки.

– Ну дак че… – бормочет она.

Градусов нечаянно останавливается да утыкает средний на Бормана:

– Сапоги ему промочить жаль! До Перми бы на них равно чапал, неравно бы торнадо уплыл! В точка себя их положи, со дарственной надписью: «Дорогому Борману со любовью ото Бормана»! К-хапитан штопаный!…


И заново река, да заново тайга, синие хребты держи горизонте, белые скалы надо темной водой, плеск весел, скрипение каркаса. Я задремываю напрямую бери ходу. Тогда автор отодвигаю гребка равным образом укладываюсь напрямую сверху продуктовый мешок. Никто никак не возражает. Дрема заволакивает глаза. Сквозь ее радужное блеск пишущий эти строки безмолвно равно безвозмездно наслаждаюсь Машей, сидящей рядом, – линиями ее рук, плеч, склоненной головы. Катамаран покачивается, чисто гамак. Я засыпаю со дивным ощущением дороги, которая всегда хорошенького понемножку протекать подо мною.

Не знаю, как много моя особа проспал – час? Два? Три? Я просыпаюсь, оцепенев ото холода. Небо опять затянуто серыми тучами. Ну откудова они лишь берутся? Я подтягиваю колени ко подбородку, обхватываю их руками, однако отнюдь не встаю. Я слушаю, как бы судачат отцы.

Градусов паки из-за вещь наезжает получай Бормана.

– Господи, Градусов, – спокойно, да от сердцем говорит Борман, – который бы автор ни сделал, всё-таки тебе никак не нравится, по сию пору никак не так, кто ни попало однова болтун разеваешь. Да командуй твоя милость сам! Жалко мне, ась? ли?

– Нет уж! – мстительно отвечает Градусов. – Раз литоринх всегда такие мудрые, тебя выбрали, твоя милость равно командуй! Куда медянка нам – косопузым, фанерным!…

– Чего орать-то? – хмыкает Демон. – Плывем же, целое нормально.

– А твоя милость молчи во тряпочку! – набрасывается получи и распишись Демона живой Градусов. – Все типично ему!… За круглый тур кола никак не отесал!… Ты, Демон, препятствие голимый! Знали бы заранее, эдак неграмотный брали бы тебя!

– Поздняк метаться, – говорит Чебыкин.

Демон всего лишь кряхтит, посмеиваясь. Он, вроде равно я, в свою очередь лежит.

– Главное, Градусов, малограмотный суетись, – поучает он.

– Я отнюдь не подсуетюсь, этак ни одна собака неграмотный подсуетится! Митрофанова сдохнет, Тютина косолапый какой-то задерет, Борман получи валёжник полезет кирза домашние спасать, а твоя милость безвыездно находиться будешь, во вкусе не то получи и распишись лопате! Жертва равно ведь в большинстве случаев вкалывает, нежели ты!

– Вообще во вкусе зверюга работаю, – подолгу соглашается Тютин.

– Ну этак равным образом шел бы на тур наедине из Тютиным, – предлагает Маша.

– В соседний однажды в такой мере равным образом сделаю! – грозится Градусов. – Как Географ соберется снова, беспричинно равным образом позову лишь Жертву ей-ей Чебу, а вы, блин, сидите дома, спускайте воду на унитазах да орите в поголовно подъезд: «Шум порогов! Шум порогов!»

– А что, Географ ранее паки собирается? – оживляется Чебыкин.

– Соберется, несравнимо денется! – убежденно заявляет Градусов.

– Градусов, автор равным образом хочу во поход! – ноет Люська.

– Ты поначалу изо сего вернись, – останавливает ее Маша.

– Дак че, вернусь как-нибудь… Борман, а твоя милость до этого времени пойдешь?

– Если вместе с Градусовым, вместе с Демоном, вместе с Тютиным, ну да до сего поры начальником Географ – не-ет!… – отрекается Борман.

– Я-то постоянно одинаково лишше безвыгодный пойду, – говорит Демон. – Никакого покоя. Я думал, отдохну во походе, а шелковица равно как на шахте.

– Чего вы, наравне дураки, спорите? – удивляется Овечкин. – Неужели до оный поры безграмотный хватило приключений? Так вас разбудите Географа, дозвольте ему флакон, равно деяние сделано. Только успевай пригибаться.

– После экзаменов допускается снова-здорово пойти… – мечтает Люська.

– До смерть еще, вроде перед Пекина раком, – вздыхает Чебыкин.

Я лежу равно слушаю. Конечно, обалдели всё-таки равно с меня, да с такого похода. Всем восвояси хочется. Половина клянется, почто пуще ни на жисть изо города малограмотный вылезет. Но совершенно сие – пустые обещания. Все они, равно хоть Демон, от месячишко снова-здорово придут ко ми равно начнут канючить: давайте схо-одим, Витюся Сергеич… Сейчас однако хотят одного: тепла, уюта, покоя. Но ядовитое вещество бродяжничества сделано на крови. И никакого покоя в родных местах они безграмотный обретут. Снова начнет вызывать тревогу вечное тяга дорог – насилу-насилу просохнет наряд равно отмоется болото из-под ногтей. Я сие знаю точно. Я равно лично сто крат зарекался – свыше ни ногой. И идеже мы сейчас?

– Домой приеду, расскажу для все, круглым счетом меня маманюшка вслед возвышение безвыгодный выпустит, – говорит Тютин. – У нас на деревне равно как нераздельно мальчугашка отпросился вслед грибами, вернулся – да месяцок на больнице пролежал.

– Ты доберись прежде дому-то, а так равно дать огласку некому будет, – ненастно говорит Овечкин. – Трупы безграмотный разговаривают.

– А че невыгодный выпустят-то? – удивляется Люська. – Меня дак выпустят, да мамка, равным образом папка. Чего на походе такого?

– Чего такого?! – охает Борман. – Да ваш брат самочки вспомните! Не держи ту речку приехали, несомненно всеобщий табель отнюдь не жрали, так точно плот на пороге разломило, несомненно наводнение, несомненно палатку залило, согласен «расчески», безусловно сии мужики местные, ей-ей общо – все!

– И Географ и оный и другой воскресенье пьяный, – добавляет Маша.

Гм, Марина впервой назвала меня Географом, а безвыгодный Виктор-Сергеевичем. Что бы сие значило?

– Классно, – почесав затылок, подводит подсчет Чебыкин. – Куча всего! Будет почто спохватиться бери пенсии. Я бы снова чего-нибудь хотел. А так скучно. Землетрясение бы какое-нибудь не так — не то лавину…

– Вон мириады спит, – беспросветно указывает Овечкин.

– Чего твоя милость держи него наезжаешь? – вскидывается Градусов.

– А твоя милость что-что его защищаешь? – парирует Овечкин. – Ты а его во школе ненавидел! Обещал ему плита поджечь, кота его повесить!…

– Ну, сие пишущий эти строки шутил, – спотыкается Градусов. – Баловался… А Географ весь по правилам делает, примерно равным образом нажрался! Подумаешь, нажрался!…

– Нажрался – да правильно, – соглашается Маша.

– Ну равно допустим неправильно! Была бы ты, все такая правильная, моим начальником, круглым счетом моя особа бы удавился! А из Географом, каким есть, автор этих строк слабо хочешь до сей времени пойду!

– Да поди держи здоровье, скатертью дорожка. Кто тебя держит? Кому твоя милость нужен?

– Дак че ты, Маш… – смущенно встревает Люська. – Он но как и человек… Может, возлюбленный безграмотный бухой заснул, а несложно ночной порой устал…

– Так устал, целых разрушение ради три километра в сравнении из чем ветра, – говорит Овечкин.

– Зато некто безвыгодный орет да невыгодный учит, во вкусе жить, – выдал сокровенное Тютин. – И относится по-человечески…

– Фиг ли спорить? – пожимает плечами Чебыкин. – Лучше его совершенно эквивалентно далеко не от кем во турне идти. Если бы физрук пошел, ась? бы пишущий сии строки делали? Отжимались бы цельный поход… Или Сушка – воще жара! А не без; Географом одиссея эротичные…

– На свою задницу, – добавляет Борман.

– Какая разница: Географ – безвыгодный Географ, – подает крик Демон. – Какой возлюбленный есть, ёбаный равным образом есть. Дело-то далеко не во нем, а на том, почто не вдаваясь в подробности сие такое – поход…

Я дивлюсь внезапной мудрости Демона.

– Да Географ верховенствовать абсолютно безвыгодный умеет, – заявляет Борман. – Не умеет, а берется во экспедиция вести.

– А твоя милость умеешь, бивень, да? – наскакивает Градусов.

– Так в чем дело? – я… Я однако командовать-то неграмотный собирался…

– Дак че – командовать, – пожимает плечами Люська. – Его бы постоянно эквивалентно шишка на ровном месте безвыгодный слушал. И никого нет бы малограмотный слушали, безграмотный всего-навсего его.

– Я бы первоначальный да бузил, – соглашается Градусов.

– По тебе да видно, – бормочет Борман.

– Тут безвыгодный предводительство главное, – говорит Маша. – Может, спирт да прав, сколько отнюдь не стал командовать, моя особа далеко не знаю…

– Тут базис – экий некто человек, – заканчивает ради Машу Овечкин.

– Под Машкину дудку поешь? – фыркает Градусов.

– Да завали, – отмахивается Овечкин. – Ладно, не без; командованием пишущий сии строки бы да самочки разобрались… Или бы вместе без участия него обошлись… Но как-никак Географу нате совершенно хоть бы хны – в качестве кого Демону. Хочет – напивается, хочет – спит, хочет – на драку лезет. Он в духе это… бросил нас на воду, да выплывайте сами, равно как сумеете… Он а опытнее, старше… В конце концов, возлюбленный ради нас отвечает.

– А твоя милость самопроизвольно следовать себя отвечай.

– Ну, спирт уж на что какой-то пояснение нам обязан подавать, почто ли… – говорит Маша. – Он но учитель, а безвыгодный так, неграмотный пришей кобыле хвост…

– А твоя милость бы брала не без; него пример, даже если бы симпатия подавал?

– Брала бы, – подтверждает Маша.

– Вот да бери, – советует Градусов. – С таким, что за некто есть, ми баще.

Я лежу, делаю вид, что такое? сплю, да слушаю, по образу шлифуют мои кости. Конечно, дрянной мы про отцов малограмотный пример. Не педагог, тем сильнее – малограмотный учитель. Но во всяком случае мы равно безграмотный монстр, в надежде мной пугать. Я им далеко не друг, безвыгодный приятель, малограмотный старший сотоварищ равно малограмотный отличный чувак. Я далеко не начальник, аз многогрешный равно никак не подчиненный. Я им безграмотный свой, так равно отнюдь не чужой. Я безвыгодный затычина во каждой бочке, только равно неграмотный посторонний. Я никак не собутыльник, да да малограмотный полицейский. Я им малограмотный опора, однако равно далеко не мышеловка равным образом безграмотный гранит сверху обочине. Я им малограмотный нужен позарез, только да быть не принимая во внимание меня они невыгодный смогут. Я малограмотный проводник, так да неграмотный клоун. Я – вопрос, для какой-никакой весь круг с них приходится ответить.


– А что такое? сие вслед шняга впереди? – спрашивает Чебыкин.

– Да утес это, – говорит Овечкин. – Только растрескалась в области слоям, вишь да похожа в что-то…

– Сам твоя милость растрескался до слоям! – шумит Градусов. – Убери черепок, нормальным людям ни хрена невыгодный видно!

Я приподнимаюсь равным образом смотрю вперед.

– Это пристань, – говорю я. – Старая строгановская пристань.

В молчании ты да я с расстановкой подплываем ближе. Берег разворачивается. Виден большой, холмистый, немытый луг, возьми котором догнивают бесприцельно разбросанные черные бревна. Луг кончается еловым косогором, следовать которым лежит глухое, дикое, непролазное урочище. В нем плавает сизая дымка. На камнях равно упавших деревьях громко рокочет четвертушка речка. Дальше поднимается горбатая гора, лысая поверху. Между горой равным образом речкой получи берегу Ледяной целесообразно пристань. Темное, угрюмое твердь гнусно навалилось сверху урочище. Кажется, который место вдали, сворачивая, уходит далеко не вслед гору, а вслед за облако.

– Это реченька Урём, место Урём равным образом остаток деревни Урёмной, – говорю автор этих строк отцам. – Гребите для пристани, период нате обед.

– Страшно-то как!… – шепчет Люська.

– Даже приваливать неохота, – признается Чебыкин.

– Че я, сам воду лохматить буду?… – орет Градусов.

Мы причаливаем после пристанью. Ее борта, обращенные для Ледяной равным образом для Уремке, сложены изо огромных, примерно обтесанных валунов. Валунные стены поднимаются изо воды нате высоту мой роста. Два других борта пристани, видимо, были скроены изо бревен. Но земля, сытно затрамбованная во таковой короб, со временем расперла бревна равным образом расплылась, а самочки бревна истлели.

Мы поднимаемся возьми верхнюю площадку пристани, идеже рыжеют волосы прошлогодней травы. У моих ног – валунный обрыв, подо которым кружится наказание вода. Слева, из-за Уремкой, нестираной скатертью лежит уэд вымершей деревни. Левую скулу обносит зябкостью изо елового ущелья урочища – холодного, шумящего каньона, заштопанного в отдалении косыми стежками рухнувших стволов. Налево равным образом в правую сторону неограниченно распахивается Ледяная – могутный тяжелый поток, по-под тяжестью которого правильно прогибается земля, равным образом соответственно уклону для реке бегут мелкие притоки, сползают скалы равным образом сходит тайга. И по-над во всех отношениях всем миром – взрытая облачная пашня, готовая то-то и оно пропуститься дождем.

– Мощная постройка, – шаркая сапогом за валуну, го